Глаза, полные слёз

Часть 1

Кажется, я немного замёрз. Мне не хочется открывать глаза, потому что я знаю, что увижу. Кажется, что я видел это уже много раз. Но когда я открываю глаза, это странное чувство пропадает, и я хочу закрыть их снова. Мне не нравится то, что я вижу. Мне страшно. Мама говорила, что страх - это нормально и все чего-нибудь, да бояться. Хотя мне кажется, что мама меня обманывала, ведь она уже взрослая и ничего не боится. А я боюсь. На меня сверху что-то капает и я вздрагиваю, тут же приняв сидячую позу и широко распахнув глаза.

Я уснул под плитой, которая отвалилась от одного из зданий и зацепилась за что-то в метре от земли. Я туда подтащил картонку, чтобы спать было не так холодно и жёстко. Я выбираюсь из своего убежища и осматриваю округу. Много серого камня, вернее не камня, а плит от разрушенных многоэтажных зданий. Всюду большие и маленькие ямы в земле, пахнет дымом, бензином пластмассой; тут и там раскуроченные машины( я не знаю, что значит раскуроченные, но однажды, папа сказал: «Там много раскуроченных машин, мы можем за ними спрятаться), битое стекло. Небо затянуто жёлтыми тучами, иногда тучи становятся ярко-оранжевыми, это значит, что мне нужно обязательно - обязательно спрятаться и закрыть нос и рот тряпкой. А когда с неба сыпятся красивые жёлтые снежинки, я ни в коем случае не должен их касаться. Мне не нравится закрывать рот и нос тряпкой, она пахнет бензином и мочой, но я терплю, ведь я обещал маме. Но даже когда я всё закрываю, я чувствую на губах сладковатый вкус, и сквозь тряпку слышу запах сладкой ваты. После этого вкуса я весь день сонный и хочу пить, но воды мало, и мама мне не давала, и я начинал плакать. Тогда мама своим строгим голосом говорила: « Ты уже большой мальчик. Тебе почти целых шесть лет. Уже совсем мужчина. Посмотри на папу. Разве папа плачет?»

 Тогда я переставал плакать, ведь папа действительно не плачет, правда пить хотелось ещё сильнее, но я терпел, ведь мне почти целых шесть лет.

 Мне кажется, я не видел солнце сколько себя помню, мама говорила, что раньше небо было голубым, а облака белые или серые и наполнены они водой, а не жёлтыми снежинками.

 Папа говорил, что раньше были закаты такого цвета, как сейчас облака, и это было очень красиво, но мне не кажутся жёлтые облака красивыми. Они всё вокруг окрашивают в коричневые тона, и всё выглядит ржавым, даже люди. Правда людей я встречаю очень редко. Когда был с родителями, то встречал чаще, но мы с ними редко разговаривали, меня же всегда прятали, когда мы с ними сталкивались, и я всегда злился, я ведь тоже хочу поговорить. А говорить мама мне запрещала почти всегда. Сейчас же, за четыре дня, что я был один, я не встретил ни одного человека.

Я беру свой рюкзак, который подкладываю под голову, но беру с другой стороны и из незакрытого отсека всё вываливается на картонку. Я вздыхаю, ведь снова забыл закрыть рюкзак. Мама бы сказала: «Ты всегда должен закрывать рюкзак, чтобы не тратить время на то, чтобы сложить всё обратно». Я встаю на колени и начинаю подбирать вещи, которые мне собрала мама: фонарик, правда у него почти сели батарейки, и папа говорил, чтобы я пользовался им только в крайнем случае; толстые носки и пара трусов; моя любимая кофта с зелёным роботом; на дно я кладу книгу в твёрдой корочке,к ней прикреплена ручка и карандаш, на ней написано «Записная книга», но мама называла её журналом и говорила, чтобы я ни в коем случае его не потерял и каждый день записывал в него всё, что со мной происходило за день ( я пытался прочитать его содержимое, но мамин почерк довольно трудно разобрать, да и читать я не особо люблю); бутылочка воды, которую я выпил наполовину, пачка невкусных крекеров, ( их было две, но одну я съел за один день - был очень голодный) я съел оттуда только три крекера, ведь я должен растянуть еду, потому что потом мне нечего будет есть и я умру, так говорила мама.

Мама всегда говорила страшные и серьёзные вещи, после чего папа многозначительно на неё смотрел, а она, как будто поняв почему папа на неё так смотрит, отвечала: «Мы не всегда будем рядом с ним. Он должен знать о таких вещах как смерть от голода, как смерть от всего, что его окружает». А потом она тихо плакала, она думала, что я не вижу, но я видел и мне тоже хотелось плакать.

Наконец, собрав свой рюкзак, я надеваю его на плечи и вспоминаю в какую сторону мне идти. Папа дал мне белую штуку, если нажать на одну кнопку на ней, то из неё выскакивает зелёный луч, и я должен следовать за лучом. Однако, эту штуку нужно сразу же выключать, как только я пойму куда идти, иначе плохие люди могут узнать, где я нахожусь и захотят отобрать у меня эту вещь, а меня убить, это уже добавляла мама.

Я достаю из кармана эту штуковину, она размером с папину ладонь, она гладкая и похожа на плоский камень, имеет обтекаемую форму, как однажды выразилась мама. После нажатия кнопки из неё выскакивает луч и устремляется он за мою спину, развернувшись, я вижу, что луч упирается в высокую башню вдалеке, именно к ней я и направляюсь. Когда я дойду до большой башни, значит я прошёл больше половины пути, так говорила мама.

Мама вообще очень умная, даже умнее папы, правда папа думает, что это не так.

Я забираюсь на плиту, под которой недавно спал, изо рта идёт пар, хорошо, что мама заставила меня тепло одеться, хоть я и упрямился изначально. Я глубоко вздыхаю, и чувствую слегка сладковатый аромат, значит скоро небо будет ярко-оранжевым, как апельсин. Недавно, когда я был с мамой и папой, я ел апельсин, он был ооооочень большой, с меня ростом, и невероятно сладким. Папа сказал, что апельсины, это единственные фрукты которые мутировали правильно. Как другие фрукты мутируют неправильно, я не знаю. Я не очень то понимаю, что значит мутировать, наверное, это значит, что апельсин стал правильно мутным. Но он совсем не мутный, а очень даже наоборот. И рос он на очень высоком и широком дереве, в аккурат на пути в нужную нам сторону.

Я иду внимательно поглядывая себе под ноги, ведь иначе, могу споткнуться, или чего хуже - переломать ноги, но я также должен поглядывать и по сторонам, чтобы заметить других людей быстрее, чем они заметят меня, и тогда должен спрятаться, а если негде, то должен лечь и не высовываться, не шевелиться, не должен выдать себя.

Часть 2

Я просыпаюсь от раската грома из-за чего резко сажусь, больно стукнувшись лбом о шероховатую бетонную стену - крышу над моим диваном. Морщусь от неприятной боли, к которой добавляется и боль от вчерашнего пореза. Тут же даёт о себе знать рана на руке. В проём падает свет наступившего утра.

Я осматриваю ладонь: из раны сочится что-то желтоватое и кожа вокруг раны надулась ещё сильнее, чем вчера - снова обрабатываю мазью и заматываю другими трусами из рюкзака.

Выбравшись из своего укрытия, я поглядываю на небо, проступающее в дыре на потолке: жёлтое густое полотно постепенно заменяется оранжевыми пятнами, а воздух ещё сильнее пахнет сладостью. Я ни разу не ел сладкую вату, но папа говорит, что воздух пахнет именно ей, когда с неба должен сыпаться этот жёлтый порошок.

Вчера ночью я не смог рассмотреть, что за место выбрал для сна. Поэтому немного удивляюсь, когда вижу, что это разрушенный маленький магазин, какие строят на заправках. Папа рассказывал, что на этих заправках можно было «накормить» машину и уехать на ней далеко-далеко, а главное очень быстро. И что в этих придорожных магазинах можно было купить еду.

 Я надеваю рюкзак и осматриваю помещение, потолок которого почти полностью отсутствует, однако, я вижу справа от дивана,на котором я спал, целая дверь. Я двигаюсь к этой двери: под ногами хрустят стёкла и шуршат оплавленные клеёнки и тряпки; на полу валяются какие-то пластмасски и железные банки.

 Я тяну ручку двери на себя, она холодная и влажная, дверь легко поддаётся. Я немного пугаюсь, так как за дверью абсолютная темнота. Это значит, что соседнее помещение целое. Изо рта идёт пар; моя рука всё ещё на дверной ручке; в этот момент снова гремит над головой и земля как будто бы дрожит, я вздрагиваю. В небе сверкает несколько ярких молний, которых достаточно, чтобы на мгновение осветить соседнее помещение - в углу кто-то стоит.

Я вскрикиваю и тут же захлопываю дверь, но мне не хватает сил и смелости развернуться и пуститься на утёк. В той комнате кто-то стоит, спиной к двери. Мне кажется, что это был Мунт. Его туловище было вытянуто почти до потолка, а руки , наоборот, висели вдоль тела до самого пола. Мунт был очень бледный, почти прозрачный, и от света молний он вздрогнул и даже немного скрючился, как будто хотел спрятаться.

Я жду, что он на меня нападёт и я умру, как предупреждала мама. Я жду так и не отводя взгляда от двери. Но она не открывается, и на меня никто не прыгает с желанием отгрызть мне голову.

Проходит немало времени, прежде чем я начинаю свободнее дышать, но воздух неприятно сладок, от него хочется спать и пить, но пока терпимо. Я вдруг понимаю, что ночью на самом деле кто-то ходил вокруг моего убежища, и скорее всего, это и был тот самый Мунт из соседнего помещения.

Я решаюсь ещё раз осмотреться в поисках чего-нибудь полезного, не выпуская дверь из виду, но так и не найдя ничего кроме осколков, тряпья и жестянок ухожу в сторону башни. Думаю, к вечеру я до неё дойду.

Я иду уже несколько часов, опасливо поглядывая на небо. В отличии от утра, оно уже настолько тёмно-оранжевое, что всё погрузилось в ржавчину. Очень хочется пить и есть. Я решаюсь съесть курицу в томатном соусе не прекращая идти: на вкус она кислая, но пахнет, вроде, неплохо. Запиваю всё водой; её осталось совсем немного - примерно стакан на дне.

 Позади меня гремит и сверкает,скоро посыпется жёлто - оранжевый порошок, поэтому я достаю тряпку и обматываю её вокруг головы, закрывая рот и нос.

Смотря по сторонам, я воображаю, как всё выглядело до катастрофы. Да, я знаю, что такое катастрофа, мама мне объяснила очень подробно. Катастрофы бывают природные, техногенные ( это, например, когда взрывается что-то большое из-за неисправности, так пояснил папа), антропогенные ( я очень долго запоминал это слово, это означает катастрофу, созданную руками человека). Так вот, мама сказала, что катастрофа наших дней, это необдуманные действия людей, и что все мы расплачиваемся за это.

« - А что люди сделали не так? - спрашиваю я маму вечером перед костром, она жарит мясо, добытое непонятным для меня образом, если честно, я даже не знаю , что это за мясо. У мамы длинные волосы, которые она заплетает в косу, но две пряди всё время выбиваются из общей причёски. Она смотрит на меня так, будто размышляет: рассказать или нет. Потом она отворачивается и берёт рядом лежащую палку, суёт в костёр, перемешивая угольки, от чего те начинают гореть ярче. Мясо шипит над костром.

- Люди решили подчинить природу. - говорит она и надолго замолкает, но я жду, когда она продолжит. Она всегда так делает, будто тянет свой рассказ. Голос у неё, словно она всегда больна: с хрипотцой. И вот, долгое молчание мне надоедает, и я уже решил, что мама больше ни слова не скажет, но она откладывает палку и смотрит мне прямо в глаза. Из-за костра в её глазах отражаются огоньки, это придаёт ей грустный вид.

- Наша планета, Ден, была домом для тринадцати миллиардов человек.

- Знаешь сколько это, тринадцать миллиардов, Ден? - спрашивает папа, вернувшись откуда-то из-за здания с кучей палок и веток.

- Это много, да, пап? - отвечаю я на папин вопрос, мама хмурится.

- Очень много. Смотри, что если вот в эту коробку, - он показал на коробку, возле мамы, в ней она хранила лекарства, документы и прочие «очень важные вещи», которые приходилось тащить папе. - поставить пять таких же мальчиков, как ты?

- Да эта коробка и трёх то не выдержит, - весело говорю я.

- А теперь представь, что вся наша планета и есть эта коробка, а тринадцать миллиардов - это мальчики, и в неё, в эту коробку, садят не пять, а восемь мальчиков, как думаешь, что произойдёт? - я начинаю думать. И мне не нравится то, до чего я додумываюсь.

- Она лопнет. Порвётся.

- Верно, Эйнштейн. - папа ворошит мои волосы.

- Именно это и произошло, Ден, планета лопнула. Начала избавляться от неугодных ей жителей. Натравила людей друг на друга. Началась третья мировая война. Война была ужасной и унесла много жизней. Люди использовали такие страшные вещи как ядерное и биологическое оружие.