Гончая

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ОСКОЛКИ

Нас называли детьми Самой Последней Войны. Именно так, все три слова с заглавной литеры, будто кто-то и в самом деле верил, что эта война окажется последней. Впрочем, кто его знает, в этот раз К'Ургеа, которых у нас иначе как «дикарями» не называют, понесли такие большие потери, что оправятся нескоро, если вообще когда-нибудь смогут. Именно их плачевное состояние и разруха стали причиной того, что года три назад кто только не болтал о том, что Короне не помешало бы подсуетиться и дожать извечного врага. Виданное ли дело – такие земли пропадают! Такой лакомый кусочек, о который не одно поколение наших воинов зубы сломало. В общем, народ весьма откровенно и непрозрачно намекал, а Корона отказывалась понимать намёки и признавать, что за две тысячи лет подсадила нацию на наркотик по имени «война».

От мирной жизни народ откровенно ломало. Однако правительство довольно быстро нашло лекарство от этой напасти: укоротило языки болтунам, а самых активных милитаристов и вовсе отправило на рудники. И с тех пор о войне старались вообще не говорить и по возможности не думать. Разве что мы, дети этой Самой Последней Войны, смело высказывались на любую тему и ничего не боялись. Особенно те из нас, на чьём запястье красовался трёхглавый пёс, оскаливший все свои пасти, – знак принадлежности Короне.

Прекрасно помню тот день, когда инспектор прижал раскалённую королевскую печать к моей руке. Я так орала от боли, что к чертям собачьим сорвала голосовые связки и два дня после этого не могла нормально разговаривать, только хрипела да костерила на чем свет стоит свою треклятую жизнь. А ещё я с тех пор не могу есть мясо с огня. Как почувствую запах шашлыка, так и выворачивает сразу наизнанку... Хорошо, что хоть не от всего мяса блевать хочется, а то тяжко бы мне пришлось. У Гончих мясо в меню первой строчкой стоит.

Помню, возвращаясь с первого рейда, я отстала от группы и куратора, остановилась у лавки мясника и долго гипнотизировала взглядом сочащуюся кровью говяжью вырезку, а потом всё-таки не выдержала, зашла внутрь и потратила половину своей стипендии на этот вожделенный кусок мяса. И пусть в столовке нас кормили как на убой, и всего-то и нужно было, что потерпеть часа полтора до ужина, но нет... Расплатившись с мясником, я упала на лавочку в городском парке, потеснив двух алкашей. Трясущимися руками вскрыла бумажный пакет и впилась в свежайшую говядину, чувствуя, как от металлического привкуса крови, разлившегося во рту, сводит живот и немного кружится голова. Какая-то мамашка коротко вскрикнула и поторопилась увести своё чадо из парка, алкаши на всякий случай пересели на соседнюю лавочку, а я глотала куски сырого мяса, щедро приправленного собственными слезами, и ненавидела солнце, лето, парк, город, да и всю свою жизнь...

А как бы замечательно всё могло сложиться, не подбери меня на развалинах разбомбленного дома старый солдат! Ведь можно было избежать и десяти голодных безрадостных лет в мрачном приюте святой Брунгильды, и последовавших за ними ещё десяти в училище, вполне себе сытых, но не более радостных. И уж точно я сейчас не сидела бы у окна скоростного экспресса, который через двадцать минут унесёт меня к Западному Сектору. Я бы уже двадцать лет как в могиле лежала.

Двадцать лет...

Война закончилась шестого августа, а меня в приют святой Брунгильды принесли тридцатого июля. Нашёл меня солдат по фамилии Марко, и по традиции на его фамилию меня и записали. Монашку, что открыла дверь старику, звали Ивелина, так что с именем тоже не особо мудрили. Она с охотой приняла меня из рук солдата и поторопилась в кабинет матери-настоятельницы. Вечером того же дня меня окрестили Агнессой Ивелиной Брунгильдой Марко. Из сотни девочек, живших со мной под одной крышей первые десять лет моей жизни, добрую половину звали Агнессами – уж и не знаю, благодарить ли мать-настоятельницу за то, что она одарила нас своим именем. Лично мне всегда казалось, что тщеславие – это не та черта характера, которой может гордиться монахиня, но моего мнения, само собой, никто не спрашивал. Ну, по крайней мере начиная лет с трёх. Именно с этого возраста я себя более-менее отчётливо стала осознавать как отдельную личность, а не часть массы, гордо именующей себя «Приют для девочек-сирот при монастыре святой Брунгильды Аполлонской».

Спален было всего пять: для малюток – в крыле сестёр и воспитательниц, для малышей, для средней группы, для старшей и, наконец, для выпускниц. Мне повезло: за семь из десяти запомнившихся лет жизни в приюте я никогда не имела больше четырёх соседок единовременно (сёстры «шутили», что это просто последний год Самой Последней Войны был таким неурожайным). Две из них – Несси и Агни, двойняшки, которых нашли за два месяца до меня – были постоянными не только все эти десять лет, но и последующие, уже в училище, а ещё две менялись весьма регулярно: кто-то умер (да-да, и такое случается в наше счастливое послевоенное время), кто-то перевёлся в другой приют, у одной нашлась дальняя родственница, а девочку по имени Изабелла даже удочерили.

Святые угодники! Как же я ей завидовала! Как мечтала оказаться на её месте… И можно даже сказать, что моя мечта сбылась, когда несколько лет спустя я встретила девчонку в одном из бесконечных коридоров училища. Везение – сука! – весьма избирательно, когда дело касается сирот из приюта святой Брунгильды. Монашки, помнится, хвастались, что девять из десяти девочек, побывавших под их крышей, позже проявляются как Гончие.

– Благословение божие! – так это называла мать Агнесса. Я же мысленно исправляла: «Проклятие».

И всё-таки мало меня жизнь учила, мало. Била по морде, да, видимо, не очень сильно. Раз за разом ставила на колени, но я подымалась, упрямо надеясь, что это в последний раз. И главное, дура, свято верила, что рано или поздно всё это кончится, что все мои невзгоды останутся позади. И пусть от метки Гончей мне не избавиться до конца жизни, пусть ненавистные рейды станут моей обязанностью и повседневностью. Всё это такая ерунда, когда рядом с тобой надёжный, настоящий, любимый и любящий мужчина...

ГЛАВА ВТОРАЯ. ПОПУТЧИК

– Так, зачем, ты говорила, едешь в горы? – мой попутчик небрежным жестом подлил вина в бокалы, и бросил в мою сторону полный ленивого любопытства взгляд.

Уж как-то чересчур лениво.

– Я не говорила, – опустив глаза, я спрятала кисти рук в рукавах теплого свитера, который получасом ранее пришлось достать из сумки. Поезд стремительно мчался на северо-запад, поэтому, несмотря на отопление, в купе было довольно прохладно.

– Кошечка, тебе ничто не мешает рассказать мне об этом сейчас, – снисходительно улыбнулся мужчина, а я, отзеркалив его улыбку, покачала головой.

Тремя часами ранее он ворвался в купе, как августовский смерч врывается в маленький южный городок, закинул под свою полку огромный баул, в который я с легкостью могла бы впихнуть весь свой нехитрый скарб (еще бы и место осталось), плюхнулся за столик напротив меня и с насмешливым интересом задержался взглядом на моей руке, которую я секундой раньше засунула в рюкзак, чтобы достать закуску, да так и застыла в нелепой позе и с открытым ртом.

– Привет, Кошечка! – задвинул на лоб летческие солнечные очки и искривил красивые губы в подобии улыбки. – Что бы ты там ни прятала, мечи все на стол. Ехать нам с тобой долго, предлагаю не давиться сухарём под одеялом, а щедро разделить кусок хлеба с товарищем. Куда едешь, кстати?

– В Запад-7, – ответила я и, вздохнув, выложила на стол шоколадку.

– Круто. Я дальше.

Он был вполне себе приветлив и добродушно открыт, но мне с первого взгляда не понравился, прямо от слова «совсем»: уж больно напоминал моего бывшего. Нет, внешне они похожи не были, разве что фигурами, да и то, Доминик уступил бы в ширине плеч и росте пальму первенства моему попутчику.

На фигурах сходство и заканчивалось. А дальше начиналось одно сплошное подобие, то есть, если придерживаться терминологии Нески, которая Доминика называла исключительно золотоволосым богом любви, мой новый попутчик на Олимпе занял бы почетное место под кодовым именем Бронзовый Бог.

– Рик, – мужчина наклонился через стол, протягивая руку для знакомства.

– Брунгильда, – после короткого размышления представилась я, не соврав, но и не говоря всей правды. Уж и не знаю почему, но называться своим полным или хотя бы более привычным уху именем не хотелось.

– Впервые встречаю девушку с таким редким именем, – усмехнулся Рик, а я подумала, что если б он хоть раз побывал в нашем приюте, мое третье имя не вызвало бы у него столь яростного удивления. – По крайней мере, в реальной жизни.

Ну, это понятно.

Я криво усмехнулась, вспоминая героиню известного сериала о деве-воительнице, ставшей в последствии святой. С настоящей пресветлой Брунгильдой героиня фильма не имела ничего общего, не было у нее ни сверкающего меча, ни богатырского роста и силы, ни белоснежных кос в мою руку толщиной. Или даже, я покосилась на руки попутчика, в его.

Руки у Рика действительно были впечатляющими, красивыми, крепкими, это было заметно даже несмотря на даже серую майку с длинным рукавом. Сразу видно – человек с удовольствием работает над собственным телом. И смуглые пальцы, которые обхватили мою ладонь в момент знакомства и не думали отпускать ее на волю, тоже были красивыми, длинными, с аккуратными овальными ногтями и в россыпи мелких веснушек. Впрочем, веснушки эти покрывали все открытые части кожи мужчины (думаю, что и закрытые тоже, но чего не вижу – о том не говорю). И не удивительно, при таком-то цвете волос!

Когда Рик вошел в купе, думаю, я именно из-за этой изумительно масти и застыла с открытым ртом, не каждый день приходится сталкиваться с таким потрясающим солнечно-медным оттенком. Тем более что это был не короткий ёжик, а полноценная грива до плеч. Да любая модница Центра душу бы дьяволу продала, лишь бы заиметь себе такую же!

… И все-таки, несмотря на свое очевидное различие Дом и Рик были в чем-то похожи. Если бы кто-то дотошный спросил меня, в чем именно, я бы после длительного размышления, наверное сказала, что было что-то одинаковое в выражении их глаз (кстати, тоже совершенно различных, у Дома они были голубыми, а у Рика светло-карими, янтарно-медовыми). Было в них что-то холодное, злое, какая-то хищная жесткость и непонятная мне жестокость. Глядя в такие глаза, понимаешь, этот человек не остановится ни перед чем, чтобы достигнуть своей цели. Да я Дому только из-за этого и поверила, ни на секунду не усомнившись, что он выполнит все свои угрозы, пойдет на Комиссию и на куски меня порвет, если я только осмелюсь… Да, поверила. Потому что такие люди никогда не угрожают, они лишь предупреждают и констатируют факт.

И да, лишний раз откровенничать под прицелом такого взгляда не хотелось.

В дорогу я надела обычные джинсы, майку, захватив с собой легкий свитер с длинными рукавами и высоким горлом (в Центре во всем этом я не слабо жарилась, но чем дальше мы ехали на Запад, чем выше в горы забирался поезд, тем понятнее становилась, что с выбором одежды я не ошиблась). Ну, и то, что я была в штатском тоже не могло не радовать. Боюсь, узнай Рик, что я Гончая, вопросов было бы гораздо больше. Мужики-гражданские почему-то всегда возбуждаются, когда речь заходит о женщинах на службе у Короны. Многие мои знакомые от этого ненужного внимания спасались тем же, чем и я: обычной одеждой и разнообразными браслетами, чтобы прикрыть клеймо на правом запястье (благо, последнее нынче было в моде). У меня их было штук сорок, самых разнообразных форм и размеров, если не считать фенечек, которые Неска дарила мне на каждый день рождения. Необычные, сплетенные из полосок разноцветной кожи, они плотно облегали запястье, полностью скрывая трехголового пса.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ЗАПАД-7

Я стояла под вывеской, которая дублировала прописанный в моём направлении по распределению адрес, и никак не могла решиться войти. Нервничала.

Здание секторального отдела внутренних надприродных сил в Западе-7 на типовое было мало похоже: без привычных глазу внушительных колонн, щедро увешанных камерами наблюдения, без окон, одетых в кованую решётку. Да и на крыльце вместо амбала, возле ног которого неизменно сидел злой как дьявол цепной пес, лениво курил какой-то пацан в рваных штанах и безразмерной майке. Курил!!! Не табак, конечно, но всё равно. В Центре бы за такое как минимум на гауптвахту упекли, а как максимум... Я непроизвольно почесала левую ягодицу, которой однажды неслабо досталось от куратора, и всё же шагнула на крыльцо.

– По уставу за курение и распитие спиртных напитков в местах, доступных посещению гражданских, вообще-то предусмотрено наказание, – проговорила, ощупывая парнишку взглядом и пытаясь прикинуть, в каком звании он мог бы быть. – От трёх нарядов вне очереди до десяти розог.

– Пфф! – Курильщик выдохнул мне в лицо облачко ароматного дыма – то ли дынного, то ли персикового, смерил меня высокомерным взглядом и презрительно хохотнул. – Каким это ветром «центральную» шишку в наши офигении занесло?

– Офигении? – растерялась я.

– Е. Бе. Ня, – по слогам и почему-то шёпотом уточнил мой собеседник, а потом, торопливо зыркнув куда-то влево, добавил: – Что вылупилась? Катись отсюда, кошка крашеная!

– Сама дура, – пробормотала я, неожиданно заметив, что у парня под футболкой прячется весьма фактурная грудь. Кроме того, ни один уважающий себя мужик не ругался бы такими словами. Разве что прошипел бы интимное «Кош-ш-шка» в ухо и... и не только в ухо. Тряхнула головой, пытаясь избавиться от непрошеных образов и картинок, потоком хлынувших мне в мозг после кодового слова «кошка». Ещё раз бросила на курильщика – курильщицу? – брезгливый взгляд и направилась в здание.

Ну в самом деле, чего я боюсь?

Полдня в Западном Секторе, и в Западе-7 в частности, убедили меня в том, что не так уж он и мал, как пытался заверить меня Рик. Большой город, если судить по вокзалу, тысяч на двести пятьдесят – триста жителей. Он встретил меня суетой разноцветных маршруток и ленивым басом автобусов. Усатый маршрутчик лихо притормозил у старенького, пропахшего грязной тряпкой и чебуреками вокзала и даже пытался набиться в дальнейшие провожатые, но был безжалостно отшит.

После чего я наконец осталась одна под огромными механическими часами. У часов были большие стрелки, которые каждую минуту проживали с протяжным скрипом, а у меня баулы, паника и страх. Да... После Рика, точнее, после ах... ах какого близкого знакомства с его телом и с тем, как умело он им пользуется, – уж я-то знаю, у меня до сих пор всё звенело от восторга, стоило лишь вспомнить о бронзовом боге... Так вот, после слов Рика о том, как мал Запад-7, я дёргалась каждый раз, когда на горизонте появлялась рыжеволосая голова. К счастью, я переехала в Западный сектор, а не в Северный. И здесь рыжие встречались не так чтобы часто. Терпимо. Я, если честно, после поезда вообще только одного и увидела. Слава богу, не Рика. Хотя сердце, едва я заметила в толпе рыжую макушку, совершило невероятный кульбит, едва не выпрыгнув через горло...

Пару часов я бродила по совершенно апрельскому городу – несмотря на середину июня здесь было довольно прохладно, а снег, тут и там выглядывающий из-под разлапистых ёлок, нагонял страх: что ж тут зимой, если летом так холодно? Но выбирать не приходилось. Поэтому я и стояла у крыльца отделения сама, без конвоя. По этой же причине уверенно отодвинула в сторону девчонку, что обозвала меня крашеной кошкой, и вошла в двери СОВНС.

Сделав лишь один шаг за порог, застыла, жадно втягивая в себя воздух. Уж не знаю почему, но запах в этих учреждениях всегда вызывал во мне повышенное слюноотделение, какую-то совершенно неуместную слезоточивость и, как ни странно, жажду деятельности.

В окне дежурки показалась частично сонная взъерошенная голова сержанта и потребовала от меня документы, которые я тут же предъявила. Парень сунул нос в сопроводительный лист и завис так надолго, что я успела заскучать и полностью уйти в собственные мысли, почти забыв, зачем вообще здесь торчу. Тем более что подумать было о чём. У меня от этого «источника дум» до сих пор сладко проваливалось вниз живота сердце, и немного саднило между ног… Ох…

Поэтому, когда дежурный, издав стон, полный сожаления и тоски, пробормотал разочарованно: – Перевал? Да вы, наверное, шутите! – вздрогнула от неожиданности и переспросила:

– Что?

– На Перевал, говорю, тебя распределили?

– Ну да.

– Жалко. Там никто долго не задерживается, а ты хорошенькая... Если б не Перевал, я бы предложил тебе встречаться. Кстати...

Его глаза загорелись, а на лбу большими неоновыми буквами вспыхнула надпись «На хрена козе баян? Можно и одноразовым сексом обойтись». Однако и взгляд, и провокационную надпись я проигнорировала, без ненужных расшаркиваний спросив:

– Так с начальником могу поговорить? Или как? Он на месте вообще?