Глобальное потепление

Глава 1

За окном, заляпанным грязью и прошлогодними следами дождя, Москва тонула в странной, ненормальной для января серости. В тяжёлом, влажном мареве, больше похожем на позднюю осень, затянувшуюся до безумия. Снег, выпавший в декабре жалкими грязными островками, давно растаял, обнажив чёрный асфальт и унылую промокшую землю скверов. На улице плюс пять. В январе.

Михаил Владимиров откинулся на спинку стула, уставившись в мерцающий экран. Пальцы сами собой сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Данные. Бесконечные колонки цифр, графики, взмывающие вверх красными лезвиями, карты аномалий, расползающиеся кровавыми пятнами. Спутниковые снимки Гренландии — белое поле, изъеденное чёрными, безобразно расширяющимися озёрами талой воды. Температурные кривые Арктики, бьющие все мыслимые рекорды. Диаграмма, что измеряет пульс умирающей планеты, — её линия устремилась вверх с такой безжалостной крутизной, что от одного взгляда сжималось горло. Концентрация CO₂: 538 частей на миллион. Число, выжженное в сознании. Предупреждения, которые он рассылал годами, звучали теперь жалким лепетом перед лицом этой каменной реальности цифр.

Он потянулся к чашке с остывшим кофе, гуща на дне напоминала ил со дна пересохшего пруда. Глоток. Горько. Как и всё остальное. Цинизм был его бронёй, единственной защитой от бессилия. Он знал. Знание стало проклятием. Годы, потраченные на модели, расчёты, попытки докричаться. Годы, ушедшие в политические игры, корпоративные отчёты, приукрашивающие действительность, в равнодушные улыбки чиновников и коллег, считавших его паникёром. «Михаил, не драматизируйте. Технологии решат. Рынок отрегулирует. Адаптируемся». Адаптируемся. К чему? К медленному удушью? К кипящему океану? К миру, где январь пахнет гнилью и мокрым асфальтом?

Он подошёл к окну, распахнул форточку. В комнату ворвался запах Москвы — не зимней свежести, а смеси выхлопов, влажной пыли и чего-то ещё… едва уловимого, но навязчивого. Гари? Откуда? Юг? Кажется, уже и здесь, в центре, этот запах стал фоном. Город дышал тяжело, как астматик. Люди внизу спешили по своим делам, закутанные не в пуховики, а в демисезонные куртки. Кто-то кашлял. Респираторные инфекции. Ранний сезон. Из-за влажности и отсутствия морозов. Данные подтверждали и это. Всё было взаимосвязано. Гигантский механизм разрушения, запущенный давно, набирал обороты, а они, муравьи на его шестернях, суетились, строили планы, покупали кофе навынос.

Время. Совещание. Михаил резко захлопнул форточку, поймав последнюю волну удушливого воздуха. Он собрал распечатки, планшет. Листы с графиками были тяжёлыми, как надгробные плиты. Он шёл по коридору НИИ Климатологии — стерильно-чистому, с тихим гудением вентиляции, который не мог заглушить тяжесть мысли. На стенах — портреты великих учёных прошлого, смотревших на него с немым укором. Что вы наделали?

Зал заседаний. Прохладный, кондиционированный воздух здесь был искусственным, как и всё остальное. За длинным столом — коллеги. Директор, Семён Ильич, с вечной благосклонной полуулыбкой. Замы, погружённые в свои планшеты. Молодые сотрудники, старающиеся выглядеть сосредоточенными. Академик Петров, дремавший в углу. Михаил занял место, положил папку. Его черёд.

Он включил проектор. На экране всплыла карта мира, исколотая красными флажками аномалий. Его голос звучал монотонно, профессионально, каждое слово давилось с усилием. Он показывал графики таяния, температурные кривые, модели распространения пожаров в Сибири, данные по выбросам метана с Ямала. Говорил о рисках остановки Гольфстрима, о последствиях для сельского хозяйства, о волнах миграции. Говорил о точке невозврата, которая, по его расчётам, была не за горами, а, возможно, уже пройдена. Говорил о коллапсе. Системном, необратимом. Его слова висели в воздухе, тяжёлые и неудобные.

Наступила тишина. Потом зашелестели бумаги. Директор Семён Ильич кашлянул в кулак.

«Спасибо, Михаил Сергеевич. Очень… наглядно. Как всегда». Его голос был гладким, как отполированный камень. «Безусловно, ситуация требует внимания. Мы передадим ваши опасения в профильный комитет. Надо будет подготовить выжимку, менее… апокалиптичную. Для широкого круга». Он улыбнулся, обращаясь к остальным. «Коллеги, переходим к вопросу о финансировании нового проекта моделирования региональных осадков. Актуально, согласитесь?»

Михаил не услышал, что было дальше. Он смотрел, как его графики исчезают с экрана, заменяясь диаграммами ожидаемых осадков в Центральной России к 2050 году. *2050-й.* Цифры казались ему абсурдной насмешкой. *Какого чёрта вы моделируете 2050-й, если к 2030-му не будет ни осадков, ни России в её нынешнем виде?*

Он собрал свои бумаги. Равнодушие в зале было почти осязаемым. Коллеги избегали его взгляда. Кто-то перешёптывался. Академик Петров тихонько похрапывал. Никаких вопросов. Никакой тревоги. Только вежливое, скучающее терпение. Капля в море. Крик в вакууме. Его знание, его предупреждения были не нужны. Мир не хотел знать. Мир хотел удобного неведения.

Михаил вышел из зала первым. В коридоре он остановился, прислонился к холодной стене. За окном, в сером мареве, зажглись первые огни. Город жил своей жизнью, слепой и глухой. А в наушниках, в сводке новостей, которую он машинально включил, прозвучало: «В Красноярском крае сохраняется сложная пожарная обстановка. Очаги возгорания зафиксированы на площади свыше ста тысяч гектаров…»

Он закрыл глаза. Запах гари в удушливом воздухе теперь ощущался явственнее. Данные без надежды. Мир, упорно идущий к пропасти. И он, циник со сжатыми в кармане потёртого пиджака кулаками, знавший слишком много, чтобы верить во что-либо, кроме неизбежного конца.

Глава 2

Холодный, влажный ветер рвал плакаты в руках у людей, собравшихся на площади перед массивным, мрачным зданием мэрии. Не сотни, как мечталось, а, может, полтораста человек. Разрозненная, пёстрая толпа. Студенты с решительными, но усталыми лицами. Пенсионеры в старых, но тёплых пальто, смотрящие с немым вопросом. Несколько молодых мам, прижимающих к себе детей, завёрнутых не по-зимнему — в лёгкие куртки. Настя Соколова, стоя на импровизированной ступеньке из ящика, чувствовала этот ветер кожей — он пробирался под тонкую куртку, ледяными пальцами касался шеи. Но холоднее были взгляды из-за массивных окон мэрии — равнодушные, скользящие по толпе, как по назойливой помехе.

«НЕТ БУДУЩЕГО НА ПЛАНЕТЕ В АГОНИИ!» — кричал плакат в руках парня рядом. «ЗАКОН ПРОТИВ УГЛЕРОДА — СЕЙЧАС!» — размахивала пожилая женщина. «ВЫ УКРАЛИ НАШЕ ЗАВТРА!» — детский почерк на картонке в руках девочки лет десяти. Настя сжала кулаки, глотая ком в горле. Каждый плакат — крик души, попытка пробить глухую стену непонимания. И каждый казался таким хрупким перед каменной громадой власти.

Микрофон в её руке пищал от наводки. Она откашлялась, и звук, резкий, как выстрел, на секунду заглушил шум машин и разговоры толпы. Все взгляды устремились на неё. Настя увидела знакомые лица — своих ребят из экогруппы, их глаза горели поддержкой и тревогой. Она увидела и других — скептически приподнятые брови, скучающие взгляды, людей, уже готовых развернуться и уйти. Тщетность. Это чувство висело в воздухе плотнее городского смога, тяжелее влажного ветра. Сколько таких митингов уже было? Сколько отчётов, петиций, слёз?

Но она вдохнула ледяной воздух полной грудью. Он обжёг лёгкие. Хорошо.

«Люди!» — её голос, сначала чуть дрогнувший, окреп, зазвенел металлом отчаяния и гнева. «Вы чувствуете этот ветер? Этот… тёплый ветер в январе? Вы видите это небо? Не голубое, не зимнее белое, а это грязное, тяжёлое одеяло? Вы вдыхаете этот воздух — не морозный и чистый, а вонючий выхлопами и… чем-то ещё? Гарью?» Она указала рукой на юг, хотя там, за домами, ничего не было видно, кроме серой мглы. «Там горят леса! Там гибнет тайга! Лёгкие планеты в огне, а мы здесь дышим их пеплом!»

Она замолчала, дав словам осесть. Тишина стала плотнее. Даже скептики перестали ёрзать. Настя видела, как одна из мам прижала ребёнка ближе.

«Нам говорят — адаптируйтесь!» — её голос сорвался на крик. «Адаптируйтесь к чему? К тому, что зимы больше нет? К тому, что летом мы задыхаемся от смога пожаров, а наши реки превращаются в грязные ручьи? К тому, что хлеб дорожает каждый день, потому что на юге — засуха, земля трескается как старая кожа?!» Она ткнула пальцем в сторону мэрии. «Адаптация — это не выход! Это капитуляция! Это признание, что мы сдаём планету без боя!»

Она говорила о данных. О том, что учёные кричат десятилетиями. О точках невозврата, которые мы уже прошли, о цепных реакциях, которые запущены. Её слова были не такими точными, как у Михаила, но в них горели страсть, боль, неподдельный ужас перед будущим, которое наступало уже сейчас. Она говорила о конкретных мерах — немедленный отказ от субсидий на ископаемое топливо, масштабная программа перехода на возобновляемую энергетику, защита оставшихся лесов, помощь пострадавшим регионам. Она говорила о будущем своих детей, детей этой девочки с плакатом.

«Это не политика!» — кричала она, и голос её хрипел от напряжения. «Это физика! Это химия! Это биология! Мы ломаем систему, от которой зависим! И нам говорят — подождите, рынок решит, технологии спасут? Когда?! Когда Москва будет задыхаться в дыму круглый год? Когда наши дома поплывут из-за таяния вечной мерзлоты? Когда голод придет в каждый дом?! Мы требуем действий! Не слов, не отчётов, не адаптации! Действий! СЕЙЧАС!»

Последнее слово сорвалось с горечью и силой. Настя стояла, тяжело дыша, чувствуя, как трясутся колени. Аплодисменты. Неровные, но искренние. Крики поддержки. Её ребята скандировали: «Дей-ствий! Дей-ствий!» К ним присоединились другие. Гул толпы поднялся к серому небу.

Но Настя уже смотрела не на толпу. Её взгляд упал на тротуар, на краю площади. Там, не останавливаясь, шёл мужчина. Высокий, сутуловатый, в тёмном, слегка помятом пальто, воротник поднят. Лицо было скрыто в тени, но она узнала его по походке, по этой отстранённой, погружённой в себя тяжести. Климатолог из НИИ. Тот самый, что говорил на конференции о каскадных сбоях с ледяной точностью и таким же ледяным безразличием в глазах.

Он шёл, не поворачивая головы. Не взглянул ни на толпу, ни на плакаты, ни на неё, стоящую на ящике с горящим от выступления лицом. Он просто шёл мимо. Словно мимо шума прибоя, доносящегося из другого измерения. С абсолютно безразличным, отрешённым видом. Его равнодушие ударило Настю сильнее, чем холодный ветер, сильнее, чем скучающие лица за окнами мэрии. Это был цинизм профессионала, видевшего конец и давно смирившегося. Он знает, — пронеслось у неё в голове с новой волной горечи. Он знает всё это, и даже больше. И ему всё равно. Или он просто считает нас копошащимися глупцами?

Чиновник в тёмном костюме вышел из дверей мэрии. Не к микрофону, нет. Он сделал несколько шагов, поднял руку, требуя тишины. Толпа затихла, ожидая ответа, реплики, чего угодно.

«Ваше обращение зафиксировано, — произнёс он громко, чётко, без эмоций, как диктор, читающий прогноз погоды. — Оно будет рассмотрено в установленном порядке. Просим соблюдать общественный порядок и не блокировать проезд. Благодарим за активную гражданскую позицию». Он кивнул, холодно, формально, и развернулся, скрывшись за тяжёлой дверью. Ответ. Установленный порядок.

Настя сошла с ящика. Адреналин отступал, оставляя пустоту и ледяную усталость. Чувство тщетности накрыло с головой, тяжёлое, как свинец. Она видела, как гаснут глаза у её ребят. Как люди начали расходиться, опустив плакаты. Девочка с картонкой смотрела на закрытую дверь мэрии с недоумением и обидой.

Ветер снова рванул, подхватив оборванный край плаката «НЕТ БУДУЩЕГО…». Он затрепетал, как раненая птица, и упал в грязную лужу у бордюра. Настя отвернулась. Она больше не видела того мужчины, климатолога. Он растворился в сером потоке пешеходов, унося с собой своё знание и своё равнодушие. А запах гари, едва уловимый, но неотвратимый, снова повис в холодном, не зимнем воздухе. Голос тревоги остался без ответа. Только эхо скандирования глохло где-то в переулках: «Дей…ствий… Дей…»

Глава 3

Зал международной климатической конференции в «Экспоцентре» дышал дорогим кондиционированным воздухом, но напряжение в нём было густым, как смог. Слишком много полированного дерева, слишком много громких имён на табличках, слишком много дорогих костюмов и слишком много графиков на гигантских экранах, показывающих мир, балансирующий на краю. На огромных мониторах по периметру, помимо логотипов спонсоров, бежали новостные строки, как ядовитые змейки: *«…пожары в Красноярском крае вышли из-под контроля, эвакуированы 5 населённых пунктов…», «…аномальная температура в Арктике побила рекорд на 7 градусов…», «…уровень мирового океана: новые тревожные данные…»*. Каждая строка — удар молотка по гробу иллюзий.

Михаил Владимиров стоял за пюпитром, поправляя микрофон. Его доклад был следующим. В зале — полумрак, свет лился только на сцену и на экран позади него. Он чувствовал на себе сотни глаз — скептических, усталых, заинтересованных, равнодушных. Знакомый коктейль. Он видел Семена Ильича в первом ряду, кивающего с ободряющей фальшью. Видел коллег, избегающих его взгляда. Видел лица делегатов из стран, которые уже тонули или горели — в их глазах была не отвлечённая тревога, а животный страх. Они знают. Они чувствуют это кожей.

Он включил презентацию. На экране возникла модель Земли, опутанная кроваво-красной сетью стрелок и надписей: «Каскадный Сбой Климатических Систем: Нелинейные Взаимосвязи и Точки Невозврата». Тишина в зале стала ещё глубже, тяжелее. Кто-то нервно кашлянул.

«Коллеги, — начал Михаил, его голос, благодаря микрофону, звучал гулко и безэмоционально, как голос судьи, — мы привыкли рассматривать климатические изменения как линейные процессы. Повышение температуры на X градусов влечёт повышение уровня моря на Y сантиметров. Это удобно для моделей и политических решений. Но это опасно. Опасно своей ложной простотой».

Он щёлкнул мышью. Модель ожила. Стрелки замигали, точки вспыхивали красным.

«Реальность — это хаотическая система с положительными обратными связями. Таяние арктических льдов снижает альбедо — отражающую способность планеты. Больше тепла поглощается океаном. Океан теплеет быстрее. Это ускоряет таяние льдов Гренландии. Пресная вода нарушает циркуляцию — она замедляется, а затем может остановиться». Он показал анимацию: синие потоки в Атлантике замедлялись, бледнели. «Результат? Резкое похолодание в Европе и на северо-западе России, одновременно с экстремальным потеплением и засухой в других регионах. Но это лишь один контур».

Ещё щелчок. На экране — Сибирь. «Таяние вечной мерзлоты. Высвобождение гигатонн метана — парникового газа в десятки раз мощнее CO₂. Метан ускоряет потепление. Потепление ускоряет таяние мерзлоты. Замкнутый круг. Плюс разрушение инфраструктуры, выброс древних патогенов». Он показал спутниковый снимок свежего метанового кратера — чёрная язва на теле тундры. В зале пронёсся вздох.

«Лесные пожары. Не следствие, а драйвер. Дым снижает инсоляцию, но пепел на снегу и льду ускоряет таяние. Выбросы CO₂. Уничтожение поглотителей углерода. Повышение температуры — больше пожаров». Он показал карту горящей Сибири, огромное багровое пятно. На одном из фоновых мониторов пробежало: «…площадь лесных пожаров в Сибири превысила 500 тыс. га, дым достиг Алтая…».

Михаил методично вёл аудиторию по лабиринту взаимосвязей: океанские течения, ледяные щиты, углеродные циклы суши, атмосферная циркуляция. Каждый щелчок мыши добавлял новый элемент в мрачную картину неотвратимого каскада. Его голос оставался ровным, но в нём слышался гнетущий груз знания. Он не призывал, не кричал. Он констатировал. Предъявлял данные. Рисовал картину мира, где триггер уже нажат, а точки невозврата пройдены одна за другой.

«Прогнозируемые сценарии адаптации, основанные на линейных моделях, — сказал он в заключение, глядя поверх голов в дальний угол зала, где царила тень, — неадекватны. Мы имеем дело с нелинейной динамикой коллапса сложной системы. Задержки в реакции системы создают иллюзию времени, которого у нас нет. Текущие политические цели — удержание потепления в рамках 1.5-2°C — уже не соответствуют физической реальности процессов, запущенных в климатической системе. Мы опоздали. Остаётся моделировать последствия каскадного сбоя и искать пути сохранения островков стабильности в условиях перманентного климатического хаоса. Спасибо за внимание».

Тишина. Не аплодисментов. Тяжёлое, потрясённое молчание. Потом — редкие, сдержанные хлопки. Взгляды были шокированными, испуганными, раздражёнными. Семён Ильич хмурился. Михаил собрал свои бумаги, его лицо было каменной маской циничного принятия. Сказал. Услышат единицы. Сделают — никто.

Следующим докладчиком была Настя Соколова. Её представили как представительницу коалиции экологических НКО. Михаил, спускаясь со сцены, едва не столкнулся с ней у ступеней. Она шла навстречу, подняв подбородок, глаза горели решимостью, смешанной с яростью. Она была в простом тёмном платье, без папок, только флешка в руке. Их взгляды встретились на мгновение.

В его — усталое безразличие, холодная констатация краха. В её — огонь неприятия, гнев на его капитуляцию, на этот леденящий тон, которым он объявил конец. Взаимное раздражение. Циничный пророк гибели. Истеричная активистка. Но в этом коротком взгляде мелькнуло и что-то ещё: невольное любопытство к человеку, который знает то же, что и она, но пришёл к диаметрально противоположному выводу. Искра.

Михаил сел в конце зала, в тени. Он не собирался слушать, но не уйти же сразу. Настя вышла на сцену. Не стала настраивать микрофон, просто взяла его в руку. Её фигура на фоне гигантского экрана казалась хрупкой, но энергия, исходившая от неё, заполнила зал.

«"Мы опоздали"!» — её первый же удар был направлен прямо в титульный слайд Михаила, который ещё висел на экране. Голос звенел, как натянутая струна, без микрофонного гула Михаила, он был живым, рвущимся. «"Остаётся моделировать последствия"! Что это? Капитуляция? Отчёт похоронной команды?» Она резко отодвинулась от пюпитра, подошла к краю сцены, обращаясь прямо к залу. Её презентация была простой — несколько шокирующих фотографий: дети в противогазах на улице задымлённого города, потрескавшаяся земля бывшего рисового поля, мёртвая рыба на берегу закисленной бухты.

Глава 4

Сначала это было просто пятно. На спутниковой карте в углу экрана монитора Михаила. Маленькое, ало-розовое пятнышко где-то в безбрежной зелени Красноярского края. Неделю спустя пятно расползлось, превратившись в кроваво-красную язву с десятками очагов. Ещё через несколько дней — вся карта восточной Сибири пылала адской мозаикой. Тысячи гектаров. Десятки тысяч. Цифры сливались в абстракцию ужаса.

Но абстракцией это перестало быть, когда в Москве изменилось небо.

Михаил заметил это утром, выйдя из подъезда. Не привычную серую мглу тёплой зимы, а что-то иное. Свет был странным — не жёлтый, не белый, а тускло-медный, линялый. Солнце, поднимавшееся где-то за плотной пеленой, висело в небе бледно-розовым, почти бескровным шаром, как глаз гигантской слепой рыбы. Воздух потерял прозрачность. Он был густым, молочным, режущим горло сладковато-едкой ноткой, которой раньше не было. Гарь. Далёкая, принесённая ветром за тысячи километров, но неумолимая. Призрак горящей тайги навис над столицей.

К полудню медный оттенок неба сменился грязно-оранжевым. Здания, машины, лица прохожих — всё приобрело сюрреалистичный, больной оттенок. Свет фар едва пробивался сквозь мглу. Люди шли, прикрывая рот платками, шарфами, медицинскими масками. Кашель стоял в воздухе, сухой, надсадный. Москва медленно погружалась в гигантскую, ядовитую аквариумную воду. Данные на экране Михаила кричали о приземных взвешенных частицах, зашкаливающих в десятки раз. О море угарного газа. О том, что дышать этим — всё равно что выкуривать пачку сигарет в день.

Настя Соколова не видела спутниковых карт в тот день. Она видела лица. Видела панику в глазах пожилой женщины в аптеке, скупавшей все маски и ингаляторы. Видела слёзы у ребёнка, кашлявшего в песочнице цвета ржавчины. Видела злобное бессилие мужчины, ругавшегося на невидимое начальство у закрытой детской площадки — «Дышать нечем!». Гнев, который она несла в себе годами, сжался в тугой, раскалённый шар. Бездействие власти было оглушительным. Чиновники говорили о «временных неудобствах», о «необходимости соблюдать рекомендации Роспотребнадзора». Как будто это был просто неприятный запах, а не удушающая пелена смерти лесов, окутавшая город.

Её телефон взрывался сообщениями и звонками. Группы чатов экологических движений, волонтёрские сети — всё гудело, как растревоженный улей. Настя действовала почти на автомате, её пальцы летали по клавиатуре. Она координировала:

Сбор респираторов и медикаментов: Точечные адреса аптек, где ещё оставались маски с высокой степенью защиты, угольные фильтры. Координация с автономными аптечками активистов. Списки самого необходимого для пострадавших регионов — бинты, обезболивающее, противоожоговые гели.

Рассылка инструкций по безопасности: закрывать окна, минимизировать выход на улицу, увлажнять воздух, симптомы отравления угарным газом. Создание карты с актуальными данными о качестве воздуха, где их ещё можно было достать, минуя прилизанные официальные сводки. Опровержение опасных мифов вроде «дым полезен, убивает вирусы».

Связь с уцелевшими волонтёрскими группами в Красноярском крае и Якутии. Организация сбора денег на топливо для генераторов в эвакуационных центрах, на доставку воды, кормов для спасённых животных. Поиск юристов для людей, потерявших жильё и не получающих помощи.

Шаблоны писем в прокуратуру, Роспотребнадзор, МЧС с требованием признать ситуацию чрезвычайной ситуацией федерального уровня, ввести реальные меры защиты населения, не ограничиваясь советами «не дышать».

Её квартира превратилась в штаб. На столе громоздились коробки с масками, на полу — пачки бутилированной воды для отправки. Ноутбук гудел, показывая десятки вкладок. Настя говорила по телефону, голос хриплый от напряжения и того самого дыма, проникающего даже сквозь закрытые окна:

«Да, Сергей, список подтверждён! Грузовик будет завтра у склада на Дубровке в 8 утра! Нужны грузчики, двое!.. Нет, официальных разрешений нет, везём как гуманитарку… Риск? Да, знаю. Но люди там задыхаются без масок!.. Спасибо!»

Она отключилась, потерла виски. В глазах стояли песок и бессильные слёзы ярости. За окном — всё тот же оранжевый мрак. Капля. Всё, что они делали — капля в этом пылающем море. Но капля — лучше, чем ничего. Действие — лучше, чем паралич ужаса. Она верила в это. Должна была верить.

Михаил Владимиров стоял у окна своего кабинета в НИИ. Вид был сюрреалистичен: знакомые силуэты сталинских высоток тонули в оранжевой дымке, как декорации к апокалиптическому фильму. Он держал в руках свежий спутниковый снимок. Сибирь. Огромный, всепоглощающий пожар. Тысячи очагов, слившихся в одно мега-пятно огня размером с небольшую европейскую страну. Столбы дыма, поднимающиеся на 10-12 километров в стратосферу, формирующие пирокумулятивные облака, способные порождать собственные грозы и молнии, поджигающие новые территории. Адская машина, работающая сама на себя.

Он положил снимок на стол рядом с отчётом регионального МЧС. Цифры потерь: лес, животные — абстракция. Эвакуированные населённые пункты — десятки. Погибшие пожарные — единицы, пока. Но Михаил видел за цифрами другое. Углерод. Миллионы тонн CO₂ и сажи, выброшенные в атмосферу за считанные недели. Сажа, оседающая на арктических льдах, ускоряющая их таяние. CO₂, добавляющий свой груз к и без того запредельной концентрации. Этот пожар не был локальной катастрофой. Это был мощный удар по хрупкому балансу всей климатической системы. Гигантский шаг к тому самому каскадному сбою, о котором он говорил на конференции.

За дверью кабинета послышались взволнованные голоса коллег. Кто-то кашлял. Кто-то возмущался закрытием детсадов. Кто-то обсуждал, где достать нормальные респираторы. Михаил подошёл к стеллажу с архивами, нашёл папку с данными десятилетней давности. Его собственные модели, предупреждавшие о рисках катастрофических пожаров из-за учащения волн жары и ослабления лесного хозяйства. Предупреждения, похороненные под грифом «Алармизм. Требует дополнительного изучения». Он швырнул папку на стол. Пыль, поднявшаяся от удара, смешалась в оранжевом луче света, пробивавшегося сквозь дымку.

Глава 5

Москва существовала в состоянии перманентного удушья. Оранжевый мрак первых дней сменился грязно-жёлтой, вечной мглой. Солнце, если оно и появлялось, было тусклым медяком, висевшим низко над крышами, не дававшим ни света, ни тепла, только подчёркивающим мертвенность красок. Воздух был плотным, вязким, с едким привкусом гари на языке и постоянным першением в горле. Каждый вдох — испытание. Каждый выдох — смутная надежда, что выдыхаешь хоть часть этой отравы.

Повседневность подчинилась смогу:

Маски. Не медицинские, а респираторы с угольными фильтрами высокой степени защиты. Они стали неотъемлемой частью лица, как очки или шапка. Люди в метро, в магазинах, даже в собственных машинах — все в этих резиново-тканевых лепестках. Дети в уменьшенных версиях, с широкими, испуганными глазами над белым полотном. Старики, задыхающиеся даже под ними. Цена на фильтры взлетела до небес, появился чёрный рынок. Снимать маску на улице стало самоубийством.

Закрытые окна. Квартиры превратились в душные склепы. Герметичные пластиковые окна, заклеенные скотчем щели, мокрые полотенца на подоконниках — бессильные попытки остановить яд. Воздухоочистители гудели днём и ночью, их фильтры чернели за считанные часы. Запах затхлости смешивался с едва уловимым, но вездесущим запахом гари, просачивающимся сквозь все барьеры.

Ощущение. Постоянная тяжесть в груди. Головная боль, тупая, давящая на виски. Песок в глазах, который не вымыть. Сухой, лающий кашель, преследующий даже ночью. Усталость, не проходящая после сна. Город жил в состоянии перманентной лёгкой интоксикации.

Больницы. Очереди в поликлиниках и приёмных покоях больниц выросли в разы. Дети с астматическими приступами, старики с обострениями ХОБЛ, взрослые с тяжёлыми бронхитами и пневмониями неясной этиологии. Не хватало пульмонологов, ингаляторов, коек. Врачи работали на износ, их голоса за масками звучали хрипло и безнадёжно.

Шёпот об эвакуации. Сначала робко, в родительских чатах: «Слышала, в Подмосковье чище?» Потом громче, в новостных агрегаторах: «Частные школы организуют выезд учеников на юг (пока там ещё дышится) или на запад». И наконец, тревожные слухи: «Готовят секретное распоряжение о вывозе детей из города в "чистые зоны". Первыми — дети госслужащих». Паника витала в воздухе, гуще смога. Кто имеет право? Кто может себе позволить? Что будет со школами? С работой? Эвакуация детей стала призрачным признаком того, что взрослый мир признал: ситуация не «временные неудобства», а прямая угроза.

Именно в этом удушающем аду Михаил и Настя столкнулись лицом к лицу. Случайно. В маленьком, обычно уютном кафе недалеко от Садового кольца. Оно было почти пустым. Несколько столиков у дальней стены занимали люди в масках, молча ковырявшиеся в телефонах или тупо смотревшие в закопчённое окно. Воздухоочиститель натужно гудел в углу. Запах кофе едва пробивался сквозь химическую вонь фильтров и общую затхлость.

Михаил зашёл, чтобы купить кофе навынос — его запас дома кончился, а варить в НИИ стало невозможно из-за запаха гари, въевшегося даже в кофемашину. Он стоял у стойки, ожидая заказ, его респиратор был сдвинут на подбородок — дышать так было чуть легче, хоть и опасно. Он чувствовал, как едкая взвесь оседает на слизистой.

Дверь открылась с лязгом колокольчика. Вошла Настя. Она была в поношенной куртке, джинсах, покрытых серой пылью. Респиратор скрывал половину лица, но глаза… глаза выдавали крайнюю степень усталости и напряжения. Они были красными от недосыпа и смога, с тёмными кругами, но горели знакомым Михаилу внутренним огнём. Она швырнула на стойку пустую термокружку.

«Американо. Самый большой. И бутылку воды. Без газа», — голос из-под маски был хриплым, срывающимся.

Бариста, девушка с потухшим взглядом за стеклом витрины, кивнула и начала готовить. Настя обернулась, инстинктивно сканируя зал. Её взгляд скользнул по Михаилу, прошёл мимо, потом резко вернулся. Узнала. В её глазах мелькнуло что-то — раздражение? Удивление? Усталое безразличие? Михаил не смог прочитать.

Он кивнул, коротко, нейтрально. «Соколова».

Настя сняла респиратор, резко вдохнула спёртый, но чуть менее ядовитый воздух кафе. Её лицо было бледным, губы потрескавшимися. «Владимиров». Она посмотрела на его кофе, который как раз поставили на стойку. «Продолжаете моделировать каскадный сбой? Или уже перешли к моделированию выживания в газовой камере?» Голос звучал резко, но без настоящей злобы. Скорее, с горькой иронией отчаяния.

Михаил взял свой стакан. Пластик был тёплым. «Констатирую реальность. Которая, как видишь, полностью соответствует моделям». Он сделал глоток. Кофе казался прогорклым, с привкусом пепла. «Твои волонтёры ещё живы? Или уже эвакуировали детей элит в Крым?»

Игла. Настя сжала губы. Бариста поставила перед ней огромный бумажный стакан и бутылку воды. Настя схватила воду, открутила крышку и жадно отпила почти половину. «Живы. Работают. В Красноярск отправили третий грузовик сегодня. С респираторами для детей в эвакопункте». Она посмотрела на него в упор. «А вы? Кроме констатации?»

Михаил пожал плечами. «Анализирую данные. Спутниковые снимки. Концентрации. Распространение шлейфа. Прогнозирую, куда ветер понесёт этот… подарок Сибири завтра». Он указал стаканом на окно, затянутое жёлтой пленкой. «Можете передать вашим: завтра ожидается смена ветра. Юго-восток. Там, где у вас склад на Дубровке — будет эпицентр. Фильтры обязательны. Или не выходите».

Настя замерла с бутылкой у губ. Информация. Практичная, жизненно важная. От циника. Она кивнула, коротко, без благодарности, но с внезапной серьёзностью. «Передам». Она надела респиратор, защёлкнула завязки. Её глаза над белой тканью снова стали непроницаемыми. «Капля в море, да?»

Михаил поправил свой респиратор, готовясь выйти обратно в ад. «Океан состоит из капель. Но этот океан — ядовитый. И он поглотит всё». Он повернулся к двери.

«Значит, будем пить его капля за каплей, пока не кончимся!» — бросила ему вдогонку Настя, хватая свой кофе. Её голос из-под маски звучал глухо, но вызывающе.

Глава 6

Смог над Москвой, хоть и оставался ядовитым одеялом, начал понемногу рассеиваться. Ветер, предсказанный Михаилом, сделал своё дело — отогнал сибирскую гарь куда-то в сторону Урала, сменив её на чуть менее едкую, но столь же плотную пелену обычного городского смога и пыли. Но облегчения не наступило. Потому что на смену одной катастрофе пришла другая, тихая, ползучая, но не менее смертоносная. Пришла Великая Засуха.

Сначала о ней говорили как о проблеме «где-то там». На юге. В Европе. В новостных сводках мелькали тревожные, но пока ещё отстранённые кадры:

Не великие водные артерии, а пока ещё притоки, озёра, пруды. Рейн, Дунай, Дон, Кубань — их уровень падал тревожно быстро, обнажая грязное, илистое дно, покрытое трещинами, как старая керамика. Рыба, задыхаясь, билась в лужах, которых ещё вчера не было. Лодки лежали на боку вдалеке от воды, бесполезные и жалкие.

Бескрайние поля, которые должны были зеленеть молодыми всходами пшеницы, подсолнечника, кукурузы, превратились в марсианские пейзажи. Земля, лишённая влаги, сжималась, рвала себя глубокими, голодными трещинами, иногда в метр шириной и неизвестно какой глубины. Они расходились по полям, как чёрные шрамы, опоясывали высохшие колодцы, подбирались к фундаментам домов. По этой земле нельзя было ходить — она крошилась под ногами, поднимая тучи удушающей, мелкой пыли, которая висела в воздухе постоянной бурой дымкой.

Всходы, едва проклюнувшиеся, жухли и желтели под беспощадным, неестественно жарким для весны солнцем. Листья скручивались в трубочки, пытаясь сохранить последние капли влаги. Сады сбрасывали незрелые плоды — абрикосы, яблоки, сливы, сморщенные и крошечные, падали на раскалённую землю. Скот мычал от жажды в пересохших загонах. Предсказания о неурожае из разряда «возможных» быстро перешли в категорию «катастрофических». Цены на муку, крупы, подсолнечное масло в магазинах Москвы поползли вверх с пугающей скоростью.

Засуха перестала быть «где-то там». Она пришла и в столицу, но иначе:

Водные ограничения: сначала рекомендации. Потом — строгие нормы. Плакаты в метро, листовки в почтовых ящиках: «Экономьте воду! Будущее в ваших руках!». Счётчики стали врагом народа. Отключение горячей воды по графику растянулось на неопределённый срок. Холодную подавали под слабым напором, часто коричневую от ржавчины в пересохших трубах. Мыться рекомендовалось быстро. Стирать — только при полной загрузке. Поливать газоны, мыть машины — под строжайшим запретом, с огромными штрафами. Москвичи ловили дождевую воду в тазы и вёдра во время редких, скупых ливней. Вода из-под крана пахла хлоркой и землёй.

Пыль: Она была везде. В квартирах, несмотря на закрытые окна. В горле. В глазах. Она покрывала машины толстым серо-коричневым слоем за пару часов. Она смешивалась с остатками смога, создавая особый, удушливый московский «бульон». Деревья в парках, и без того ослабленные тёплой зимой и смогом, сбрасывали листья раньше времени, будто в августе, а не в конце весны. Трава на газонах выгорела дотла, превратившись в колючую, серую щетину.

И появились они. Сначала единицы. Потом группы. Потом целые семьи с узелками и тележками.

Климатические беженцы.

Они приходили с юга. Из Ростовской области, Ставрополья, Калмыкии, где засуха ударила с особой силой, превратив плодородные чернозёмы в пыль, а колодцы — в сухие ямы. Они шли пешком, ловили попутки, ютились в переполненных электричках. Их лица были обожжены солнцем и отчаянием. Глаза — пустые или лихорадочно-испуганные. Они стояли у вокзалов, в подземных переходах, у входа в соцслужбы, которые уже не справлялись. Они просили не денег, а воды. Или просто места, где можно было бы укрыться от палящего, пыльного ветра. Их рассказы были однообразны и страшны: «Земля мёртвая», «Скот пал», «Колодец сухой», «Детям нечего есть». Они были живым воплощением того, что раньше было лишь строкой в отчёте Михаила. Первые ласточки грядущего массового исхода.

Михаил Владимиров сидел в своём кабинете, заваленном бумагами. Кондиционер гудел, борясь с духотой и пылью, но безуспешно. На столе перед ним лежали не распечатки, а открыт на полную яркость экран мощной рабочей станции. На нём — свежие, только что переданные со спутника композитные изображения. Не Сибири. Европы и юга России.

Он увеличивал масштаб.

Дельта Дона, вместо извилистых рукавов и зелёных плавней — сеть грязно-коричневых каналов, разделённых обширными участками высохшего ила, потрескавшегося, как гигантская шкура ящера. Корабли застряли на мели далеко от нынешнего уреза воды.

Андалусия, Испания: Знаменитые оливковые рощи. Но не серебристо-зелёные, а серо-бурые. Спектральный анализ показывал критический уровень стресса растительности. Красные и жёлтые пятна гибели покрывали огромные территории.

Черноземье, Россия: Бескрайние поля, которые должны были быть изумрудными. На снимке — мозаика грязно-жёлтого, коричневого и белого (солончаки, выступившие на поверхность без влаги). Трещины были видны даже из космоса, как тёмные шрамы.

Уровень водохранилищ: Графики падения уровня в Волгоградском, Цимлянском, Каховском водохранилищах. Синяя линия неумолимо стремилась к нулю. Красная черта «мёртвого объёма» была уже близко.

Михаил щёлкал мышью, переключая каналы: видимый спектр, инфракрасный, анализ влажности почвы. Каждый клик подтверждал худшее. Его собственные модели, построенные пять, семь, десять лет назад, рисовали именно эту картину. Сценарий «Высокий риск засухи» превращался в сценарий «Великая Засуха» прямо у него на глазах. Точки совпадали с пугающей точностью. Не «похоже». Не «выглядит как». Это было оно. Начало водного коллапса в ключевых сельскохозяйственных регионах.

Он откинулся на спинку кресла. В ушах стоял навязчивый гул кондиционера и тихий звон от напряжения. За окном кабинета Москва изнывала в пыльной духоте. Где-то внизу, у входа в НИИ, он видел их — небольшую группу людей с потрескавшимися губами и пустыми пластиковыми бутылками в руках. Беженцы. Первые из многих. Живые вестники апокалипсиса, который он предсказал и в который уже почти не верил сам, пока он не пришёл.