Жульен

1 глава

Утро в нашем доме всегда пахло одинаково: свежезаваренным кофе мамы, морским бризом, пробивающимся сквозь распахнутые окна террасы, и едва уловимым, странным ароматом, который исходил от папы — чем-то похожим на запах воздуха перед сильной грозой.

— Манон, дорогая, ты опоздаешь! — мелодичный голос мамы Хлои донесся снизу.

Я бросила последний взгляд в зеркало. В свои семнадцать я казалась себе слишком обычной для этой ослепительной семьи, но мама всегда говорила, что я — её «тихая гавань». Она подошла ко мне, когда я спускалась, и поправила воротник моей школьной блузки. Её глаза светились такой бесконечной нежностью, что у меня внутри всегда разливалось тепло.

Она была моим щитом, моей связью с миром, где всё было правильно и безопасно.

— Папа уже ждет в машине, — улыбнулась она, поцеловав меня в лоб.

Отец сидел на заднем сиденье своего черного внедорожника, просматривая какие-то документы. Когда я села рядом, он тут же отложил их. Лео. Мой папа. Для всего мира он был холодным и неприступным титаном, но со мной... со мной он был другим. Он медленно наклонил голову набок, изучая мое лицо с какой-то странной, почти религиозной преданностью.

— Готова к последним школьным битвам, Манон? — спросил он, и его губы тронула мягкая улыбка. Он протянул руку и осторожно, будто я была сделана из тончайшего фарфора, убрал прядь волос с моего лица. — Помни, если кто-то посмеет тебя расстроить...

— Папа, — я засмеялась, перебивая его, — это просто школа, а не поле боя.

Он хмыкнул, и в его золотистых глазах на мгновение вспыхнуло что-то дикое, но оно тут же погасло, сменившись теплотой. Я знала, что он занимается чем-то важным и сложным — какими-то «делами империи», как иногда шутил Адриан, — но родители делали всё, чтобы этот шумный мир оставался за пределами нашей кованой ограды.

У ворот школы меня уже ждала Инес. Она подбежала, размахивая какими-то брошюрами, её кудри смешно подпрыгивали на ходу.

— Манон! Ты видела? Списки на поступление обновили! — она схватила меня за руку, увлекая вглубь школьного двора. — Мы поедем в Париж, представляешь? Свобода, кафе, новые лица... Никаких телохранителей на каждом углу!

Я обернулась. Черная машина отца всё еще стояла у ворот. Я знала, что он смотрит мне вслед.

Весь день пролетел как в тумане: лекции, обсуждение выпускного бала, смех Инес. Моя жизнь была похожа на прекрасный сон. У меня были лучшие родители на свете, которые любили меня так сильно, будто я была их единственным сокровищем. У меня был добрый Адриан, который всегда оставлял мне лишнее пирожное, и Жюльен...

Жюльен был единственным пятном на этой светлой картине. Мой старший брат. Когда я вернулась из школы, он стоял в холле, переговариваясь с кем-то из людей отца. Заметив меня, он замолчал. Его взгляд, такой же золотой, как у папы, но лишенный той приобретенной мягкости, медленно скользнул по мне.

— Пришла, маленькая, фарфоровая куколка? — протянул он. В его голосе всегда слышалось что-то, от чего у меня по спине пробегал холодок. — Наслаждайся своим солнцем, пока оно не зашло.

Я только качала головой. Жюльен всегда был странным, дерганым и злым, но мама говорила, что это просто «трудный возраст». Я верила ей.

Я верила всем в этом доме.

Вечером мы все вместе ужинали. Папа рассказывал смешные истории из своих поездок, мама смеялась, а я думала о том, как мне повезло. Я была Манон — любимой дочерью, окруженной заботой и гармонией. Я еще не знала, что за стенами нашей идиллии Жюльен уже начал свою игру, и что правда о моем появлении в этой семье — это бомба с часовым механизмом, которую папа так отчаянно пытался обезвредить.

Жюльен никогда не заходил в мою комнату просто так. Но сегодня вечером, когда я сидела за учебником истории, дверь бесшумно приоткрылась. Я не услышала шагов — он двигался как тень, плавно и абсолютно бесшумно.

Я почувствовала его присутствие раньше, чем увидела. Воздух в комнате будто стал гуще. Жюльен не остановился у двери. Он подошел со спины и встал так близко, что я почувствовала кожей исходящий от него жар, смешанный с запахом холодного мятного парфюма.

— Всё учишься, Фарфоровая? — его голос прозвучал низко, почти у самого моего уха.

Я вздрогнула и выронила ручку. Жюльен медленно наклонился, его плечо коснулось моего, но он не поднял ручку. Вместо этого он медленно провел указательным пальцем по моей ключице, едва касаясь кожи, будто проверял, настоящая ли я. Его движения были текучими, гипнотическими.

— Жюльен, ты меня напугал, — выдохнула я, пытаясь отодвинуться, но он заблокировал меня, положив руки на спинку моего стула.

Он не кусал губы. Вместо этого Жюльен сделал нечто более странное: он медленно слизнул несуществующую пылинку со своего большого пальца и прижал его к моей шее, прямо там, где пульсировала жилка. Его взгляд, золотой и абсолютно пустой, был прикован к моему лицу.

— Папа так старательно оберегает тебя от грязи этого мира, — прошептал он, и его пальцы медленно зарылись в мои волосы на затылке, не дергая, а просто сжимая их в тугой узел. — Он хочет, чтобы ты верила, будто мы — святая семья. Но ты ведь чувствуешь, да? Чувствуешь, что в этом доме даже стены пропитаны ложью.

— О чем ты говоришь? Родители любят нас, — я постаралась, чтобы голос не дрожал, но Жюльен лишь медленно наклонил голову набок, и в его глазах вспыхнул опасный, почти голодный интерес.

Он не улыбался. Он медленно облизнул свои зубы, проводя кончиком языка по клыкам, и этот жест был настолько интимным и жутким одновременно, что у меня перехватило дыхание.

— Любовь — это просто слово, которым они прикрывают свои грехи, — Жюльен наклонился еще ниже, так что его дыхание коснулось моих губ. — Ты живешь в стеклянном шаре, Манон. Но стекло очень легко бьется. Хочешь увидеть, что за ним?

2 глава

Мама встретила нас в холле. Она выглядела такой спокойной, такой... чистой. На ней был мягкий домашний кардиган, а в руках она держала книгу. Когда мы вошли, она улыбнулась своей теплой, сияющей улыбкой, от которой мне всегда становилось так уютно.

— О, вы уже вернулись? — она подошла и поцеловала меня в щеку. — Как кино, Манон? Инес не слишком болтала во время сеанса?

Я застыла. Горло сдавило спазмом. Перед глазами всё еще стояла картина: папа, нож и тот несчастный человек на стуле. Запах металла и сырости словно въелся в мою кожу. Мне хотелось упасть к её ногам, расплакаться и закричать: «Мама, ты знаешь?! Ты видела?!», но слова застряли.

Жюльен сделал шаг вперед. Он по-хозяйски положил руку мне на плечо, и я почувствовала, как его пальцы медленно, почти неощутимо сжались, передавая мне холод своего спокойствия. Это был безмолвный приказ.

— Кино было... поучительным, мам, — голос Жюльена был ровным и вкрадчивым. Он медленно облизнул зубы, глядя на маму, а затем перевел взгляд на меня. — Правда, Фарфоровая? Манон даже прослезилась в конце. Слишком впечатлительная.

Мама нахмурилась, вглядываясь в мое бледное лицо.

— Дорогая, ты в порядке? Ты совсем белая.

— Я... да, мам. Просто голова разболелась, — я выдавила из себя подобие улыбки, чувствуя, как внутри меня что-то безвозвратно трескается. — Я пойду к себе.

— Иди, милая. Я попрошу Джея принести тебе чай с мятой, — мама ласково погладила меня по руке.

Я бросилась вверх по лестнице, не оглядываясь. Забежав в свою комнату, я заперла дверь на замок и привалилась к ней спиной, тяжело дыша. Весь мой мир — этот прекрасный розовый замок — оказался склепом, выстроенным на костях.

Но тишина длилась недолго. В дверь не постучали — я просто услышала, как замок щелкнул с той стороны. У Жюльена были ключи от всех комнат.

Он вошел медленно. В комнате было темно, только свет луны падал на пол. Жюльен не включал лампу. Он подошел ко мне, заставляя меня вжаться в дверь. Его харизма давила на меня, лишая воли.

— Ты молодец, — прошептал он. Он медленно наклонил голову набок, и в полумраке его глаза блеснули золотом. — Ложь — это фундамент нашего дома. Теперь ты одна из нас.

Он подошел вплотную. Я чувствовала его мятное дыхание. Жюльен медленно провел кончиком языка по своей верхней губе, а затем его рука поднялась и медленно, с каким-то странным исследованием, скользнула по моему лицу, заставляя меня зажмуриться. Его пальцы были сухими и горячими.

— Не бойся, — он медленно прижался своим носом к моему виску и глубоко вдохнул, словно запоминал мой запах. — Папа и мама любят тебя... в своей манере. Но они никогда не поймут, каково это — видеть всё без фильтров.

— Почему ты такой? — прошептала я, открыв глаза. — Почему тебе нравится причинять мне боль этой правдой?

Жюльен замер. Его взгляд стал тяжелым. Он не ответил. Вместо этого он медленно и с характерным хрустом вытянул свои длинные пальцы, глядя прямо мне в губы. Его тянуло ко мне, я видела это, но это не была та любовь, о которой писали в книгах. Это было что-то темное, собственническое, необъяснимое.

— Я не причиняю тебе боль, Фарфоровая, — он наклонился так низко, что наши губы почти соприкоснулись. — Я просто снимаю с тебя защитную пленку. Без неё ты станешь... настоящей.

Он развернулся и ушел, оставив дверь приоткрытой. Я осталась стоять в темноте, понимая, что завтра утром, когда папа вернется и снова захочет поцеловать меня в лоб, я уже не смогу закрыть глаза. Моя гармония умерла сегодня в том подвале, и Жюльен был тем, кто нанес последний удар.

На следующее утро я проснулась с ощущением, что всё, что произошло вчера — лишь кошмар. Но стоило мне спуститься в столовую, как реальность ударила меня под дых.

Папа уже вернулся. Он сидел во главе стола в белоснежной рубашке, его волосы были аккуратно зачёсаны, а на лице играла та самая спокойная, любящая улыбка. Рядом с ним сидел Жюльен.

Я замерла в дверях, глядя на брата. Он был... другим. В его позе не было той хищной расслабленности, с которой он прижимал меня к двери вчера ночью. Он вежливо передал маме тосты, что-то весело обсуждая с отцом.

— Жюльен, ты молодец, что присмотрел за сестрой вчера, — сказал папа, и его голос был таким тёплым, что мне стало физически дурно. Он посмотрел на сына с гордостью. — Я ценю, что ты становишься ответственным.

— Ну что ты, пап, — Жюльен улыбнулся — мягко, почти искренне. В его глазах не было и капли золотого льда. — Манон было немного грустно без тебя, я просто постарался её развлечь. Мы отлично провели время, правда, сестрёнка?

Он повернулся ко мне. На глазах у родителей это был идеальный старший брат, заботливый и надежный. Но когда его взгляд на долю секунды задержался на мне, я увидела, как он медленно и незаметно для других облизнул свои верхние зубы, и в этом жесте промелькнула вся та тьма, которую он прятал за маской «хорошего сына».

Меня затрясло. Эта двуличность пугала больше, чем нож в руках отца.

— Манон, ты чего застыла? Садись, остынет, — мама ласково потянула меня за руку к стулу.

Я села напротив Жюльена. Весь завтрак я наблюдала за этим представлением. Он шутил, спрашивал Адриана о его новых рисунках, помогал маме. Он был идеальным. Но когда папа отвлекся на телефонный звонок, а мама вышла за кофе, Жюльен мгновенно изменился.

Его лицо застыло, став каменным. Он медленно наклонил голову набок, глядя на то, как дрожат мои пальцы, сжимающие вилку. Он не сказал ни слова утешения. Наоборот, он медленно провел кончиком языка по своей внутренней стороне щеки, и его взгляд стал холодным, как у рептилии. Он смотрел на меня так, будто я была скучным насекомым, которое он только что препарировал.

3 глава

Машина летела по шоссе, разрезая густые сумерки. В салоне пахло дорогой кожей и тем самым мятным парфюмом Жюльена, который теперь казался мне запахом опасности. Он вел машину одной рукой, расслабленно откинувшись на сиденье, но я видела, как напряжена его челюсть.

— Ты думаешь, отец вечен, Манон? — внезапно нарушил тишину его голос. Он был тихим, но в нем вибрировала какая-то новая, пугающая мощь.

Я прижалась к двери, стараясь быть как можно дальше от него.

— Я просто хочу, чтобы всё это оказалось сном, Жюльен. Зачем ты втянул меня в это?

Жюльен коротко рассмеялся — холодный, сухой звук. Он медленно облизнул зубы и на мгновение убрал руку с руля, чтобы медленно, с хрустом вытянуть свои длинные пальцы.

— Потому что скоро всё изменится, — он мельком взглянул на меня, и в его золотых глазах вспыхнул тот самый голодный блеск. — Отец стареет. Его «доброта», которой он так кичится перед мамой, делает его уязвимым. Клиники в Швейцарии не вылечили его, они просто научили его прятаться. А я... я не хочу прятаться.

Он резко сбросил скорость и плавно перестроился в крайний ряд, замедляясь. Жюльен повернул голову ко мне, и его харизма буквально придавила меня к креслу.

— Когда я займу его место — а это случится скоро, Фарфоровая, — мне нужен будет кто-то, кому я смогу доверять. Не эти псы в черных костюмах, которые предадут за лишнюю пачку купюр. Мне нужна ты.

Я задохнулась от возмущения.

— Ты хочешь, чтобы я стала... как ты? Чтобы я смотрела на пытки и молчала?

Жюльен медленно наклонил голову набок, изучая мою реакцию с пугающим любопытством. Он протянул руку и медленно провел кончиком указательного пальца по моей щеке, спускаясь к шее. Его прикосновение было обжигающим.

— Нет, — прошептал он, и его голос стал вкрадчивым. — Мне не нужен еще один палач. Мне нужен мой свет. Мой символ чистоты, который будет ждать меня в этом проклятом доме, зная всё и принимая меня любым. Ты будешь моей правой рукой, Манон. Моей совестью, которую я буду держать взаперти.

Он медленно провел кончиком языка по своей верхней губе, не сводя взгляда с моих губ.

— Ты будешь единственной, кто увидит монстра и не убежит. Потому что тебе некуда бежать. Ты уже пропиталась этим миром. Ты видела кровь и промолчала за завтраком. Ты уже предала их всех ради меня.

— Я не предавала! — выдохнула я, но мой голос дрогнул.

Жюльен снова нажал на газ.

— О, еще как предала. И тебе это нравится, признайся. Это пугает тебя, но и тянет. Ты — часть моей пустоты, Манон. Мы с тобой сделаны из одного теста, просто в тебя добавили немного больше сахара.

Он медленно слизнул несуществующую каплю со своего большого пальца, глядя на дорогу.

— Дома веди себя как обычно. Улыбайся папе, целуй маму. Но помни: теперь ты принадлежишь не им. Ты принадлежишь нашему общему секрету. И мне.

Я смотрела в окно на мелькающие огни и понимала, что он прав. Он методично отрезает мне все пути к отступлению, превращая мою жизнь в свою собственную игру.

Когда мы подъехали к дому, Жюльен не спешил выходить. Он заглушил мотор, и в салоне воцарилась тяжелая, липкая тишина. Он повернулся ко мне, и я увидела, как он достает из бардачка небольшую бархатную коробочку глубокого изумрудного цвета.

— Твоя новая жизнь требует соответствующих атрибутов, Фарфоровая, — негромко произнес он.

Он открыл коробочку. На черном шелке лежал тонкий золотой чокер, усыпанный мелкими, как пыль, бриллиантами, а в центре сверкал чистейший сапфир, похожий на каплю застывшей ночной воды. Это не было похоже на милые подарки отца. Это украшение выглядело как изысканный ошейник.

— Жюльен, я не могу это принять... — начала я, но он проигнорировал мои слова.

Он медленно наклонился ко мне, сокращая расстояние до минимума. Его харизма обволакивала, не давая пошевелиться. Жюльен достал цепочку и, приподняв мои волосы, медленно застегнул замок у меня на шее. Его холодные пальцы намеренно долго касались моей кожи, заставляя меня вздрагивать.

— Теперь все будут знать, чья ты, — прошептал он, и я почувствовала, как он медленно слизнул невидимую каплю со своего большого пальца, прежде чем провести им по моей ключице.

Мы вошли в гостиную вместе. Родители и Адриан уже были там. Мама Хлоя, увидев нас, отложила книгу и улыбнулась, но её взгляд тут же зацепился за блеск на моей шее.

— О боже, Манон, какая красота! — воскликнула она, подходя ближе. — Это... это подарок?

Папа Лео поднял глаза от планшета. Он медленно наклонил голову набок, изучая украшение на моей шее с той самой пронзительной внимательностью, которая всегда пугала окружающих. В его взгляде промелькнуло одобрение, смешанное с легким подозрением.

— Решил побаловать сестру, Жюльен? — спросил папа, и его голос был спокойным, но в нем слышался металл.

— Да, пап, — Жюльен подошел ко мне со спины и по-хозяйски положил руки мне на плечи. — Увидел его в витрине и сразу подумал, что оно идеально подчеркнет хрупкость нашей Манон. Ей нужно привыкать к дорогим вещам. Она ведь уже взрослая.

Жюльен медленно облизнул зубы, глядя прямо на отца. Это был вызов, замаскированный под сыновнюю заботливость. Я чувствовала, как под его ладонями мое тело превращается в камень. Камень на шее казался невыносимо тяжелым, будто он тянул меня на дно того самого подвала.

— Очень красиво, сын, — кивнул папа, снова возвращаясь к делам. — У тебя хороший вкус.

Я посмотрела на Адриана. Мой добрый брат сидел в кресле, сжимая в руках альбом для рисования. Его глаза были полны тревоги. Он единственный, кто видел не украшение, а то, как я дрожу.

4 глава

Ночью я долго не могла уснуть. Сапфир на шее казался ледяным, он буквально выжигал кожу своей тяжестью. Я подошла к зеркалу и попыталась нащупать замок, но мои пальцы так сильно дрожали, что я только бессмысленно царапала металл.

В дверь тихо, почти невесомо постучали.

— Манон? Ты спишь? — голос Адриана был едва слышным шёпотом.

Я открыла дверь. Брат стоял на пороге в своей любимой растянутой футболке, с взъерошенными волосами. В руках он сжимал карандаш — его вечный спутник. Он зашел в комнату и сразу же запер дверь, чего никогда не делал раньше.

— Что случилось в городе? — он подошел вплотную, и в его мягких карих глазах я увидела отражение своего собственного страха. — Я видел, как вы вернулись. Ты выглядела так, будто увидела призрака. А этот чокер... Жюльен никогда не делает подарков просто так.

Я отвернулась, не зная, что сказать. Ложь, которой меня учил Жюльен, комом встала в горле.

— Он просто... он хотел меня порадовать, Адриан.

— Не лги мне, — Адриан осторожно взял меня за плечи и развернул к себе. — Я рисую людей, Манон. Я вижу каждую черточку, каждый жест. Я видел, как Жюльен смотрел на тебя за ужином. Это не был взгляд брата. И я видел, как папа на него посмотрел — они будто делили добычу.

Он замолчал, вглядываясь в сапфир на моей шее.

— Ты была в том месте, да? На складе в северном секторе?

Я вскинула голову, пораженная.

— Ты знаешь о нем?

— Я знаю больше, чем папа думает, — Адриан грустно улыбнулся. — Я нашел записи в его кабинете еще два года назад. Наш отец... он не тот, за кого себя выдает. И Жюльен — его истинное продолжение. Он в восторге от этой тьмы. Но ты... Манон, ты не такая. Ты не должна быть частью этого.

Он протянул руку и коснулся пальцами холодного камня.

— Этот подарок — не украшение. Это ошейник. Он хочет привязать тебя к себе этой тайной.

В этот момент в коридоре послышался звук. Медленные, размеренные шаги. Мы оба замерли. Шаги остановились прямо перед моей дверью. Мы не видели, кто там, но я кожей почувствовала присутствие Жюльена.

Я представила, как он стоит там, в темноте, медленно наклонив голову набок и прислушиваясь к нашему шёпоту. Как он медленно проводит кончиком языка по своей внутренней стороне щеки, зная, что мы боимся его.

Через мгновение шаги так же медленно удалились.

Адриан выдохнул, и я увидела, что его лоб покрылся испариной.

— Тебе нужно уехать, Манон. Как только закончишь школу — уезжай в Париж. Не жди его одобрения. Я помогу тебе с деньгами, у меня есть накопления от продажи картин. Если ты останешься здесь, Жюльен... он сломает тебя. Он сделает тебя своей «Фарфоровой» навсегда.

Я посмотрела на брата, и мне стало страшно за него.

— А как же ты? Он ведь не оставит тебя в покое, если узнает, что ты мне помогаешь.

Адриан медленно и с легким хрустом потянул свои пальцы, подражая невольной привычке их семьи, но в его жесте не было угрозы — только горькая решимость.

— Я — его кровь. Он меня не тронет. А ты... ты для него что-то другое. Он сам еще не понимает, что именно, но он уже начал охоту.