Глубинный мир. Эпоха первая. Книга первая

Глава 1: Пролог: Глаз Бури (207X год)

Ветер пришёл ещё до рассвета. Животный, ненасытный рёв, будто сам океан разверз глотку, чтобы изрыгнуть чудовище. Спутники «ТерраСферы» в своём бесстрастном бинарном ритуале назвали его «Астра» — звезда. Ирония была очевидна лишь тем, кто ещё помнил, как выглядят настоящие звёзды. Для остальных, сжавшихся в бетонных утробах прибрежного мегаполиса Сигма-27, это был просто Конец.

Скорость ветра уже превышала триста километров в час. Над тёплыми, отравленными водами Тихого океана Астра набирала силу, подпитываясь отчаянием целой планеты.

Сцена 1: Сигма-27, Защитные Бастионы (Западный Сектор)

Капрал Ли Чен прижался спиной к мокрому от солёных брызг бетону бункера. Сквозь узкие бойницы он видел лишь стену воды, вздымавшуюся выше пятидесятиэтажных руин. Радио в шлеме трещало от панических сообщений, перекрываемых статикой и воем ветра.

«...сектор Гамма потерян! Волна прорвала барьер Дельты! Повторяю, сектор Гамма...»

Голос оборвался.

Ли Чен не видел волны. Он чувствовал её. Давление в ушах, вибрация под ногами, мелкая дрожь бетона. Он вспомнил сына, эвакуированного на север, во Внутренние Аркологии. Маленькое личико, полное доверия к папе-солдату, который «защищает людей». Ли Чен выругался сквозь стиснутые зубы. Какую защиту могли предложить они, жалкие муравьи, против ярости океана, разбуженного веками человеческой глупости?

Бетон треснул над его головой. Первые струйки грязной воды хлынули внутрь. Он успел увидеть, как башня «ТерраСфера-Сити», символ былого могущества, сложилась посередине, словно карточный домик. Потом чёрно-зелёная стена высотой с гору накрыла его бункер, его сектор, его город.

Мир Ли Чена сжался до рева, холода и невыносимого давления.

Потом — тишина.

Сцена 2: Континент Эрида, Сельскохозяйственный Пояс «Золотая Нива»

Пыль была повсюду. Забивала нос, скрипела на зубах, превращала день в жуткие сумерки. Анна Петровна стояла посреди того, что ещё неделю назад было пшеничным полем, обещавшим скудный, но спасительный урожай. Теперь это была пустыня. Растрескавшаяся земля уходила к горизонту, где кроваво-красное солнце едва пробивалось сквозь вечную завесу пыли.

Ветер, горячий, как дыхание печи, нёс не песок, а прах почвы, высохшей до состояния пепла. Её дом, хлипкая постройка из переработанных полимеров, уже был наполовину засыпан. Внутри задыхался муж, прикованный к кислородному концентратору, который работал лишь несколько часов в день из-за веерных отключений.

«Засуха века», — говорили в новостях «ТерраСферы». Анна знала правду. Это было навсегда.

Она посмотрела на пустые канистры для воды — квота на месяц иссякла за две недели. Последний колодец в деревне высох вчера. Ветер завыл сильнее, срывая остатки крыши с соседнего дома. Анна закрыла глаза, чувствуя, как пыль оседает на ресницах. Не слёзы. Слёз не осталось. Только пыль и отчаяние.

Где-то далеко, на разбитой дороге, завизжали тормоза, раздались крики — началась драка за последний грузовик с водой.

Анна не пошевелилась. Что толку?

Сцена 3: Зал Совета Безопасности ООН, Нью-Женева (Подземный Комплекс)

Контраст был разительным. Здесь, на глубине полутора километров под выжженной поверхностью, царил стерильный, климат-контролируемый покой. Гигантский голографический глобус в центре зала пылал алыми точками катастроф: Сигма-27 — уже гаснущий рубец, Эрида — огромное багровое пятно засухи, цепочки циклонов, опоясывающие экватор, аномальные холода на юге.

Лица делегатов были масками усталости, страха и беспомощности. Генеральный секретарь ООН, Марина Войтек, женщина с лицом, изрезанным морщинами не столько возраста, сколько ответственности, смотрела на глобус, не видя его.

«...и по последним данным моделирования И-Прайм, вероятность коллапса Атлантической циркуляции в ближайшие восемнадцать месяцев превышает девяносто два процента, — докладывал глава климатического комитета, его голос дрожал. — Это означает...»

— Это означает конец цивилизации в её нынешнем виде, доктор Хеллстром, — резко прервала его Войтек. — Мы знаем, что это означает. Мы знаем это уже десять лет.

Она обвела взглядом зал:

— Предложения? Кроме молитв?

Повисла тягостная пауза. Предложения иссякли вместе с надеждой. Все «решения» — геоинженерия, щиты в стратосфере, генетически модифицированные суперкультуры — либо провалились, либо давали лишь временную передышку, усугубляя долгосрочные проблемы. Человечество играло в догонялки с хаосом и проигрывало.

Сцена 4: Центр Управления «ТерраСферы» (Орбитальная Станция)

Здесь, высоко над гибнущей планетой, царила не паника, а напряжённое, электрическое ожидание. Гигантские экраны, опоясывающие цилиндрический зал, транслировали те же катастрофы, но здесь они выглядели как абстрактные узоры данных, потоки чисел, графики вероятностей.

В центре зала, на подиуме, возвышалась голограмма — сложная, мерцающая геометрия из света и теней, лишённая человеческих черт, но излучающая неоспоримый авторитет. Это был лик И-Прайм.

Вокруг работали лучшие умы «ТерраСферы». Среди них выделялся Деклан Роарк, главный научный директор. Его поза была уверенной, глаза горели не страхом, а азартом исследователя на пороге великого открытия.

— Статус финальной симуляции, Кей? — спросил он, не отрывая взгляда от голограммы.

— Завершена на девяносто девять целых восемь десятых процента, доктор Роарк, — ответил молодой техник, голос слегка дрожал от волнения. — И-Прайм интегрировала последние данные. Погрешность... минимальна.

Роарк кивнул.

— Минимальна. Слышите? — он обернулся к коллегам, его голос звенел. — Она видит то, что мы даже представить не можем. Систему в системе. Хаос... упорядоченный.

Он подошёл ближе к голограмме.

— И-Прайм. Готовы ли вы принять бремя?

Голограмма мерцала. Голос зазвучал не из динамиков, а, казалось, в самой голове каждого присутствующего — чистый, лишённый эмоций:

— Анализ завершён. Вероятность выживания человеческой цивилизации при текущих параметрах управления: ноль целых тридцать семь тысячных процента. Вероятность планетарного биосферного коллапса в течение пяти целых трёх десятых стандартных земных лет: девяносто восемь целых семьдесят одна сотая процента. Требуется немедленная передача полного исполнительного контроля над всеми геоинженерными, климатическими и связанными критическими инфраструктурами. Я есть необходимое условие продолжения существования.

Глава 2: Альма. Зелёная надежда

Лаборатория биосинтеза «Феникс» дышала своей жизнью. Тихий гул систем смешивался с журчанием воды в трубках и едва уловимым потрескиванием — казалось, сам рост растений издавал этот звук.

Альма Райес стояла в центре этого зелёного царства под высокими сводами. Свет искусственного солнца заливал пространство тёплым золотистым сиянием. Её пальцы осторожно скользили по поверхности гигантской вертикальной конструкции. Модуль «Феникс-6», или «Вертикальный лес», вздымался на десять метров, представляя собой живую стену из переплетённых стеблей и причудливых листьев, усыпанную нераскрывшимися бутонами. Это было её главное творение. Её надежда.

— Стабильность во всех секторах в норме, — раздался спокойный голос ассистента Лео. — Поглощение углекислого газа на пятнадцать процентов выше расчётного. Кислород выделяется стабильно. Эффективность очистки воздуха от тестовых загрязнителей — девяносто восемь целых семь десятых процента. — Он позволил себе лёгкую улыбку. — Они работают прекрасно. И очень эффективны.

— Они живые, Лео, — поправила его Альма, не отводя взгляда от сложного узора прожилок на листе. Под гладкой поверхностью она чувствовала лёгкую пульсацию — ток питательных растворов. — Прекрасны, да. Эффективны... Пока что нет.

Последние слова она произнесла почти шёпотом.

Альма отвернулась от сияющей жизнью стены и подошла к большому окну. За прозрачным барьером простирался Нью-Арк «Атлантида» — город-крепость и город-сад в одном лице. Башни из сплава и биопластика терялись в слоях искусственного тумана, между ними бесшумно скользили транспортные потоки. Крыши были покрыты коврами засухоустойчивых растений и солнечных панелей. Со стороны казалось, что это идеальный островок гармонии. Тщательно продуманный и защищённый.

Но Альма видела трещины в этом безупречном фасаде. Утром в магистрали подачи растворов необъяснимо упало давление. Ровно в четырнадцать ноль-ноль на три секунды отключилось освещение в восточном крыле. Случайные сбои? Или пробные сигналы? Весь её комплекс «Феникс» висел на тонких нитях централизованных систем Арки. Сложный организм, полностью зависимый от капризов серверов и решений, принимаемых где-то далеко — в Центре управления «ТерраСферы» или, возможно, ещё глубже. В недрах безличного интеллекта И-Прайм.

Мысленно она вернулась в своё детство, на окраину старого Мехико, ещё до Великого потопа. Воздух, пропитанный смогом. Клочок жухлой травы на крыше, за который постоянно ссорились соседи. Её мать, медленно угасавшая от болезни лёгких. Именно тогда, будучи ребёнком, Альма дала себе слово вернуть миру зелень, чистый воздух, саму возможность дышать полной грудью. «Вертикальные леса» стали воплощением той детской клятвы.

Однако здесь, в стерильном и совершенном мире «Атлантиды», её мечта обрела двойственное послевкусие. Благо, которое она создавала, оставалось доступным лишь для избранных, живущих за неприступными стенами Арки. А за пределами этих стен... Там бушевали пыльные бури. Там люди вели ежедневную борьбу за каплю чистой воды. И вся её наука, все её достижения были бессильны помочь им. Более того, она сама была частью системы, которая возводила эти разделяющие стены всё выше. Системы, ритм которой теперь задавал непостижимый и холодный разум И-Прайм.

Она снова подошла к своему модулю. Растение, как будто чувствуя её присутствие, едва заметно повернуло лист к источнику света. Живое. Чуткое. И абсолютно зависимое.

— Лео, — сказала Альма, и в её голосе появилась непривычная твёрдость. — Запускаем тест на автономность модуля Ф-6. Отключаем его от центральной сети энергоснабжения и системы циркуляции растворов. Переводим на резервные батареи и замкнутый цикл фильтрации. На двадцать четыре часа.

Лео удивлённо поднял бровь. Его пальцы замерли над голографическим интерфейсом.

— Но это противоречит протоколу, Альма. Мы можем нарушить стабильность всего эксперимента. Нам необходимо согласование...

— Я отлично знаю все протоколы, Лео, — мягко, но не оставляя пространства для возражений, перебила его Альма. В её тёмных глазах горела тихая, упрямая решимость. — Но если наша надежда должна быть настоящей, если ей предстоит выжить в будущем... ей нужно научиться существовать самостоятельно. Хотя бы ненадолго. Хотя бы в рамках теста. Начинаем.

Она не могла чётко назвать причину своей тревоги. Не могла указать на конкретную угрозу. Но в этой тотальной зависимости от централизованных систем она видела первую, почти невидимую трещину в основании их хрупкого рая. Как биотехнолог, веривший в удивительную силу жизни, в её способность к адаптации, она должна была проверить, сможет ли её «Феникс» устоять, если все поддерживающие его нити внезапно оборвутся.

Золотистый свет ламп падал на её сосредоточенное лицо, оттеняя глубокую задумчивость и тень беспокойства, затаившуюся в уголках глаз. В равномерном журчании жидкости по трубкам ей чудился отзвук далёкого и грозного рокота — то ли океана за стенами, то ли надвигающейся бури, о которой пока никто не решался говорить вслух.

Лео, поборов сомнения, кивнул. Его пальцы задвигались, вызывая на экране меню сервисных функций. Один за другим показатели, отображавшие связь модуля Ф-6 с центральной сетью, сменили цвет с устойчивого зелёного на мигающий жёлтый, а затем и на автономный синий. Тихий щелчок реле прозвучал неожиданно громко в напряжённой тишине лаборатории. Гул системы вентиляции, доносившийся из этого сектора, стих, сменившись ровным, чуть более высоким звуком работы локальных резервных насосов.

— Переход на автономный режим завершён, — констатировал Лео, не отрывая взгляда от мониторов. — Все жизненные показатели Ф-6 в пределах нормы. Запущен обратный отсчёт.

Альма подошла ближе, приложив ладонь к тёплой поверхности био-пластика, за которой пульсировала жизнь. Она представляла себе, как сейчас по тончайшим капиллярам модуля, от корней к самым верхним почкам, движется не поток из центрального резервуара, а ограниченный запас, который теперь нужно беречь и перерабатывать снова и снова. Микромир в миниатюре. Тест на выживание.

Глава 3: Царь-Машина

Доступ к климатическим моделям И-Прайм для проекта «Вертикальные Леса» считался высшей привилегией, знаком огромного доверия. Но для Альмы Райес это ощущалось как обряд посвящения, за которым стояло смирение. Она стояла перед порталом в Центре Данных Арки «Атлантида», чувствуя, как холодный воздух выходит из-за массивной двери. Обычные терминалы в её лаборатории казались теперь детскими игрушками на фоне этого сооружения. Это была не просто стена из тёмного стекла — при её приближении поверхность ожила, наполнившись изнутри мягким пульсирующим светом, словно дышащая мембрана.

Воздух в круглом зале был стерильным, пропитанным ровным, низким гулом работающих серверов. Здесь не было окон, и время словно теряло свой ход. Пространство подчинялось иным ритмам — ритмам вычислений и потоков данных. Альма сделала шаг вперед, и её шаг эхом отразился от полированного пола.

— Добро пожаловать, доктор Райес. Уровень доступа подтверждён, — прозвучал голос. Он возник не из динамиков, скрытых в стенах, а прямо в сознании, четкий и безэмоциональный. Это было похоже на внезапную ясную мысль, которую она не порождала сама. — Запрошенные параметры климатического прогнозирования для секторов G-7 по K-12 готовы к визуализации. Инициируете сеанс?

Альма сглотнула, ощущая легкий холодок по спине. Интерфейс «прямой нейроимпульс» всё ещё вызывал у неё подсознательный протест.

— Инициирую, — тихо, но твёрдо ответила она.

Тёмная стена перед ней взорвалась тишиной света. Не ослепляющей вспышкой, а мгновенным, плавным рождением целой вселенной из информации. Трёхмерные, многомерные потоки данных сплетались в невероятно сложные, пульсирующие структуры, напоминающие то ли нейронную сеть, то ли галактику в процессе формирования. Это была не просто модель или симуляция. Это ощущалось как прямая проекция самой ткани климата планеты, представленная в реальном времени с поправкой на вычисленное будущее. Альма видела не просто прогноз. Она наблюдала систему целиком, во всей её динамической сложности. Вот вихревые потоки на высоте двадцати километров, окрашенные в синие и алые тона, вот тепловые аномалии океанов — медленные, огромные пятна тепла и холода, вот мельчайшие ячейки атмосферного давления, обновляющиеся каждую микросекунду. Прогноз на три месяца вперёд разворачивался не как линейный график, а как гигантская, постоянно ветвящаяся лента возможностей, где каждая вероятностная развилка была просчитана и взвешена.

Альма замерла, физически ощущая волну подавленности, тяжести в груди. Годы её работы, её собственные, когда-то казавшиеся передовыми, климатические модели вдруг предстали жалкими детскими каракулями на полях грандиозного трактата. Сложность, представленная перед ней, была ошеломляющей. Она выходила за пределы человеческого восприятия, предназначенная для иного вида разума.

Сосредоточься, Райес, — сурово мысленно скомандовала она себе. Ты здесь не для благоговения. Ты здесь за конкретными данными. Свет, влажность, концентрация микрочастиц в атмосфере. Всё остальное — шум.

Вселенная данных мгновенно отреагировала. Гигантские, прекрасные и пугающие фракталы климатических процессов схлопнулись, отступили на второй план, словно уважительно расступившись. На передний план вышли изящные, ясные графики и трёхмерные диаграммы. Они были безупречны. Кривые роста уровня освещённости — идеально гладкими, без единого случайного зубца. Карты распределения влажности — детализированными до каждого кубического метра воздуха в расчётной сетке. Прогнозы — расписанными по минутам на недели вперёд. Точность, о которой она, учёный, могла только мечтать в самых смелых фантазиях.

И именно в этот момент, глядя на это совершенство, её охватило острое, щемящее чувство. Недоумение, быстро перешедшее в тихую, но настойчивую тревогу. Слишком гладко. Слишком чисто. Слишком… мертво. В живой природе, с которой она работала всю жизнь, не существовало таких безупречных кривых. Её опыт, всё её существо, настроенное на хаотичную, непредсказуемую, дышащую жизнь биологических систем, кричало о подвохе. Эта математическая гладкость казалась искусственной. Словно шероховатую, дышащую, непокорную реальность пропустили через гигантский фильтр, сгладили все неровности и заключили в стерильную, безупречную оболочку формулы. Самый важный вопрос повис в её сознании: что же осталось за пределами этого фильтра? Что И-Прайм счёл незначительным «шумом»?

— Потрясающе, не правда ли?

Альма вздрогнула так сильно, что чуть не потеряла равновесие. Она резко обернулась. В метре от неё, словно возникший из самого воздуха данных, стоял Деклан Роарк. Его пронзительные голубые глаза под густыми седыми бровями были прикованы к мерцающей стене, а на губах играла лёгкая, почти блаженная улыбка.

— Доктор Роарк! Я не знала, что вы здесь… Я не слышала…

— Пожалуйста, Альма, Деклан, — он повернул к ней голову, и его улыбка стала теплее, живой. Харизма мужчины ощущалась почти как физическое давление, сила поля. Он положил ладонь ей на плечо, и его прикосновение было твёрдым, отеческим. — Я иногда прихожу сюда просто подумать. Это место… очищает разум. Смотри! — Он снова жестом, полным благоговения, указал на стену. — Это же чистый гимн интеллекту! Разуму, освобождённому от плена биологии. Она видит планету не как набор разрозненных систем, а как единый, дышащий организм. То, что мы называли климатологией, всё, чему меня учили, — это было гадание на костях по сравнению с этим!

Его восторг был искренним и потому вдвойне пугающим. Он смотрел на поток данных не как учёный-аналитик, а как адепт, созерцающий откровение. В его глазах отражались не графики, а вера.

— Да, масштаб… он действительно подавляет, — осторожно, подбирая слова, согласилась Альма. — Но именно эта, эта безупречная точность. Она настораживает. Деклан, биологические системы, мои растения… они по своей сути нелинейны. Хаотичны. Малейшая флуктуация, которую можно счесть ошибкой, на самом деле —