Горничная

Глава 1. Теснота

— Даринка, ну ты чего замерла? Опять в облаках витаешь? — Голос мамы, звонкий и немного дребезжащий от усталости, донесся со стороны теплиц. Она выглянула оттуда, вытирая раскрасневшееся лицо подолом длинного передника.

В их деревне, носившей непритязательное название Порушное, небо всегда казалось на размер меньше, чем нужно. Будто старый шерстяной свитер, который после неудачной стирки сел и теперь нещадно давил в плечах, мешая дышать полной грудью. Городские туристы, изредка забредавшие в эти края, восхищались видами: сочные луга, старые ивы у пруда, закаты, пахнущие парным молоком. Но для восемнадцатилетней Дарины Сиреневой этот «живописный рай» ограничивался десятью сотками чернозема. Земля здесь была полноправной хозяйкой. Она не интересовалась амбициями или мечтами — её волновало лишь то, когда Дарина в следующий раз возьмет в руки тяпку.

Дарина вздрогнула и поправила сползающую лямку старого сарафана. Август в этом году выдался беспощадным. Стояла последняя декада месяца — то самое время, когда лето, осознав свой скорый уход, начинало жарить с удвоенной силой. Кожа Дарины, от природы смугловатая, под лучами палящего солнца приобрела оттенок темной бронзы, а на плечах россыпью горели мелкие родинки. В детстве младшая сестра Вика соединяла их фломастером, уверяя, что это карта звездного неба. Дарина тогда лишь смеялась, а сейчас, чувствуя, как лямка натирает одну из таких «звезд», думала лишь о том, как бы скорее закончить работу.

— Я не витаю, мам. Я провожу инвентаризацию сорняков, — отозвалась девушка, стараясь, чтобы голос звучал бодро, несмотря на ноющую спину. — Судя по их количеству и наглости, они планируют захватить мир, начав с нашего огорода. У них тут явное численное превосходство.

— Ох, вечно ты со своими шуточками, — Марина вздохнула, но в уголках её губ заиграла слабая, едва заметная улыбка. — Шла бы лучше в дом, Вике помоги. Она там с банками воюет, пар стоит — не продохнуть.

Дарина бросила тяпку в межу и посмотрела на свои руки. Сухие, крепкие, с чуть загрубевшей кожей на ладонях — результат бесконечной помощи родителям. При росте сто семьдесят сантиметров она казалась хрупкой, но это была обманчивая, «жилистая» хрупкость. Физический труд сделал её тело атлетичным: мышцы на руках и ногах были сухими и четко очерченными.

Её главная беда — волосы — сейчас представляли собой каштановое, пушистое облако. Густые, волнистые и безнадежно пористые, они реагировали на малейшую влажность, превращаясь в неуправляемую гриву. Дарина затянула их в тугой, злой узел на макушке, но мелкие пряди всё равно выбивались, щекоча шею.

Зайдя в дом, она словно попала в сауну. Воздух здесь был настолько густым от запаха уксуса, укропа и смородинового листа, что его можно было резать ножом. Вика, младшая на два года, стояла у плиты, напоминая маленького, взмыленного эльфа. Её светлые волосы прилипли к вискам, а лицо было пунцовым от жара.

— О, пришла подмога, — Вика вытерла лоб тыльной стороной ладони. — Дарин, сними кастрюлю, у меня сейчас руки отвалятся. Эти банки скоро начнут мне сниться в кошмарах.

Дарина легко подхватила тяжелую емкость и переставила её на стол. Сила в её движениях была привычной, будничной.

— Вик, ты как хочешь, а я в этом году — последняя гастроль, — произнесла она, решительно беря чистое полотенце. — В апреле мне стукнет девятнадцать, и я категорически отказываюсь праздновать это событие, нарезая салат «Оливье» для местных трактористов. Это мой личный предел прочности.

Вика грустно усмехнулась, аккуратно расставляя крышки.
— И куда ты? В город? Мама вчера говорила, что в агротехническом колледже в райцентре недобор. Мол, и специальность верная, и к дому близко...

— Агротехнический? — Дарина фыркнула, проверяя чистоту банок с такой тщательностью, будто это были хирургические инструменты. — Ты серьезно, Вик? Мама хочет, чтобы я еще четыре года изучала тонкости осеменения коров и правильного хранения силоса? Нет уж. Я хочу в парикмахеры. Хочу, чтобы мои руки пахли дорогим парфюмом и лаком, а не мазутом и землей. Хочу в настоящий, большой город.

— Там всё по-другому, — тихо отозвалась Вика, и в её карих глазах отразился неподдельный страх. — Там за каждый вздох платить надо. А у нас из всех богатств — только папина верность колхозу да мамина зарплата из сельмага.

Дарина подошла к сестре и крепко, до хруста, обняла её. Вика была её единственной слабостью, единственным якорем. Именно ради неё Дарина была готова на этот прыжок в неизвестность.

— Прорвемся, мелкая. Я не дам тебе здесь завянуть. Мы Сиреневы, в конце концов. Должны же мы где-то цвести, кроме этого проклятого огорода?

История их родителей была классикой деревенской романтики, лишенной глянца, но наполненной тяжелым смыслом. Павел Сиренев был тем типом мужчин, на которых держалась вся округа. Молчаливый, широкоплечий, он мог починить любой механизм — от старых часов до комбайна. Свою Марину он отбил у заезжего городского хлыща, просто перегородив тому дорогу своим тяжелым взглядом и мощным плечом. «Она моя», — сказал он тогда, и хлыщ, оценив масштаб угрозы, испарился из деревни навсегда.

Они жили просто, радуясь малому. Мама работала продавщицей, папа после закрытия местного колхоза начал ездить в соседнее хозяйство покрупнее. Они были счастливы в своей предсказуемости. Но Дарина… Дарина была сделана из другого теста. В ней жила та самая «рациональная гордость», которая не позволяла ей довольствоваться малым.

Вечером, когда жара наконец сменилась живительной прохладой, приехал отец. От него пахло соляркой, ветром и пылью дорог. Семья собралась под старой яблоней на ужин. На столе дымилась картошка, лежал свежий хлеб и те самые огурцы, за которые велась ежедневная война с сорняками.

— Ну, как дела, Даринка? — спросил Павел, внимательно глядя на старшую дочь. — Август кончается. Готова к одиннадцатому классу?

Дарина замерла, ковырнув вилкой в тарелке. Сердце забилось чаще, но взгляд остался прямым.
— Я хочу забрать документы, пап. Не пойду в одиннадцатый.