Голоса из мглы

Голоса из мглы

Голоса из мглы.

Я вспоминаю то утро яснее, чем вчерашний рассвет, хоть прошло уже немало лет. В 2002 м, в самом разгаре осени, я работал старшим радистом на береговой станции рыбколхоза «Приазовье» в станице Должанской.

Станция наша ютилась у пристройке, прислонившись к старому маячному домику, давно выбеленному ветрами и солью, где штукатурка отслаивалась кусками, похожими на чешуи гигантской рыбы. Внутри всегда пахло канифолью, растворимым кофе и въевшимся в стены табаком «Прима», которую курил мой сменщик, Виталик. Он был парнем неплохим, но в технике смыслил туго, поэтому ночные дежурства, когда эфир становился капризным, я брал на себя.

Оборудование у нас было разношерстное. Старый, но надежный советский приемник Р-250 М² «Кит», который грелся, как печка, и новенький японский трансивер Icom, купленный председателем колхоза с какой-то шальной прибыли. Я любил «Кита». У него был тот самый «ламповый» звук, мягкий и глубокий, позволяющий вытаскивать голоса из мешанины атмосферных разрядов.

Виталик, кстати, в тот вечер был сам не свой. Обычно он травил бородатые анекдоты или мечтал, как купит себе подержанную «девятку», но сегодня слонялся по рубке, как неприкаянный. Он то и дело подходил к окну, вглядываясь в чернильную тьму, и хрустел суставами пальцев. Этот звук, сухой, костяной треск, в тишине станции действовал мне на нервы, как скрежет пенопласта по стеклу.

— Чуешь, Петрович? — вдруг спросил он, не оборачиваясь.

— Чего чую? Кофе твой пригорел?

— Нет. Электричеством пахнет. Озоном. Как перед грозой, только сильнее. Аж во рту кислит, как будто батарейку лизнул.

Я принюхался. Пахло старой пылью и морем, но на языке действительно появился странный металлический привкус. Словно воздух в рубке стал плотнее, наэлектризовался. Волосы на руках у меня встали дыбом, хотя холодно не было. Я списал это на статику. Оборудование старое, заземление вечно отгнивает.

— Иди проверь «землю» на генераторе, раз тебе кислит, — отмахнулся я, но тревога, липкая и холодная, уже шевельнулась где-то под ложечкой.

Я заметил, что стрелки приборов на панели мелко подрагивают, хотя вибрации от дизеля почти не было. Они дрожали в каком-то чуждом, рваном ритме, будто отбивали такт неслышимой музыки.

В тот день барометр упал резко. Стрелка дрогнула и поползла вниз еще с обеда, хотя небо оставалось предательски чистым. Азов, скажу я, море коварное. Глубины смешные, дно илистое, волна короткая и злая. Но самое дрянное здесь, это же конечно низовка. Когда ветер выдувает воду, обнажая мели, о которых ни одна карта не знает.

Я сидел, гипнотизируя зеленую шкалу настройки. В углу бубнил телевизор. Крутили какой-то боевик с Чаком Норрисом, но звук я убрал. Эфир на 16-м канале УКВ жил своей жизнью. Трещал, шипел, изредка прорывался матом водителей грузовиков, чьи рации добивали до нас из-за аномального прохождения радиоволн, или переговорами погранцов где-то под Ейском.

— Слышь, Петрович, — ворвался в рубку Виталик, на этот раз не с ветошью, а с побелевшим лицом.

Руки у него тряслись так, что он едва удерживал сигарету.

— Ты на улицу не выходил?

— Нет, занят я. Что там?

— Птицы… Это… Они не просто «орут». Петрович, они бьются.

— О маяк? Бывает.

— Да не о маяк! — почти кричал Виталик с бегающими глазами. — О землю! Они разгоняются в пике и со всей дури в песок. Чайки, бакланы… Я вышел покурить, а передо мной шлепнулась ворона. Просто камнем вниз. Шея всмятку, а глаз… глаз на меня смотрит. И знаешь что? Она живая была еще секунду. И она… она пыталась закопаться. Крыльями переломанными гребла песок, будто хотела спрятаться под землю. От неба пряталась, понимаешь?!

Я снял наушники. Тишина в рубке стала давящей. Слышно было, как гудит трансформатор, но гул этот был ниже обычного, на грани инфразвука, от которого начинает болеть голова.

— Барометр падает, Виталь, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал твердо, хотя внутри всё сжалось. — Животные чувствуют перепады. Иди проверь дизель. Если птицы с ума сходят, значит, и с электричеством беда будет.

Виталик посмотрел на меня долгим, отсутствующим взглядом, потом кивнул и вышел. Но дверь за собой закрыл слишком осторожно, будто боялся, что громкий звук может что-то разбудить.

Он ушел, а я остался один на один с шумом моря и треском статики. А около десяти вечера мне стало дурно. Не тошнота, нет. Ощущение, будто гравитация изменилась. Руки стали тяжелыми, на плечи давила невидимая плита. Я посмотрел на кружку с кофе. Черная жидкость в ней шла мелкой рябью, образуя правильные концентрические круги, которые сходились к центру, а не расходились к краям. Это противоречило физике, и от этого зрелища меня прошиб холодный пот.

Дверь скрипнула. Виталик вернулся. Он не пошел спать. Он молча сел на стул в углу, обхватив голову руками.

— Не могу там, — прошептал он. — Там, снаружи… гул. Ты в наушниках не слышишь, а он есть. Он идет не с моря, Петрович. Он идет сверху.

Я хотел его прогнать, но вид у него был такой жалкий, что я промолчал. Пусть сидит. Вдвоем не так страшно сходить с ума.

В 22:00 я провел перекличку. Все наши были на связи. Два сейнера стояли на рейде у Ейска, «Бореал-3» шел квадратом 47, тралил тюльку. Лобанов, их кэп, тогда еще пошутил:

— База, у нас тут рыбы, хоть жопой жуй, простите за мой французский. Идем с перегрузом, осадка по самые шпигаты. Если к утру не вернемся, значит, продали душу морскому дьяволу за лишнюю тонну.

— Отставить шуточки, — ответил я тогда. — Контроль связи через два часа.

Кто ж знал, что это не шутка была. Потому что минут через сорок послышался голос:

— База «Приазовье», это траулер «Бореал 3», матрос Константин Федотов, — едва слышно шептал динамик. — У нас тут… Странность. Туман…

Я откинулся на спинку кресла, поправил наушники.

— Принял, Костя. Капитан Лобанов рядом? Докладывай подробнее.

— Лобанов ушёл на палубу, взяв фонарь и… — сорвался на фальцет голос Кости, чего я за ним никогда не замечал.