Горнило миров

Часть 1

«Сегодня», - сказал бог. И назвал на плато точку, где им следует быть. Гиас с парой лучших бойцов направился туда еще до рассвета, даже воспользовался межмировым переходом, в родном мире запрещенным. Нарушил закон богов, впрочем, сколько законов он нарушил до того? Боги приговорили брата к смерти, а он посмел спорить со справедливым решением. Он нашел другого бога в ином мире и тот обещал помочь. Бог передал брату подарок, благодаря которому он сбежит из тюрьмы Тенты, откуда прежде не выбирался никто.

«Сегодня» тянется долго. Солнце взбирается к зениту, в разгорающемся золотом свете тает рой звезд над вершиной священной горы, а брата все нет. Слепой от рождения, как он пройдет мимо стражи? Как найдет тайный проход в горах? Каким должен быть подарок бога, чтобы спасти его? Этого Гиас не знает. Все, что он может: верить.

- Сейчас, - вдруг откликается бог сразу на все вопросы. Он уже здесь: соткался из потоков ветра на выступе скалы у Гиаса над головой. Одет странный бог по-земному, но тесная, тяжелая одежда ничуть его не сковывает. Движения - когда он устраивается на высоком камне, скрестив ноги - ловкие, легкие. Густая тень капюшона скрыла зоркие глаза, но улыбка не лжет: сейчас.

Чернота в дальней скале, что Гиас принимал за тень каменного козырька, расщепляется. Это не тень, а трещина, и в ней шевелится что-то. Шуршит ручеек камешков, следом на серую землю плато спрыгивает человек. Ослабшего от голода и долгого пути, его ведет в сторону, он пошатывается, хватается за камень. На глазах лента повязки.

- Линце, мы здесь, - негромко зовет Гиас, почти не выказав голосом волнения и радости. Не время для них: в любой миг может появиться стража горы. Брат оборачивается.

- Я вижу, - говорит он. И, пока Гиас осмысливает сказанное, идет к группе. Он не спотыкается на щедро разбросанных здесь камнях, перешагивает или обходит крупные, как зрячий. Гиас бросается навстречу.

- Линце! Ты... - он осекается, не зная, что спросить. Брат спокойно улыбается.

- Значит, ты Гиас. Пока не услышал, я не был уверен. И мне все еще непонятно, до каких пределов вы, зрячие, видите мир. Я должен остановиться на уровне оболочки тела или смотреть вглубь, до мельчайших частиц?

- Что?!

Гиас срывает с лица брата повязку и отступает, лента выскальзывает из пальцев. Под повязкой у Линце прозрачные пронзительные глаза. Не человеческие – искусственные, но сделанные так тонко, искусно, точно, как не доступно человеку. Глаза, смотрящие сквозь любые стены и тайны, видящие все, от крупиц, из которых сложен мир, до звезд на краю Вселенной – вот подарок бога! Гиас лишь раз видел подобные.

Он разворачивается к богу, сидящему в той же умиротворенно-расслабленной позе. Тот откинул капюшон, зеленые волосы треплет ветер. Бог подставляет лицо солнцу, но не щурится от яркого света. Два золотых солнца поменьше светятся в его глазницах, пойманные стеклом невидящих фальшивых глаз. Бог отдал Линце собственные глаза и сам теперь слеп.

Гиас не помнит, как, оставив брата, подходит к нему. Четко чувствует лишь мягкий удар коленей о песок, а потом тот же песок под ладонями, на лице. Он падает ниц пред странным богом чужого мира, как не падал перед собственными богами.

- Скажи, чем я могу служить тебе? Что ты хочешь? Зачем сошел к нам? – осмелившись приподнять голову, вопрошает он. - Я клянусь служить тебе! Клянусь жизнью и правом на бессмертную вечность! Я исполню все… что не будет противоречить клятве верности моему родному миру и его богам, - Гиас делает это неизбежное уточнение и слышит едкий смешок брата. Линце презирает любые клятвы.

Бог кивает, не величественно – дружески.

- Я сошел в ваши миры, чтобы спасти их, - просто говорит он. – Мой враг могуществен, но он не из ваших богов, - Гиас остается неподвижен, и он вздыхает. - Ну, хорошо. Если тебе это важно, я принимаю клятву. Поднимайся!

Гиас встает, встряхивается, избавляясь от набившегося в волосы песка. Думы, получив направление, текут ровным быстрым потоком. У бога могущественный враг. Богу понадобится армия, чтобы с ним сражаться. И, - взгляд останавливается на соратниках, пришедших с ним, - армия у бога будет.

- Впереди сражения, - откликается тот, словно услышал его мысли. – Но сначала нужно освободить мое сердце.

- Сердце?

- «Глаза бога» подскажет, где ее прячут.

- Я найду, - заверяет Линце, а сам уже присматривается к чему-то за пределами доступного обычному зрению. Глаза поблескивают ледяным серебром. «А у бога они были нагретым солнцем золотом», - это наблюдение смутно тревожит Гиаса. Но оно скоро растворяется в сонме иных дел и забот, главная из которых: вернуть богу «Сердце».

Глава 1 Ветер

- Готова, Ада? Я начинаю обратный отсчет.

Я коротко киваю. Пальцы стискивают подлокотники кресла, будто из кабинета психиатра меня вот-вот зашвырнет в космос. Сквозь узорчатую мелкую сетку листьев рябины за окном льется, как золото в колбу алхимика, дистиллированное летнее солнце. Игла проигрывателя чертит кривую по пластинке. «Времена года» Вивальди.

- Расслабься, Ада. Кресло - не катапульта. Семнадцать.

Мария Павловна устроилась в соседнем кресле как подружка, а не строгий врач. Покачивая стройной ногой, она попивает чай и заедает собственным домашним пирогом. Тот на столике между нами, пышный, сдобный, утыканный запекшимися вишнями, как живот заточкой. Впрочем, о последнем сравнении в кабинете психиатра лучше молчать.

- Выпей чаю. И угощайся, пожалуйста, пирогом, вчера вечером пекла. Шестнадцать.

Почему она так себя ведет? Надеется создать ощущение домашнего уюта? Думает, так я лучше поддамся гипнозу? Или это просто привычка заботиться? Дочь давно взрослая, а может, детей у психиатра и не было никогда... Впрочем, скорее всего, Мария Павловна ласкова, потому что я особенная пациентка. Уникальная. Мою болезнь так и называют: синдром Избранного. Только вот симптомы я… не помню. Я прилежно пью таблетки, и симптомов давно нет. Но меня все равно не выпускают. Говорят, еще не готова. А я думаю, я, точнее, моя болезнь, слишком ценна для врачей. Я сокровище, чудо. А сокровище стерегут. А чудо не отпускают гулять по улице.

По-другому мою болезнь называют синдром путешественника по мирам. Вот только по каким мирам меня угораздило путешествовать - не помню. Не помню, как попала в эту клинику, когда. Мария Павловна утверждает, гипноз поможет вспомнить.

Тревожно воют скрипки – «Гроза». Игла скачет по пластинке, выписывая то ли агонию сердца на ЭКГ, то ли галлюцинирующий мозг на ЭЭГ. Я отпиваю прозрачный зеленый чай. Откусываю пирог, мягкий и сладкий, идеальный, как вся выпечка Марии Павловны, и давлюсь вишней.

- Пятнадцать. Помочь? - Мария Павловна тянется ко мне. Пока не коснулась, я откашливаюсь и торопливо сиплю.

- Спасибо, не надо.

- Тебе комфортно? Прислушайся к ощущениям. Хочется что-то изменить?

Смиренно прислушиваюсь к себе. Я уютно устроилась в кресле, в животе уютно устраиваются пирог и чай. Гроза поклокотала и стихла, новая мелодия льется растаявшим мороженым, этот вкус почти ощущается на языке. Все хорошо, только немного холодно в груди. Будто там дырочка, и сквозь нее дует ветер. Будто я потеряла что-то, давно, и ранка этой потери все не может затянуться. Я ерзаю в кресле.

- Великолепная пластинка, - как бы сама себе говорит Мария Павловна. – Столько эмоций в музыке, но - заметила? – они не сметают тебя. Ты смотришь, как поднимается ветер, сыплет дождь, ревет буря, но ты отделена от природного буйства оконным стеклом. Ты дома, в безопасности. Такими же должны быть твои эмоции. Отделенные прозрачным стеклом, они не могут смести тебя. Ты спокойна, Ада? Четырнадцать.

У нее, наверное, красивое лицо. Еще молодые, выразительные глаза, четко очерченные губы, высокие скулы. Я киваю, и Мария Павловна улыбается.

- Тринадцать. Выпей еще чаю и перейдем к заключительной фазе сеанса.

«Выпей чаю» больше похоже на внушение. Мария Павловна хоть и выбирает формулировки помягче, не может оставить привычки гипнотерапевта. Я фыркаю. Любые вариации: «ваше тело расслаблено», «веки тяжелеют» вызывают у меня противоположную реакцию - бунт.

- Ну, что ж, не пей. Можешь подремать, если хочется. Я же вижу, у тебя глаза слипаются. Двенадцать.

Глаза, и правда, сами закрываются. Уютное кресло действует или горячий чай?

- Одиннадцать. Ты слишком прислушиваешься к музыке, Ада, пытаешься разъять ее на составляющие. Не нужно. Дай ей нести тебя. Что ты чувствуешь?

Музыка валится рваными кусками: порывы ветра. Губы сами шепчут.

- Холодно в груди.

- Когда это ощущение появилось?

- Наверное, еще до клиники.

- Отступи к тому моменту. Помни: эмоции за прозрачной стенкой. Десять… Девять… Восемь…

Цифры скользят, как лавина с горы, погребают с головой. Я возвращаюсь…

- Десять… Девять… Восемь… - считает мой заплетающийся, слабеющий голос. Вокруг белые колонны – врачебные халаты подпирают сияющий потолок – лампу операционной. В вене предплечья тяжело ворочается жало иглы шприца. Это не момент до клиники, это первые месяцы в клинике. Время жестких методов лечения моей тогда совсем больной психики.

Страшно! От испуганных лиц врачей особенно. Они боятся меня?

А я - их. Что они сделают, пока я лежу без сознания? Этого я могу никогда не узнать.

- Шесть… Пять… - язык заплетается. Я соскальзываю, соскальзываю...

«Он придет за мной», - думаю из последних сил, надеясь запечатать в рассыпающейся памяти хоть это, и в груди точно бомба взрывается. Все загорается ослепительным белым светом. Врачей вокруг уже нет, как и операционной. Только я - сияющая белая звезда неведомой силы в плотном темно-красном кольце чужого страха. Я знаю, как разорвать это кольцо, освободиться...