Горечь шоколада

Глава 1.

Бегу по крышам, бочину саднит, будто раскалённый гвоздь вогнали, сука. Власть и деньги затмили здравый ум, я стал слишком неосторожным. Умирать нельзя, тем более от такой херни. Перо вскользь прошло, но задело ощутимо, каждый шаг отдаётся в рёбрах, дышать тяжело, перед глазами муть.

«Если подохну, моих всех передавят, — мысленно цежу сквозь зубы. — Женщин по кругам пустят… Нельзя, Хаким. Нельзя подыхать».

Хаким — так меня называют в городе.

«Ну, давайте, мрази, догоняйте, — рычу. — Посмотрим, кто кого. Ещё немного и я вас сам загоню, суки».

Я — ночной волк. Хозяин города. Тот, кого боятся во всех кварталах, от окраин до центра. Кто не просто дерётся, а рвёт глотки зубами. Кто не угрожает, а сразу бьёт, без предупреждения, точно в цель. Один взгляд и шакалы отступают, поджимают хвосты.

Держу город железной хваткой. Мои правила действуют везде: в клубах, на складах, в дорогих ресторанах и на грязных задворках. Силуэт в темноте пугает сильнее любого оружия.

Слова не обсуждаются — выполняются.

Опоздал с выплатой на день — теряешь руку.

Посмел перечить — расплачиваешься сполна.

Не прощаю ошибок. Не знаю жалости. Не ведаю страха. Хищник в каменных джунглях, который не просто охотится, а диктует правила игры.

А теперь что? Рана в боку, кровь на руках, пот на лбу. Шатаюсь, задыхаюсь, цепляюсь за стены, чтобы не упасть. Разомлел, потерял хватку. И вот меня добивают, как Акелу, суки.

Мрази, мать их, трусливые мрази!

Те, кто вчера боялся на меня смотреть, теперь идут по следу. По моей крови.

Сжимаю зубы так, что челюсти ноют. Нет. Не стану добычей. Раненый, но всё ещё опасный. Загнанный, но смертоносный. Думают, что загнали в угол? Ошибаются. Волк в углу — самый опасный. Он не сдаётся. Бьётся до последнего вздоха. И если придётся, то утянет за собой каждого, кто подошёл слишком близко.

Вспоминаю слова Амира:

— Не хуй соваться туда одному, братан.

«Чёрт, надо было его послушать, гнида я самоуверенная…»

Власть затуманила мозги. Считал, что город, моя территория, что все боятся, что никто не посмеет. А они ждали. Ждали, пока ослабну, потеряю бдительность. И вот теперь идут по крови, как псы.

Рана не глубокая, но при такой пробежке потеряю сознание, один хрен. Кровь уходит, чувствую, как силы вытекают вместе с ней. Перед глазами темнеет на доли секунды. Моргаю, прогоняю туман.

«Держись, братан, ещё немного! До убежища два квартала. Там оружие, аптечка, связь. Если доберусь, разверну охоту на них самих. Никто не уйдёт. Всех под корень, блядь!»

Хорошо, что в этом районе дома стоят плотно друг к другу. Заходишь в один — крышами, крышами — выходишь из другого. Знаю эти места как свои пять пальцев, сам тут вырос, дрался, прятался, выживал. Каждый выступ, каждая дыра в заборе на учёте.

Толкаю хлипкую дверь чердака плечом, она скрипит, гниль старая, еле держится, но, сука, держится. Выбиваю щеколду, спускаюсь, едва не падая на шатких ступенях, ноги подкашиваются, но адреналин ещё держит. Внизу затхлый запах сырости, пыль столбом, паутина на лице. Фонаря нет, ориентируюсь на ощупь.

Первый этаж. Выглядываю. Чисто. Докатился, сука: по углам щемлюсь, как загнанная мышь, дрожащая от страха. Мобилу выкинул ещё на крыше, чтоб не отследили, мрази. Кто крыса? Кто, блядь, сдал?!

Я выходил из ресторана и даже не ожидал, что будут действовать так нагло, так открыто. Просто прошли трое: водилу в упор , мозги по асфальту. В меня перо. Почему не шмальнули, хуй его знает? Может, пулю пожалели. А может, в духе девяностых, типо, благородно на перо, чтоб помучился подольше.

В отмах уложил сразу двоих, пока остальные очухивались, рванул дворами. Тачку кинул не до понтов, нахуй. Хрен его знает, может, там бомбануло бы так, что потом и хоронить-то некого было бы.

Пальто уже насквозь протекло кровью: тёмные пятна расползлись по ткани, кое‑где присохли коркой, местами ещё сочится, оставляя на полу мелкие капли. Белая кашемировая водолазка под ним, в багровых разводах, воротник липнет к шее, рукава местами порваны, на левом боку, рваная прореха от ножа, края ещё шевелятся, будто дышат.

Лицо в грязи и поте, волосы всклокочены, пряди прилипли ко лбу, на щеке ссадина, кровоточит. Руки дрожат, пальцы в тёмных подтёках, на костяшках свежие ссадины. Дыхание рваное, с хрипом, в груди что‑то клокочет, будто мотор на последнем издыхании.

Этот дом выходит на улицу. С торца, секонд‑хенд: вывеска покосилась, стекло треснутое. Залетаю туда, как ошпаренный. Девка за прилавком с нарощенными ресницами ахает, роняет коробку с вешалками.

Я достаю пару купюр, швыряю на стол:

— Переодеться дай, живо, блять! — хриплю ей, голос сиплый, будто глотку песком набили.

Девка замирает, глаза круглые, губы трясутся.

— Быстрее, не тяни резину, а то здесь и останешься, поняла?!

Она вскакивает, бледная как полотно, бежит на склад. Возвращается, выносит спортивный костюм: допотопный, серый майка‑боксёрка, толстовка с вытянутыми локтями и вытертыми манжетами, спортивки с лампасами, кепка мятая, с протёртой тульей.