Гиарат

ЧАСТЬ I. ГРАУ-ХАЛЛОТ

Среди цепей промёрзших грозных гор,

Где бездну скрыла снега пелена,

Ворвался жуткий вихрь внутрь её нор

И вырвал Нечто из объятий сна.

Оно от всех таилось в древней тьме -

Вселенский мор, кой там давно забылся.

Разверзлись стены в стылой той тюрьме,

И к свету… мерзкий Узник устремился.

1

Этот поход к торговой бухте путник не забудет никогда; Ѝллион, как повелось за последние несколько лет, намеревался пополнить запасы еды, материалов и голов скота, но шедший на изъеденных голодом ногах служитель Гиарата даже помыслить не мог, что именно сегодня привычная жизнь перевернётся с ног на голову и наяву свяжется с противостоянием всего привычного с миром противоестественного. Это сулило всему сущему только одно: скоро распахнётся небесная дыра и наконец исполнит заветное желание Иллиона – исторгнет потустороннее.

Путь Иллиона пролегал на север вдоль западного подножия массива гор Ардегантов – в шутку прозванных им «нижней челюстью гигантского дракона» - меж зубов которых непрерывно проходило дыхание сухого ветра, расстилавшееся дальше на запад, вглубь печально-известной пустынной долины. Когда-то эти горы и равнина считались единым краем и величали его – Гра̀у-Халло̀т. Об этом названии Илл узнал из библиотеки Гиарата, и оно вызывало у исследователя больше вопросов, чем давало ответов. Название это оказалось настолько старинным, что упоминание его удалось встретить всего на нескольких чудом доживших до сегодняшних дней картах. Иллиону повезло найти вместе с одной из карт заметку к ней, написанную почти пятьсот лет назад неким картографом Брезаном. В заметке автор не только представил подробнейшее описание местности, но и переводы названия края на разные языки, и был в этой записи абзац, который Илл с интересом перечитал несколько раз к ряду.

«Это последнее, что напишет моя морщинистая рука, ибо я не хочу тратить остаток отведённого мне драгоценного времени на описание того отвратительного мертвеца, в которого превратилась некогда пышущая жизнью и красками равнина. За последние двадцать семь лет природа востока материка Антал изменилась до неузнаваемости, и я не понимаю, ЗА ЧТО БОГИ! так жестоко наказывают нас? Мой дом истлел окончательно, как и его суть, потому что с эваморту (языка давно вымершего и до нас населявшего материк народа Эваримов) «Грау-Халлот» означает – Обитель Плодородия. Теперь же это Обитель Бесплодной земли.»

Эта часть заметки часто побуждала Иллиона к раздумьям о том, какой вид мог бы открыться его взору пятьсот лет назад? Деревья, трава, живность, перемены погоды, звуки природы, разговоры, музыка, всё это разнообразие жизни Илл помнил только по детству, когда рос в родительском доме на окраине торговой бухты, куда он прямо сейчас держал путь. Родной дом уже давно заняли новые хозяева, а долг служителя Гиарата не позволял ему задерживаться надолго на другом берегу реки, поэтому детские воспоминания тускнели всё сильнее от года к году, а некоторые вещи он уже и вовсе позабыл. Теперь его дом - «Обитель Бесплодной земли», которую заслуженно нарекли Пепельной Пустошью, и причина тому далеко не враждебность местной погоды, а вид мертвенной земли, покрытой так раздражавшим Иллиона песком цвета пепла. Нынешнее же название края подходило ему не хуже предыдущего, потому что вид удручающей серой равнины лучше любых наставлений мудрых стариков предупреждал путников – здесь на своих двоих долго не ходят. Но не стоит недооценивать такую вещь как стремление к выживанию, ведь этот край света, раскинувшийся в южно-восточной части материка Антал на фоне массива раскалённых солнцем гор, всё ещё оставался обитаем. Многие из жителей материка наивно полагали, что в пустыне влачили жалкое и очень короткое существование несколько сотен (на самом деле их осталось не больше шести десятков) изгнанных туда преступников или беженцев, которые вскоре «сгорали», на смену им приходили другие, и так до бесконечности. Что-ж, когда-то это действительно было правдой, но за три столетия в бытие Пепельной Пустоши многое изменилось.

Взять хотя бы то, что ни в чём не повинный, верный долгу и сообществу Иллион ради выживания себя и близких в 22 года был вынужден пересекать пустыню, а вместе с этим превозмогать жару, голод вкупе с жаждой, и нести свои 51 килограмм по суровейшему месту на материке, оставляя от избитых песком и камнем сандалий частые следы, которые удушливый ветерок без устали заметал пеплом мертвенной земли. Судьба жестоко отнеслась к Иллу, но служитель никогда не жаловался, хоть весь его внешний вид кричал об обратном. Со стороны он казался жалким бродягой; сухое лицо, которое больше было покрыто пылью, чем щетиной, ноги прикрывали заплатанные тонкие штаны, державшиеся на туго завязанной вместо пояса верёвке, а тело - грязная рубаха с оторванными рукавами. Его длинные по костлявые плечи чёрные подвыгоревшие волосы торчали из-под второй рубахи, которую опытный путник обернул вокруг головы, чтобы уберечься от изнуряющих лучей солнца. Через плечо у него была закинута другая верёвка, связанные концы которой были продеты через дырки в верхней части старого кожаного мешка, заполненного, как считал Илл, только необходимыми для похода вещами и «грузом братской горькой ноши». Но не стоит судить сухожилие по мышце - в силе и целеустремлённости духа Иллиону на всей Пепельной Пустоши не было равных. Это мог подтвердить кто угодно из его окружения, ведь мало кто согласился бы посвятить себя защите обездоленных тариканцев и каждые полгода пересекать Пепельную Пустошь, чтобы раздобыть припасов, а самое главное – вернуться обратно.

Илл никогда и мимолётной мысли не допускал, что оставит общину и жестокий дом, но нельзя было сказать, что вылазки за пустыню не приносили ему благ. Прямо сейчас его разум был охвачен мыслями о водах реки Тафилы, отделявшей север Пустоши от земель Авлавейма, на северном берегу которой находилась торговая бухта. Иллион планировал добраться до реки через три дня, но ему уже нестерпимо хотелось кинуться в прохладную воду и ощутить её необычайный свежий вкус.

Грезив о встрече с Тафилой, Илл не заприметил камня на пути и, запнувшись, чуть было не упал, но его мысли о купании всё же свалилась куда-то в бездну разума. Теперь его вновь заскребла настырная жажда. Иллион всё оттягивал сделать хотя бы глоток воды, потому что старался сберечь каждую каплю из запасов, да и пить взятую воду ему не сильно хотелось, ибо она уже странно попахивала, а вчера вызвала в животе судорогу. Илл терпел жажду, как только мог, оттого всякий раз, когда неприятное чувство нарастало, он пытался отвлечься и окунал руку в сумку, на ощупь пересчитывая содержимое. Сверху две стеклянные бутылки с тёплой водой, рядом потрёпанный экземпляр двухстраничного Ксерната, тряпка, отполированная голова Вермила, а под ними - прохладное сокровище.

2

Одиноко катившаяся по серой земле груженая кибитка с одной сухощавой лошадью в упряжке двигалась в сторону Турриса – крайней южной деревни земель Авлавейма. Широкоплечий гигант, каким казался кучер даже несмотря на исхудалость, гневно вглядывался в такого же измученного голодом спутника. Разгоряченный спор двух братьев по службе, но никак не по взглядам на жизнь, был громким, полным недовольства и раздражения. Напряжение в словесной рубке нарастало, пока повозка не угодила в выбоину и не подпрыгнула. Груз из железной мелочи и наваленных сверху старых книг звонко перемешался, и большая его часть нахлынула на борт, наклонив кибитку в сторону. Кучеру пришлось поумерить разговорный пыл и крепко схватить вожжи. Он потянул их к левому плечу, чтобы выровнять ход лошади, а затем скомандовал лёгким натяжением вправо, не дав повозке накрениться и потерять колесо.

- Етить твою, чуть не убились. Я из-за тебя зад ушиб, - раздраженно выкрикнул кучер. Натянув вожжи на себя, он застопорил старичка Вирку, чтобы дать ему отдохнуть и успокоиться после неожиданного для всех испуга.

- Ты свой зад мне не приписывай и зубы не заговаривай. Гус, я ещё раз повторяю, Мекхен всё расскажет Иллу, на кой ляд мы вообще заехали в Тарик? Ты же мяса мог и сам приготовить, я видел, у тебя был ещё целый кусок.

- Мясо было, говоришь… Ну да, это так, повод подвернулся. Понимаешь Дави, мне нужно было попрощаться с этими несчастными. Пусть и дальше гниют в этом своём Тарике, а Мекхен… Да хрен с этим пастушком, пусть рассказывает. Когда этот двухголовый вернётся мы будем уже далеко.

- Гус, мне кажется мы поступаем неправильно. Ладно ты Мека ради лишнего куска вырезки обманул, но зачем же так поступать с Иллиом? Получается… мы теперь воры, а… - хотел продолжить Дави, но был тут же перебит.

- А я ещё раз повторяю, мы не воры. Мы взяли только своё, понимаешь? Сво-ё! Только то, что наше по праву, а нам положена награда за все годы этой… «службы». Напоминаю тебе, брат мой, я прожил в Гиарате больше двадцати пяти лет и не жрал ничего акромя помоев и не видел ничего акромя бессмысленной работы и хрен знает на какой ляд мне нужной учёбы. Я заслужил всё то, что этими же руками положил в кибитку, потому что если бы не я, то всего этого уже давно бы не было. Какой же я вор, если беру то, что сохранилось благодаря мне и моим впустую растраченным годам? Разве ты так не думаешь? Дави, ты конечно славный малый, хоть и ростом не вышел, но у тебя точно в последнее время что-то с башкой. Ты же сам со мной всегда соглашался, или ты уже забыл почему решился уйти вместе со мной, а?

- Я согласился «просто уйти», ты не говорил, что ещё целую повозку нагрузишь, - виновато ответил Дави.

- Ну так, ты уже два дня как в курсе, но всё равно сидишь рядом и продолжаешь грызть мою печёнку. Ты же понимаешь, что мне на твою совесть насрать? Не ну если ты такой дохера честный, то может пойдешь один? Я тогда сам всё продам и оставлю деньги себе. Согласен? – ехидно спросил Гус. – Молчишь? Я так и думал.

- Есть ли хоть что-нибудь, на что тебе не всё равно?

- Конечно! На себя мне не насрать, – гордо ответил Гус. – Ну и на деньги, которых у меня конечно отродясь не было, но теперь, - кучер звучно постучал по борту кибитки, - скоро они у меня будут… точнее у нас, бра-тец, - иронично закончил Густав. – Давай уже кляча, быстрей!

- Оставь Вирку в покое, он итак уже еле копытами двигает. Он так много для нас сделал и даже его тебе не жалко?

- С чего бы это? Это же просто старая лошадь.

- Ты разве не видел, что Илл ему могилу вырыл и даже камень выточил? Он нам Вирку не простит.

- Слушай, жалостливый ты мой, давай так, ты затыкаешься, а я тебе обещаю, что как только мы приедем в Туррес, я продам его какому-нибудь селянину. Договорились?

- Кому нужен конь, который вот-вот умрёт от старости?

- Это уже моя забота. Ну так что, договорились?

- Делай что хочешь, но если с Виркой что случится, то это будет на твоей совести.

Наступило затяжное молчание, заставившее Густава снова начать нервничать. В нём уже не в первый раз проснулось подозрение, которое он испытал ещё позавчера в Тарике. Гус нутром чуял, рано или поздно Дави узнает, что спрятано под мелочевкой, которой набита повозка, и ему это определённо не понравится. Поэтому Гус стал приглядывать за спутником и настороженность оказалась оправданной. Дави ни с того ни с сего принялся притворно оглядываться, якобы осматривая что-то в однообразной пустынной округе, и Гус думал, что так спутник пытается невзначай разглядеть весь груз. Густав понимал, что его побратим, узнай он правду, не пойдет напролом, а будет лишь занудствовать из-за кражи, но он не знал, на что был способен тот зачаток патриота, который всё-таки сидел в теле этого двадцатилетнего сопляка. Оттого обеспокоенный подозрениями здоровяк решил любым способом отвлекать соседа, дабы сохранить свою воровскую тайну, по крайней мере до прибытия в Туррис.

- Дави?

Худощавый сосед, как показалось Густаву, напрягся и сел ровно, устремив взгляд прямо на дорогу.

- Что?

Гусу такое поведение не нравилось. Дави так неестественно отозвался, даже не повернул к нему головы, а в его движениях прослеживалась скованность, какая бывает у плохих артистов. Что-то определённо тревожило Дави, а это в свою очередь нервировало Густава. Кучер подумал, что возможно сухощавый решил во чтобы-то ни стало вернуть груз в Гиарат, но этого Густав допустить никак не мог, ибо сокровище на дне повозки – это единственный путь в безбедное и достойное будущее, за которое стоило даже убить. Именно поэтому Гус твёрдо решил, что если Дави решит предать его, то он без сожаления придушит побратима и оставит его тело гнить прямо на месте предательства.

3

Иллион в недоумении разглядывал останки упавшей с неба непростой кровавой загадки. Он был готов поклясться на Ксернате, что с неба падало одно создание, неестественное во многих отношениях, но точно цельное. Теперь же, когда исследователь поближе рассмотрел три лежавших рядом куска туши, он предположил, что возможно на землю летело не одно, а два сцепившихся в страхе или пылу битвы друг с другом существа.

Илл кинул взгляд на небесного мальчика, тот всё ещё был без сознания и продолжал тихо-мирно лежать рядом с одним из деревьев, куда его не так давно определил путник. Дышал малец ровно, лишь пару раз кашлянул, но это Иллион списал на раздражавшие горло остатки соли. Бояться пока было нечего, поэтому служитель позволил себе потратить немного времени на изучение тела другого небесного гостя или гостей, свалившихся с грозовых туч.

Иллион принялся осматривать две лежавшие рядом друг с другом части туши, то были части туловища и лапа, и они несомненно принадлежали одному животному. Их покрывала буровато-жёлтая короткая шерсть с выраженной мускулатурой под ней. Это был сильный зверь, скорее всего хищник, к такому выводу Иллиона склонили не только развитые мышцы, но и острые когти, которые торчали из толстых подушечек на конце лапы. Служитель с осторожностью надавил на подушку, и оттуда вытянулся длинный и загнутый к концу цепкий шип. Иллиона не покидала стойкая уверенность, что он знал кому могли принадлежать эти останки, но память наотрез отказывалась подкидывать ответ.

Иллион перебрался к третьей части останков, которую с беглого взгляда он принял за странно-изогнутый массивный хвост. Возможно это действительно был хвост, но он бы вполне сошёл и за конечность необыкновенно-большого насекомого. Вместо шерсти эта часть тела была покрыта чёрным с синим отливом панцирем, с редкими чёрными щетинками, росшими ровными линиями по всей длине конечности. Из оставшейся целой верхушки торчало что-то блестящее, похожее на коготь или скорее на смертоносное жало. Иллион наклонился чтобы осмотреть его поближе и заметил, что оно было надломлено, а из треснувшей части панциря сочилась тёмно-зелёная жидкость. Кровь или яд?

Служитель, хоть и нехотя, оторвал лоскут от тряпки для полировки головы Вермила, которая откровенно уже больше пачкала, нежели чистила, обернул им в несколько слоёв руку, затем осторожно схватил жало. Раскачивающими движениями ему удалось сильнее надломить панцирь и вырвать сочившийся зелёной жижей смертоносный шип.

Держа в руке жало, Иллион рассмотрел его с разных сторон и вспомнил, что уже видел нечто похожее, точнее картинку, на которой была изображена кисть руки в сравнении с таким жалом, и было это в чьей-то работе, посвящённой гибридной группе существ. Иллион напрягал память, как только мог, но названия работы или существа всё никак не проступали из дымки забывчивости.

- Есть мысли, Вермил? Где мы могли это видеть?

- Поверни её ещё раз. Панцырь, жало. В начале хвоста есть что-то ещё?

- Погоди, кое-что есть. – Иллион осторожно приподнял хвост и обнаружил важную зацепку. Основание хвоста резко переходило в мышечную плоть со светлой шкурой. Заглянув в открытую рану, служитель заключил, что эти части имели связанную мускулатуру и кости.

- Это точно гибрид! Тебе повезло, что тогда я не спал.

- Да, но что это за гибрид?

- Тогда тебе не повезло, я уснул на Виверне обыкновенной.

- Нет, это точно не она. Может это её разновидность? Думай же, давай, головушка, думай, - причитал Иллион, и мольбы возымели силу. – Погоди, как же там было, к подвидам Виверн можно отнести, как же её там, манра… минта… манти, Мантикора, да-да, Мантикора. Гусу за воротник, да это жало Мантикоры!

- Мантикоры?

- Да, нечего было дрыхнуть. Могу рассказать, если хочешь?

- Как будто у меня есть выбор.

- Нету.

Иллион с восторгом принялся рассказывать Вермилу о Мантикорах, которые были описаны в хранившейся в библиотеке Гиарата работе с интересной заметкой-заключением:

«Выводы Грудда Альявфе о том, что Мантикоры стоит включить в подвид Гибридов, Виверн, не приняты собранием старших Эревнитов Гиарата. Причины: «Виверны всех подвидов имеют совершенно отличные от Мантикор реакции на яды, что вызовет сложности в подготовки выдвижных групп. Яд Мантикоры имеет редкое свойство воздействия на субунаформов, что свойственно для категории «Химер». Поправки в «Маднессариан» не приняты.»

- Субунаформов? Это ещё что?

- Так называли существ, которые представляли из себя физическое существо, состоящее, как бы это сказать, из единой субстанции. Допустим, увидишь ты грязную жижу, которая будто живёт сама по себе, вот её бы назвали субунаформой.

- Это что-то типа желчи, которой плюётся Гус?

- Почти, только его поотвратней любой субунаформы будет.

- Да кто знает, что он ещё из себя родить может? А что там с Мантикорами?

Иллион продолжил просвещать Вермила и начал с того, к чему относилась «заметка-заключение». Она была пришита к работе Грудда Альявфе «Вымирающие Бестии, или другие беды Монструма». Её автор причислял Мантикор к редкому подвиду Виверн, хоть и некие гиаратовские эревниты (учёные-монстрологи, насколько знал Иллион) совсем не разделяли его заключения. Тем не менее Альявфе описывал Мантикор как высоких, больше двух метров в высоту существ с телом и лапами львов, головой покрытой густой гривой, из которой торчала внушающая ужас морда, и хвостом скорпиона. Вымершим видом их признали в конце второго цикла (сейчас шло начало третьего тысячелетия, третий цикл), что Иллион узнал из атласа вымерших созданий. Яд Мантикор, как было описано в атласе, смертелен, он убивал людей в среднем за двое суток, а субунаформов уничтожал практически на месте. Всему виной химическое свойство яда, превращавшее некоторые элементы живой субстанции в кислотные образования, которые имели губительный эффект для столь необычной формы жизни. Эссенция же яда Мантикор являлась редким и незаменимым алхимическим и фармацевтическим ингредиентом. Стоимость одного миллилитра такого яда доходила в прошлом до пятисот идалов (на самом деле Альяфве писал «до двухсот пятидесяти фунов», но на Антале один идал стоил два фуна, и эта валюта уже давно здесь никем не принималась, а только обменивалась через ростовщиков на идалы).

4

Иллион вошёл в пещерный лабиринт ближе к ночи, как бы он не стремился попасть в Гиарат тело взбунтовалось настолько, что ноги сводило судорогами.

- Илл, пора отдохнуть.

- Чем дольше я иду, тем дальше они уйдут.

- Далеко они не убегут. Они же вылитые тариканцы. Как думаешь, долго они будут свободно ходить за пустыней?

- Ты прав, но…

- Илл, отдохни. Даже у меня уже голова разболелась.

Лунный свет ярко ворвался в лабиринт, и служитель увидел расщелину в скале, в которой он хранил факелы, бутыли с маслом и внушительный запас кресал с кусками кремния. Иллион зашёл за поворот и подготовился ко сну в кромешной темноте. В эту ночёвку в лабиринте камень, который раньше чувствовался враждебным, сегодня казался сродни мягкой и уютной кровати, которая быстро унесла Иллиона в сон.

Иллион проснулся в муках: тело гудело, поясницу ломило, в ногах чувствовалось жжение от перенапряжения, но это было лишь начало неприятного пробуждения, потому что очнулся он вечером следующего дня. Он чуть было не разразился руганью, но сразу взял себя в руки. Из тайника он набрал огненных запасов, зажёг первый факел и двинулся во тьму лабиринта.

Не взирая на гуляющую по конечностям тянущую и жгучую боль, Иллион одолел странствие быстрее обычного - он добрался до выхода из лабиринта к полудню следующего дня. Служитель ни разу за это время не присел отдохнуть, а желания поспать у него вовсе не возникало, всё это он списал на свежее мясо и дождевую воду, но большую службу в пути, как он думал, сослужила стоявшая в пещерах прохлада, которая ощущалась здесь чужеземной гостьей. Раньше в лабиринте разгуливал сухой сквозняк, и от него у Иллиона постоянно першило в горле, но теперь казалось, что всё это было уже в каком-то далёком прошлом.

На выходе из лабиринта на Иллиона накинулся холодный ветер, который словно морозным кнутом напомнил, что он весь пропотел и ему бы не мешало помыться и сменить одежду. Он помнил ещё по детству, что холод к мокрому приходит с болезнью, поэтому не стоило разгуливать долго полураздетым.

К удаче Иллиона ветер угомонился, и вскоре он выбрался к выхоженной неподалёку тропе, которая вела к началу горного кара, настолько широкого, что в нём могла поместиться четверть Пепельной Пустоши. В центре этой рельефной круглой арены, окружённой стенами клыкастых гор, стоял величественный Гиарат, часть внутренних помещений которого, как было известно Иллиону, были вырезаны в недрах издревле выросшей на его месте горы.

Теперь от того хребта остался лишь острый пик, красовавшийся на верхушке толсто-высоченной башни. Её вид каждый раз приводил Иллиона в восторг, на его взгляд конструкторы и строители, которые решили не вытачивать из пика ещё несколько этажей башни, приняли мудрое решение. Всё дело было в маскировке, ведь с какой стороны Пепельной Пустоши не посмотри, среди хребтов можно было случайно увидеть только верхушку гиаратовской башни, напоминавшую острый конец одной из торчавших вверх горных конечностей. Даже самый зоркий человеческий глаз не понял бы, что он заметил верхушку созданного среди хребтов раскалённых гор архитектурного чуда.

Но время и солнце не пощадили этого места: твердыня выглядела плачевно, восточный корпус, как и большая часть библиотеки, обрушился, массивный жилой комплекс в несколько этажей с северной стороны твердыни потерял крышу и одну из стен верхнего этажа. От этого казалось удивительным, каким образом высокая башня с пиком на конце всё ещё выглядела целой? У Иллиона была только одна догадка – всему причина стержень бывшей горы, который стал надёжным основанием для использовавшихся при строительстве башни дорогих и практичных материалов. Всё же эта башня являла собой «Сердце Гиарата», и служитель верил в то, что именно в ней когда-то давным-давно принимались наиважнейшие для всего Делилана решения. Поэтому Иллион никогда не думал о твердыне, как об умершей крепости, ему больше нравилось воспринимать её как впавшего в спячку воина, чью броню разрушало время. Его сердце всё ещё билось, а значит, рано или поздно воин должен был проснуться и восстановить весь причинённый ему ущерб.

Иллион направился вглубь кара и вскоре вышел на выложенную из ровных и потрескавшихся каменных плит дорогу, ведущей к защитной, местами обрушившейся, оборонной стене и высоким центральным воротам. Прямо перед воротами дорога разрывалась на три направления: Средняя, самая широкая часть дороги вела через ворота в пустынный двор, а там и к порогу твердыни, остальные же две худые дорожки тянулись в стороны вдоль защитной стены и соединялись в одну широкую позади Гиарата. Эта дорога вела в широкую часть кара, где округа была усеяна обломками множеств различных сооружений. Иогастос вместе с Иллионом не раз обсуждали это призрачное место, потому что были уверены в том, что прямо за твердыней некогда был город, но кто в нём жил они не знали, хотя предполагали, что город этот служил ремеслу гиаратовских служителей.

Иллион вскоре добрался до центральных ворот и как всегда оглядел их снизу-вверх, поражаясь их подлинной высоте. Ворота те были массивным двухстворчатым сооружением, выложенным из тысяч блоков серых каменных монолитов. В левой закрытой створке зияла широкая щель, которая образовалась после обрушения нескольких блоков камня. В неё была врезана старая, но массивная деревянная дверь, скреплённая металлическими пластинами. Через эту никогда не закрывавшуюся на памяти Иллиона дверь, он попал во двор и добрался до второй стены пониже, по виду тоже оборонной, но внутри его ждало множество пустых помещений, будто служивших развилками в разные стороны двора. Направившись во внутренние помещения стены, Иллион вышел в широкий коридор и посмотрел наверх. С потолка на него остро уставились хоть и проржавевшие, но всё ещё смертоносные зубья железной оборонительной решётки-ловушки, что и наталкивало Иллиона на мысли о том, что вторая стена была ещё одной линией обороны.

5

На пути обратно обе ночи выдались для Иллиона неузнаваемо холодными, благо новая одежда сослужила верную службу и не дала ему замёрзнуть. Позавтракав последним куском катагурятины и несколькими глотками холодной воды, путник вернул бутылку в мешок и прихватил с собой несколько кусков кремния и ещё одно кресало, на всякий случай.

Когда путник вышел из темноты лабиринта солнце уже во всю властвовало над Пепельной Пустошью, накинув на неё душное покрывало. Иллион был совсем не удивлён возвращению жары, но в ней определённо что-то изменилось – она стала мягче. Но эта перемена стала лишь началом удивительных даров сегодняшнего дня, потому что служитель встретил широкую поляну торчавших из земли зелёных зубьев травы. На фоне серой земли они выглядели неестественно красиво, Иллион не сразу сообразил, что он вот уже несколько минут стоит на месте и всматривается в пока ещё живое воплощение настоящего чуда. Служитель не тешил себя иллюзиями, росткам осталось гостить в пустыне от силы пару недель, а после они погибнут и станут бессмысленным для местной земли удобрением, и тогда всё вернётся на мертвенные круги своя.

Эта мысль нашла подтверждение через несколько шагов, когда Иллион заметил, что поляна резко сменялась испещрённой рытвинами серой землёй, где некоторые травинки были либо поникшими, либо уже мертвенно-сухими. Гиблая трава напомнила Иллиону о небесном мальчике, который, как и трава сейчас балансировал на грани жизни и смерти. Иллион надеялся, что малец очнётся и расскажет все подробности небесного происшествия, но не исключал, что участие в таком погодном катаклизме могло дать лишь мимолётную надежду на спасение. В отличии от Мантикоры мальчик выжил, но в отличии от пока ещё живой травы, он мог в любой момент начать увядать и скончаться прямо во сне.

Иллион отбросил эти мысли и вернулся к размышлениям о планировании путешествия. Если мальчик жив, но ещё не проснулся, то ему придётся оставить его в Тарике, если же он пробудился, то всё зависело от состояния его тела и мыслей, но если же он очнётся в полном здравии, то Иллион заберёт его с собой. Но мальчик был лишь частью образовавшихся забот, ведь припасы в Гиарате и Тарике заканчивались, ибо все надеялись, что Иллион вернётся обратно с продовольствием, и теперь кому-то нужно было отправиться в Торговую Бухту. Иллион не мог доверить такое ответственное поручение, и особенно куски бронзы, никому кроме Мекхена и его жены, поэтому он хотел попросить пастуха отправиться за припасами, а его благоверную присмотреть за ребёнком. Он знал, что Мекхен сможет преодолеть путь в несколько дней до Бухты и разыскать там всех нужных скупщиков и купцов, единственное, что осложняло поход для Мекхена – это отсутствие лошади с кибиткой, которые помогли бы пастуху сохранить нужные для вылазки силы. От мыслей о бедном старичке Вирке Иллиону вновь захотелось свернуть Гусу шею.

Иллион начал прикидывать, во сколько могла встать покупка подходящей для пустыни лошади, кибитки и полугодового запаса сена, потому что Мекхену, как незнакомцу, было бы трудней сторговаться в цене. Всё-таки он не был Иллионом, в некотором роде своим человеком в Торговой Бухте.

- Кибитка… или лучше повозку поменьше? А как же сено? Нет, всё-таки кибитка, это выйдет, - не успел договорить Иллион, как услышал доносящийся со стороны Тарика неразборчивые крики.

- Эй, ты кто? – То кричал Руди.

- Это я, Илл.

- Илл! Илл, - закричал сорвавшийся с места и побежавший к служителю Руди.

- Что случилось?

- Быстрее к… ух… быстрее к Меку. Там… там, эээ, твой мальчуган очнулся.

Только заслышав весть о пробуждении небесного мальчика, Иллион так прибавил ходу, что пронёсся мимо запыхавшегося Руди быстрее привычного для Пустоши сухого ветра.

- Эй… а меня подождать? Ну да, ну да, пошёл я…

Иллион уже не слышал слов тариканца, теперь его слух заняли бой собственного сердца и отзвуки тяжёлого дыхания. Служителя разрывало любопытство, ему натерпелось поскорее увидеть ребёнка, чтобы забросать его вопросами и получить на них подробные ответы.

- Хоть бы на нашем, хоть бы ты говорил на нашем.

Иллиона обуял целый ворох страхов. Он почему-то был уверен, что с телом мальчика всё в порядке, но вот если ребёнок не говорил на общем диалекте, то это подкинуло бы уйму проблем. Тогда пришлось бы искать кого-то вроде языковеда, а где такие обитают, Иллион не имел понятия. Можно было бы конечно привести мальчика в Гиарат и обложить его книгами на разных языках, вдруг он встретил бы какие-нибудь знакомые слова, но на это ушло бы не мало времени, а Густав и Дави за это время смогли бы либо разложиться где-нибудь в канаве, либо каким-то чудом распродать бронзу и улизнуть неведомо куда.

- Илл, мальчик мой, я здесь, давай сюда, - крикнул Мекхен.

- Где ребёнок?

- Ты сюда беги, куда ты несёшься?

Иллион замедлился и чуть было не пролетел мимо Мекхена, но тот его остановил.

- Где он? – Иллион сделал глубокий вдох и протяжно выдохнул. – Он у тебя?

- Да погоди ты! Я тут не просто же так стою. Отдышись-ка для начала.

Иллион так и сделал.

- Чего мы тут-то стоим? Мне надо его увидеть. У меня не так…

- Да увидишь ты его, для начала послушай меня.

Иллион ещё раз глубоко вдохнул и повиновался.