Город

Главы 1, 2, 3

История-фарс.

История-фокус.

Вы вроде бы есть…

Но мы вас попросим

Об этом забыть,

Смириться, не спорить

И жизненных планов

Громадье не строить.

14 августа

Я смотрю в окно. За ним Город. В нем я родился. В нем мне и суждено умереть. Серые гряды домов расходятся во все стороны, подпирая согбенное над ними небо. Горизонта нет. Здесь его не существует.

В моей жизни тоже нет горизонтов. Она расписана наперед. Она была расписана еще до того, как я родился. Горизонтов нет. Есть просто линия, по которой я двигаюсь от жизни к смерти. Идти по ней легко, но невозможно. Идти по ней – все равно что стоять на месте или тонуть в болотной топи. Тонуть годами.

Идти по этой линии я более не желаю. Но я не знаю, куда еще мне идти. Идти некуда. Возможно, знают те, кто расписал за меня мою жизнь, однако они молчат. Их сила в молчании. Пока они молчат, пока они анонимны и не выказывают и малейшего интереса ко мне, они сильны. Они это знают, поэтому будут молчать всегда.

Этот Город построен ими. Но построен для нас. Мы – цыплята-бройлеры, только живем на огромной людской ферме. И наша жизнь ничем не отличается от жизни птиц, которых растят, чтобы забить.

Раньше я говорил: «Наш Город». Теперь для меня он может быть лишь «этим» Городом.

Когда-то я наивно считал, что Город дает мне все. Теперь вижу: он лишь берет. Он отбирает все. Он обирает меня вплоть до моих самых сокровенных мыслей и чувств. Он лишает их меня, как осенний ветер рвет последние листья с и так уже голого дерева. Наша жизнь устроена таким образом, что нам ничего не принадлежит. Все наши приобретения и потери – не наши. Они нам даны. Но я чувствую, я знаю, даны не для того, чтобы мы радовались или страдали, а чтобы заполнить хоть чем-то пустоту нашего существования. Как пустоту выпотрошенного цыпленка принято начинять вкусным, но ему совершенно ненужным хламом.

С этими приобретениями и потерями наше существование не становится полнее. Оно кажется полным со стороны. В действительности же оно лишь становится менее скучным – это так. Но остается пустым. Даже желания, которые мы испытываем – и те не наши. Им приказано быть нашими.

Когда-то я был этому рад. Я был персонажем, которому дозволено жить написанной под него жизнью. Это очень удобно для человека, избегающего настоящих чувств. Я думаю, все их боятся. Разве можно их не бояться?

Это крайне удобно для человека, избегающего настоящих дел. Нам предложены чувства и дела. Мы их не выбираем. Мы их принимаем. Что может быть удобней и… ужасней?

У этого Города престранное название – Апартаменты. Мы живем в апартаментах Города Апартаменты. У каждого жителя есть квартира – красивая конура, где нам удобно, тепло, сытно. Где нам даже спокойно, весело и легко. Нет лишь счастья. Оно должно быть у каждого из нас – я об этом слышал. Я сам прихожу к такому выводу, когда думаю об этом. Но счастья нет. Как у змеи нет ног. Ноги есть у ящерицы. Человек без счастья – холодная, расчетливая, жестокая змея. Со счастьем – веселая, беззаботная, хотя и никчемная ящерка.

Апартаменты... В одном уже этом слове есть величественность, которая мешает мне считать место, где я живу, домом. Где то место, которое я мог бы назвать им, мне неведомо. Возможно, там, где я стал бы ящерицей. Возможно, но не очевидно. Человек стремится к счастью. Человек должен стремиться к счастью. Но что будет после того, как он к нему прикоснется? Жизнь в счастье… Так же она мучительна, как жизнь в тревоге? Жизнь, которую я знаю?

Я смотрю в окно. У ящиков с мусором толпятся голуби. Какая-то старушка крошит им хлеб. Люди, птицам не нужен хлеб! Им нужно зерно! Им не нужен город! Им нужно небо! Но никто не слышит. Никто об этом не подозревает. Мы так и будем продолжать крошить птицам хлеб, а они – жить не в небе, а среди помойных ящиков.

И пока стоит этот Город, несчастные голуби будут здесь рождаться и умирать, давиться мерзким черствым хлебом, пить из бензиновых луж и купаться в них, мутировать, все меньше и меньше напоминая иллюстрации к красочной энциклопедии и все больше – больные комья грязных перьев.

Ее руки сжимаются вокруг меня в нежном кольце. Подбородок упирается мне в плечо. Она тоже выглядывает в окно.

Голубь гарцует перед голубкой у лужи, разлившейся после недавнего ливня.

– Пей, – урчит он. – Пей, радость моя. Это все тебе! От меня!

Голубка пьет смесь бензина и кислотного дождя и благоговейно внемлет всему, что говорит ей ухажер. Она рада его вниманию. Но не меньше рада и этой луже. Напившись, голубка плюхается в воду и начинает горделиво скользить по ее поверхности. Она воображает себя лебедем, а может – и кораблем. Голубь, воодушевленный благосклонностью подруги, кружится в неистовом танце страсти…

Отчего же людям не дозволено быть столь же свободными в выражении чувств? Свободными в самих чувствах? Не дозволено просвечивать свои души рентгеном? Смеяться, когда смешно, а не когда следует смеяться? Плакать, когда больно? Грустить, если грусти требует сердце?

Глава 4

1 сентября 2036 года

Рано или поздно все мои супруги устраивают скандалы. И всякий раз я оказываюсь к этому не готов. Человек чувствует отчужденность другого – никакими улыбками и наигранной беззаботностью ее не скрыть. Однако, похоже, мое равнодушие стало слишком очевидным. Устал ли я его скрывать? Да, устал. Я устал от того, что не встречаю зарю в Ее объятьях. Я устал от того, что считаю не минуты до момента, когда увижу Ее, а дни с того самого утра, когда Она улыбнулась мне в последний раз. Я устал томиться не нежностью, а болью. На календаре тридцать шестой год, но для меня время остановилось, ведь пытка не прекращается и будет длиться вечно.

Что я могу сказать этим моим женам на год? Только правду. Какая ложь могла бы ее заменить? Какие заверения в ошибочности их предположений были бы уместны? Однако когда я объясняю им, что люблю другую женщину, поначалу это их удивляет и даже забавляет, но затем неизменно злит. Злит не потому, что как-то унижает их. Все проще: это не укладывается у них в голове. Я сам не понимаю происходящего со мной. Лишь знаю, что это – мое счастье и моя беда. Я благословен и проклят одновременно.

Однако, странная вещь – моя нынешняя жена, Алевтина, мне поверила. И, кажется, безоговорочно. А дело было так…

Я уже сидел за обеденным столом, когда она вернулась с работы. Думаю, это и сыграло роль детонатора.

Первое, что она сказала, было:

– Тебе плевать на меня!

Нервными, резкими движениями она принялась стягивать плащ и сапоги. Пуговицы и молнии дрожащих рук не слушались. Паркет обмочили несколько слез.

Меня охватили угрызения совести. Наверное, впервые в жизни. Мне очень хотелось смягчить горечь ее разочарования. Побыть с ней нежным. Я опустился на колени и помог ей освободиться от сапог. В прихожей приятно пахло свежестью ранней осени, терпким запахом хорошей обуви и ни на что не похожим ароматом женских ступней.

Все еще сжимая пальцами щиколотку супруги, я зажмурился, с наслаждением вдыхая запахи нашей квартиры.

– Ну? – раздался ее нетерпеливый голос.

Не без досады я открыл глаза и вернулся из мира благоуханий в мир слов. Терпких, резких, беспощадных.

– А уменьшительное от Алевтины будет Аля? – Я глядел на нее снизу, копируя подобострастный взгляд Анастаса Подпрокопьевича.

– Да хоть Еля! – Алевтина одним рывком избавилась от плаща, который бесформенным комом свалился мне на лицо.

Она прошлепала в мою гостиную и, вытащив из бара бутылку виски, расположилась на диване перед телевизором.

Честно говоря, не понимаю, в чем именно необходимость пить виски. Вкус у него мерзкий, а вид у принявшего его – неопрятный. Но, получается, все это – мелочи по сравнению с тем, что виски – универсальное средство времяпрепровождения. Когда тебе хорошо, пьешь виски. Когда тебе плохо, пьешь виски. Когда тебе нечем заняться, пьешь виски…

Я направился на кухню и заложил в ротовую полость пластину освежителя дыхания. Рот заволокло пряным амбре, от которого меня чуть не стошнило. Я сделал несколько глубоких вдохов. Теперь у меня был свежим не только рот, но и голова. Однако ноги не слушались: я замер в дверном проеме гостиной, не решаясь приблизиться к Алевтине повторно и лишь наблюдая за ней.

Ее чувственные, искусанные в кровь губы чуть кривились после каждого глотка, а глаза судорожно сжимались. Было заметно, что ей плохо, но она будет стремиться к тому, чтобы стало еще хуже.

– Ты – подлец! – выкрикнула она, не глядя на меня, но чувствуя мое присутствие, и громко икнула.

Я предпочел промолчать. Не потому, что мне хотелось обставить все так, будто меня здесь не было и я ничего не слышал – нет. Она была права. Однако если бы я принялся ей врать и уверять в обратном, я стал бы еще большим подлецом. Настало время объясниться.

Я сел на диван. Моя рука сама легла Але на плечо. Ее тело сжалось, но не отторгло меня. Я поймал себя на мысли, что с удовольствием ощущаю ее тепло и любуюсь ее ногами. Иногда я забываю о Ней. Бывает. Я романтик, но когда я вижу красивые женские ноги, во мне просыпается обыкновенный самец…

С трудом отведя взгляд, я нащупал под одной из подушек пульт телевизора. Сегодня понедельник. По понедельникам по телевизору показывают только два фильма: производственную драму «Доклад» и производственный водевиль «Планерка». Я смотрел их не один десяток раз, но это было лучше, чем оставаться один на один с негативной энергией, наэлектризовавшей комнату.

Через пару минут я позволил себе поерзать и слегка переменить позу. Еще минуту спустя бросил:

– Не понимаю, почему снято всего несколько фильмов? Из года в год мы смотрим одно и то же кино. Да и супруги у нас…

Я случайно взглянул на каменную маску на лице Алевтины и осекся. Мы продолжили делать вид, что увлечены происходящим на экране, молча. Каждый раз как в кадре появлялся крупный план исполнительницы роли докладчицы, тело Алевтины под моей рукой напрягалось.

– Красивая… – пробормотала она. – Нравится?

Голова ее была повернута к экрану, но глаза… глаза косились в мою сторону, пытаясь выхватить малейшее содрогание мышц моего лица.