Господин Ревиниат

Глава 1: Даймоний

„Заговори, чтобы я тебя увидел.“ — Сократ

Теплота была всем. Это было не то тепло, которое обжигало, и не то тепло, которое душило — это были нежные объятия чего-то древнего, чего-то безграничного. Руки матери. Не из плоти и крови. Матери, что старше мира, старше света, старше самого времени. Она что-то говорила, но в этом не было необходимости. Самого ощущения её присутствия было достаточно. Нежное, баюкающее прикосновение, оно обернулось вокруг маленького, свернувшегося кольцами существа в глубинах тотальной, бесформенной тьмы. Маленький змей не видел её, не мог видеть, потому что в этом месте не было ничего видимого. И всё же он чувствовал её успокаивающее существование, как человек чувствует уверенность дыхания, медленный, ритмичный пульс жизни. Он был в безопасности. Он был лелеем. Эта тьма была его домом, его утробой, его миром.
Затем — взрыв.
Оглушающий крик света, настолько ужасный в своей свирепости, что расколол извечную тьму. Он не пришёл постепенно, не подкрался, как первые робкие проблески рассвета. Он вредил. Он поглощал. Без милосердия, без мысли, без предупреждения. Невыносимая, обжигающая вспышка – непостижимо яркая, бесконечно жестокая.
Змей извивался в агонии. Тьма задрожала, изогнулась, загорелась, и пламя поглотило всё. Жар, словно дыхание чудовища, пронёсся сквозь пустоту, превратив её в руины. У маленького, свернувшегося кольцами существа не было голоса, и всё же его страдания были воплем в тишине.
Глубокий вздох.
Дыхание Ревиниата когтями прорывало себе путь к жизни из недр его пересохшего горла. Воздух был тяжёлым, пропитанным удушливой влажностью от слишком большого количества тел, спящих близко друг к другу. Запах плесени, пота и застарелой пыли давил, словно вторая кожа. Это был тот же самый застоявшийся, спёртый воздух, который он знал с раннего детства, каждое утро оседающий в его лёгких затхлой массой. Некоторое время он лежал неподвижно, его крепкое тело напряглось от отголосков сна, угасающие языки пламени полизывали зазубрины его памяти.
Слегка дрожащими руками он потянулся к лицу. Плоть под кончиками его пальцев была негладкой, шероховатой, слоящейся, словно ландшафт в технике импасто, навсегда изменённый какой-то давно забытой катастрофой. Сеть шрамов, затвердевших и неподатливых, растянулась по всей площади его лица, заходя на незрячие остатки глаз. Он прощупывал их, ощущая грубую топографию, прослеживая путь, по которому прошёлся огонь.
«Это всего лишь сон. Не настоящий огонь. Не настоящая боль.»
Кошмар пытался снова что-то ему сказать, пытался вернуть его в тот момент, когда мир перестал быть местом света и стал ничем иным, как звуком, формой и запахом. Но этот момент был давно в прошлом. Ему было уже двадцать три, и не следовало вздрагивать перед чем-то, что больше не могло ему навредить.
Дыхание выровнялось. Тонкая, провисшая, деревянная рама кровати скрипела при малейшем движении. Грязная, изодранная десятилетиями использования тряпка, называемая одеялом, запуталась вокруг его ног. Он двигался осторожно, позволяя пальцам коснуться каждого из знакомых ориентиров своего существования. Стена рядом с кроватью была холодной от утреннего конденсата. Сколотый угол тумбочки в результате бесчисленных случайных ударов. Тихое, глухое трение, которое издавали его ноги по покоробленным сырым половицам, когда он скинул их с кровати. Он потянулся за своей одеждой.
«Ветошь. Лохмотья.»
Большинству из этих вещей было не меньше лет, чем самому Ревиниату. Что-то ему приносила его мать — Сайзам, а что-то ему доставалось от других ребят, чаще всего просто умерших от бушующей чумы. Он натянул их на своё мускулистое тело, шершавая ткань колола грязную кожу, запах щелочного мыла и застарелого пота цеплялся за волокна.
Приют просыпался. Он слышал это в беспокойном шевелении тел на других кроватях, в скрипе деревянных рам, кашлю надзирательницы за стеной, бормотании девушек за двумя стенами. В другом конце блока хлопнула коридорная дверь.
«Или это было окно?»
Нет, точно дверь, ведь он отсюда чувствует нарастающий маслянисто-тинистый запах карпа — это был привычный запах рук кухарки.
Ревиниат замер, вслушиваясь во всё, что плыло по волнам утреннего воздуха. Смрад сазана, густой и вязкий, как болотная жижа, смешивался с чем-то ещё — тонким, едва уловимым шёпотом меди, исходящим от пальца кухарки. Она всегда носила это старое кольцо, потёртое и холодное, — он знал это, потому что однажды, в детстве, случайно коснулся её руки, когда она протягивала ему миску с похлёбкой. Металл тогда обжёг его пальцы своей чужеродной прохладой, и с тех пор эта горьковатая острота стала для него маяком её присутствия.
Он поднялся с кровати, медленно, чтобы не сбить привычный ритм утра. Дощечки под ногами заскрипели, словно жалуясь на его вес, но он давно выучил их голоса — где можно ступить бесшумно, а где лучше перешагнуть. Его пальцы скользнули по стене, находя трещины и выбоины, которые служили ему картой этого тесного мирка. Приют был стар, старше всех, кто в нём жил вместе взятых, и его стены хранили слои страданий, голода и редких, украдкой проскальзывающих моментов радости целых поколений.
Снаружи, за пределами мужского блока, уже начиналась суета. Кто-то уронил жестяную миску — звон прокатился по коридору, неучтивый и отвлекающий, как удар молнии. Ревиниат поморщился, но не от шума, а от того, как он отразился в его голове, смешавшись с эхом кошмара. Огонь всё ещё тлел где-то на краю сознания, жар цеплялся за мысли, как смола. Он тряхнул головой, прогоняя видение, и двинулся к выходу из комнаты.
Коридор встретил его опостылевшей какофонией. Шаги — тяжёлые, лёгкие, шустрые, вялые — сплетались в хаотичный узор. Кто-то снова кашлял, сухо и надрывно, словно лёгкие пытались вытолкнуть из тела саму душу. Голоса, приглушённые стенами, доносились обрывками: «…если не принесёшь к вечеру…» — «…опять крысы в кладовой…». Ревиниат шёл, ориентируясь на эти звуки, как на нити в лабиринте. Его левая рука держалась стены, а правая висела свободно, готовая уловить любое изменение в воздухе.
Аромат кухни становился сильнее, и вскоре к нему прибавился стук ножа о доску — уверенный и почти идеально ритмичный. Кухарка уже разделывала рыбу. Он представил, как её толстые пальцы сжимают рукоять, как лезвие вспарывает чешую, выпуская наружу раздражающую, солоноватую вонь внутренностей. Желудок Ревиниата сжался — не от голода, а от воспоминания о том, как однажды он подавился рыбьей костью, и надзирательница, вместо того чтобы помочь, просто нависла над ним, пока он хрипел и задыхался, и пока не выплюнул её сам. Он чувствовал её презрительный взгляд на себе. Он даже знал, в какой позе она тогда стояла — скрестив руки, наклонив голову и нетерпеливо притопывая одной ногой.
— Ревиниат! — голос кухарки пронзил пространство, занозистый и скрипучий, как ржавые петли. — Шевелись, слепошарый, или опять без жратвы останешься.
Ревиниат не ответил, лишь слегка кивнул в её сторону, зная, что она увидит. Её шаги приблизились, и вскоре он почувствовал тепло её тела — не то ласковое тепло из сна, а тяжёлое, влажное, пронизанное запахом жира и старой одежды. Она сунула ему в руки миску, деревянную, с выщербленным краем, и он уловил слабый плеск жидкости внутри.
— Похлёбка. Ешь быстро, а то другим отдам, — буркнула она и отошла, её шаги растворились в общем шуме.
Ревиниат поднёс миску к лицу. Запах был слабым — вода, чуть подкрашенная рыбьими костями и щепоткой трав, которые росли на заднем дворе. Он сделал глоток. Жидкость обожгла язык своей пресностью, но он проглотил, не морщась. Это было лучше, чем ничего. Гораздо лучше, чем те дни, когда приют оставался без еды вовсе, и он целыми днями лежал на своей кровати, без сил на простейший разговор.
За стеной кто-то тихо всхлипывал — девочка, судя по голосу, совсем маленькая. Её плач был приглушённым, словно она боялась, что её услышат. Ревиниат нахмурился.
«Так плачут те, кто только что потерял кого-то.»
Чума снова прошлась по приюту, выдернув ещё одну ниточку из и без того истончённого гобелена их жизни.
Закончив с похлёбкой, он поставил миску на пол и вытер рот тыльной стороной ладони. Пальцы всё ещё дрожали от напряжения, которое не отпускало его после сна. Он ненавидел эту слабость, эту тень, что цеплялась за него, как паразит.
— Эй, Реви, — голос, осиплый и басистый, раздался слева. Это был Суким, один из старожил, чья кровать стояла у окна. — Слышал, что ночью опять кого-то забрали?
Ревиниат повернул голову в его сторону, хотя и не видел его лица. Он чувствовал Сукима — кислое дыхание, смешанное с едким потом и чем-то ещё, металлическим.
«Кровь? Может, он опять дрался по пьяни.»
— Кого? — спросил Ревиниат, стараясь не выдать слишком уж большой заинтересованности в голосе.
— Мелкую, что спала у двери. Лихорадка, говорят. Надзирательница даже не стала звать лекаря, просто велела вынести её за ворота.
Ревиниат сдержанно кивнул, хотя внутри что-то сжалось. Он никогда не говорил с той девочкой, но каждый день слышал. Теперь и её плач исчезнет, как будто и не было.
— А ты чего такой понурый? — Суким кашлянул, и Ревиниат уловил влажный хрип в его груди. — Опять твои сны?
— Живот болит, — отмахнулся Ревиниат, поднимаясь на ноги. Он не хотел говорить о кошмарах, особенно с Сукимом, который любил цепляться к любому намёку на слабость.
Суким цокнул, но не стал настаивать. Вместо этого он добавил:
— Слышал, сегодня привезут что-то из Пелеса. Может, еду, а может, новых. Надзирательница всю ночь шепталась с кем-то у ворот.
Ревиниат замер. Пелес. Это слово всегда приносило с собой запах дыма и слухи о чуме, что пожирала целые деревни. Если привезут новых, то с ними придёт и болезнь. А если еду — то, скорее всего, гниль, которую никто другой не захотел брать. Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.
— Посмотрим, — бросил он и двинулся к выходу. Ему нужен был воздух — не этот задушливый, наполненный смертью, а тот, что гулял снаружи, прохладный и свежий.
Дверь распахнулась, когда он толкнул её плечом, и ветер хлестнул ему в лицо, принеся с собой морось из недалёкого леса. Он вдохнул глубоко, позволяя холоду выгнать остатки сна из лёгких. Шаги далеко за воротами — тяжёлые, множественные, незнакомые — приближались. Колёса телеги скрипели, и лошади фыркали, выдыхая облачка пара в утренний воздух.
Ревиниат напрягся, прислушиваясь. Это был не обычный обоз. Слишком много шагов, слишком много голосов — низких, грубых, отдающих металлом и кожей.
«Торговцы? Нет, солдаты…»
Инстинкт, отточенный годами жизни в этом месте, подсказывал ему, что день не пройдёт тихо. Он отступил назад, в тень дверного проёма, и стал ждать. Ветер усиливался, принося с собой не только сырь чащи, но и резкий запах конского навоза, ржавчины и шкуры — явные следы солдатской амуниции. Ревиниат стоял в тени дверного проёма, чувствуя, как холодные капли оседают на его шрамах, словно пытаясь разгладить грубую поверхность. Шаги приближались, теперь уже отчётливо различимые: тяжёлые сапоги месили грязь, металл звякал о металл, а голоса, хоть и приглушённые расстоянием, резали кислород короткими, рублеными фразами. Это были не торговцы с их поверхностной болтовнёй и не крестьяне с телегами, скрипящими под тяжестью урожая. Это была армия.
Он напряг слух, вычленяя детали. Три или четыре боевых коня, все в высококачественный тяжёлых подковах. Две телеги, но одна скрипит громче, будто ось давно не смазывали. Люди — не меньше дюжины, и среди них выделялся один голос, нарочито заниженный, чтобы придать себе властность, отдающий команды. Ревиниат уловил обрывок: «…быстрее, пока дождь не размыл дорогу…». Значит, они торопились. Но куда? И зачем сюда, в этот забытый всеми приют, где только смерть казалась единственным постоянным гостем?
Дверь за спиной скрипнула — кто-то изнутри выглянул наружу. Ревиниат почуял Сукима. Его дыхание было тяжёлым, с тем же влажным хрипом, что и раньше.
— Ну что, Реви, чуешь добычу? — голос Сукима был насмешливым, но в нём сквозила нотка тревоги. — А этим что тут нужно? Заблудились что ли?
— Не заблудились, — коротко ответил Ревиниат, не поворачивая головы. — Но и не к нам.
Суким хмыкнул и отступил назад, но дверь осталась приоткрытой, пропуская наружу звуки приюта: кашель, шорох шагов, тихий плач. Ревиниат же сосредоточился на приближающихся солдатах. Их шаги замедлились — телега остановилась у ворот. Послышался стук металла о дерево, словно кто-то ударил кулаком в латной перчатке по створке.
— Эй, открывай! — рявкнул тот же делано властный голос. — По приказу короны!
Надзирательница — он узнал её по торопливому шарканью ног и звяканью ключей на поясе — поспешила к воротам. Её голос, обычно резкий и командный, теперь дрожал от подобострастия:
— Сейчас, господин, сейчас… Чем можем служить?
Ворота заскрежетали, открываясь, и присутствие солдат стало ощущаться сильнее: железо, кожа, пот, смешанный с едким дымом костров, что, должно быть, горели в их лагере этой ночью. Ревиниат отступил глубже в тень, прижимаясь к стене. Ему не нужно было видеть, чтобы понять, что происходит: солдаты входили во двор, их шаги разносились по утоптанной земле, а телега скрипела, проваливаясь в грязь.
— Мы ищем людей, — объявил тот же голос, теперь ближе. — Новобранцев. Король объявил набор. Батодамисты подняли бунт на юге, и их надо придавить, пока протесты не распространились дальше.
Ревиниат притаился. Батодамисты. Он слышал про них раньше — шепотки в приюте, обрывки разговоров от проезжих торговцев. Говорили, что это сброд, сколотивший шайки из бывших крестьян и дезертиров, которые жгли деревни и грабили обозы. По большей части их считали обычными бандитами, но Суким явно им соболезновал, хотя и не очень распространялся о своих хульных взглядах. Но для Ревиниата это было не важно. Важно было другое: королевская армия предлагала выход. Выход из этой дыры, где каждый день пах отчаянием и трупной гнилью.
— Люди? — переспросила надзирательница, и в её голосе послышалась насмешка. — Да у нас тут одни калеки да полумёртвые. Старики и дети. Чем они вам помогут?
— Нам нужны те, кто может держать оружие. Если одна рука есть, то уже хорошо. Или хотя бы тех, кто не сдохнет в дороге. Король Васаил платит. Еда, одежда, серебро. Всяко лучше, чем тут от чумы подохнуть.
Тишина повисла над двором, прерываемая лишь шумом ветра и редкими каплями, падающими с крыши. Ревиниат чувствовал, как взгляды обитателей приюта — тех, кто осмелился высунуться из комнат, — скользят по двору, выискивая, кто откликнется. Но никто не шевельнулся. Страх перед неизвестным перевешивал голод и нищету.
Он сделал шаг вперёд. Настил под ногами скрипнул, выдавая его движение, и он почувствовал, как воздух вокруг напрягся.
— Ты куда, слепошарый? — прошипела надзирательница. — Засунься назад, пока не огрёб!
— Я пойду, — сказал Ревиниат, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. Он сжал кулаки, чтобы унять дрожь.
Сострадательный смех солдат прокатился по двору — неприятный, хриплый, как звук точильного камня о клинок. Тот, что говорил раньше — командир, судя по всему, — шагнул ближе. Ревиниат ощутил его: тяжёлый запах железа и кожи был смешан с чем-то кислым, вроде уксуса, которым, должно быть, чистили доспехи.
— Слепой? — командир заворчал. — Ты что, шутить вздумал, парень? Нам бойцы нужны, а не обуза.
— Я не обуза, — ответил Ревиниат, поднимая подбородок. — Я вижу лучше, чем вы. На вас бацинет, отполированный до блеска, я чувствую на своём лице блик солнца, что от него отражается. Поверх кирасы тканевая накидка, очевидно, с гербом. Скакун в тяжёлой металлической барде со сбруей. А за спиной у вас очень уж большой двуручный клеймор. Я могу учуять врага за милю, раньше, чем ваши дозорные его заметят.
Солдаты снова засмеялись, но в этот раз смех был короче, с ноткой сомнения. Командир замолчал, и Ревиниат почувствовал, как тот его разглядывает. Горячий взгляд скользил по его шрамам, по крепкой, мускулистой фигуре, по жилистым рукам, покрытым мозолями от работы в приюте.
— Видишь, говоришь? — наконец произнёс командир, и в его голосе появилась тень интереса. — А ну-ка ещё расскажи, что ты видишь.
Ревиниат кивнул, не теряя времени. Он закрыл глаза — хотя это ничего не меняло — и сосредоточился. Звуки двора обострились: дыхание солдат, скрип их доспехов, шорох ветра в ветвях за воротами. Он повернул голову чуть влево, прислушиваясь.
— У тебя на поясе нож, — начал он, указывая на солдата позади командира. — Небольшой, с зазубриной на лезвии. Ты чистишь его маслом, но не часто — пахнет ржавчиной. А в телеге, — он кивнул в сторону повозки, — мешки с зерном, но оно старое, плесенью тянет. И ещё… — он замялся, втянув воздух, — у одного из твоих людей кровь на руках. Свежая. Не больше часа назад.
Тишина опустилась на двор, тяжёлая, как сырая земля после дождя. Ревиниат слышал, как солдаты переглянулись — шорох их движений, лёгкий скрип кожи. Командир прокашлялся, и в этом звуке было что-то похожее на одобрение.
— Проверьте телегу, — бросил он своим людям, не отводя взгляда от Ревиниата. Один из солдат — тот, что стоял ближе к воротам, судя по шагам — подошёл к повозке. Послышался звук развязываемых верёвок, шорох мешковины.
— Зерно гнилое, капитан, — доложил солдат через мгновение. — Плесень, как он сказал.
Командир проурчал, но теперь в этом звуке не было насмешки. Тепло его тела, смешанное с запахом уксуса и железа, стало ближе к Ревиниату.
— А про кровь как? — спросил капитан, ещё больше понизив голос.
Ревиниат повернул голову к солдату, что стоял справа — его шаги были чуть тяжелее остальных, а дыхание отдавало алкогольной кислинкой, будто он недавно пил дешёвое вино.
— Это у него, — сказал Ревиниат, указывая пальцем. — На правой руке. Пахнет солёным железом. Не его кровь.
Солдат выругался, и Ревиниат услышал, как тот торопливо вытирает руку о штаны. Капитан снова замолчал, и напряжение в воздухе стало почти осязаемым.
— Допустим, ты не врёшь, — сказал он. — В цирке станешь звездой. Но в бою от тебя толку не будет. Слепой не выстоит против меча.
— Мне не нужен меч, — возразил Ревиниат. — Я могу быть вашими ушами и носом. Вашей интуицией. Вы идёте на юг, к батодамистам, так? Они прячутся в лесах, устраивают засады. Я услышу их раньше, чем они ударят. Унюхаю дым их костров, шаги их разведчиков. Вы не потеряете людей из-за того, что не заметили врага.
Капитан молчал дольше, чем раньше. Ревиниат чувствовал, как тот колеблется, взвешивает слова. Наконец, он услышал шорох — капитан почесал подбородок, покрытый щетиной.
— Ладно, слепой, — сказал он, и в голосе появилась тень усмешки. — Докажешь, что не врёшь в деле — будешь богат. Но если облажаешься, вышвырну тебя в первую же канаву. Идёт?
— Идёт, — кивнул Ревиниат, стараясь скрыть облегчение в голосе.
Капитан повернулся к своим людям:
— Грузите его в телегу. И проверьте зерно ещё раз — если вся партия гнилая, с торговца шкуру спущу.
Солдаты зашевелились, и Ревиниат почувствовал, как кто-то схватил его за плечо — грубо, но без злобы. Его повели к телеге, и он шёл, стараясь не споткнуться о выбоины в земле. Запах плесневелого зерна ударил в нос, когда его усадили на скамью. Телега скрипнула под его весом, и он услышал, как капитан отдал приказ трогаться.
Приют остался позади — его звуки, запахи, его тяжесть. Ревиниат вдыхал холодный воздух, чувствуя, как ветер уносит остатки кошмара. Впервые за двадцать три года он покидал это место. Впервые у него был шанс стать чем-то большим, чем слепым калекой в обветшалой общей спальне. Впервые за долгое время он чувствовал себя не просто куском плоти, доживающим очередной день, а частью чего-то большего, даже если пока не понимал, чего именно.
Телега тронулась с тяжёлым скрипом, колёса вязли в размокшей грязи, оставляя за собой глубокие борозды. Ревиниат прижался спиной к грубым доскам, и ощущал, как вибрация от движения отдаётся в его костях. Лёгкое дуновение, пропитанное едким ароматом конского пота, обжигало лицо, но он не отворачивался. Этот воздух был новым — не застоявшимся, не прогорклым, как в приюте, а живым, острым, полным обещаний и угроз. Ревиниат погрузился в размышления о том, как его решение воспримет его мать. Он уже знал, что она скажет. Он уже слышал резкий вдох, как сжимались её губы и скрипели зубы от невысказанного разочарования. «Они будут искать тебя», — всегда предупреждала она. «Здесь ты будешь в безопасности». И всё же он сделал свой выбор. Да и смысл её слов был ему не очень понятен.
Сайзам провела свою жизнь, отскребая грязь с королевских персон, которые никогда не скажут ей спасибо. Она отдала свои лучшие годы сверкающим залам и шёпотным планам, хозяевам, которые торговали верностью, как монетой. Много чего изобличительного о знати она рассказала Ревиниату, но ещё больше она утаивала. Даже от него.
Солдаты вокруг молчали, лишь изредка перебрасывались короткими фразами — то ли команды, то ли ругательства, заглушаемые стуком доспехов и фырканьем лошадей. Витала гнетущая атмосфера и едва уловимый дух некачественного алкоголя, словно им пытались согреться в промозглую ночь. Ревиниат прислушивался к каждому звуку, выстраивая в голове картину окружения. Во главе колонны двигался командир, и его строгий голос звучал всегда первым первым, отдавая распоряжения поочередно разным людям. За телегой шагали ещё несколько человек, их сапоги чавкали по грязи, а металл оружия позвякивал в такт движению. Один из них, тот, что с кровью на руках, держался чуть позади — Ревиниат уловил его неровное дыхание, прерываемое редкими кашляющими звуками.
— Эй, циркач, — голос одного из солдат, дерзкий и насмешливый, перебил шум дороги. — Ты там не усни, а то свалишься под колёса, и никто тебя вытаскивать не станет.
Ревиниат не ответил, лишь слегка повернул голову в сторону говорившего. Он чувствовал его — молодого, судя по лёгкости шагов, с запахом свежесрезанного лука, застрявшего в складках одежды. Наверное, ел перед выездом. Солдат хохотнул, но смех быстро угас, сменившись стуком ножен о бедро, когда он ускорил шаг, чтобы не отставать от телеги.
Дорога петляла, уводя их прочь от приюта, через поля, где ветер гнал запахи пожухлой травы и влажной земли. Ревиниат навострил уши, улавливая шорохи за пределами обоза: далёкий крик ворона, треск веток под лапами какого-то зверька, слабый плеск ручья где-то слева. Мир снаружи был огромен, и его звуки складывались в хаотичную, но живую мелодию, которую он впервые мог слушать без стен, заглушающих её. Это пугало и манило одновременно.
Телега вдруг качнулась — одно из колёс угодило в выбоину, и мешки с зерном, лежавшие позади Ревиниата, зашуршали, грозя обрушиться. Он инстинктивно вцепился в край скамьи, ощущая под пальцами шершавую, влажную древесину, покрытую слоем грязи и старой смолы. Кто-то из солдат выругался, и телега остановилась. Послышались уверенные шаги с лёгким звоном шпор. Командир.
— Что там опять? — рявкнул он, голос вибрировал от раздражения. — Если ось сломалась, я вас всех пинками до лагеря погоню!
— Да не ось, капитан, — отозвался другой голос, ниже и спокойнее. — Колесо в яму провалилось. Грязь тут как болото, не вытолкать.
Ревиниат почувствовал, как телега накренилась, когда несколько человек спрыгнули на землю. Их сапоги хлюпали, погружаясь в вязкую почву, а голоса переплетались в ворчливом бормотании. Ветер принёс новый запах — слабый, но пронзительный, как укол иглы: дым. Не тот, что от костра солдат, а другой, едкий, с примесью горелой плоти. Он напрягся. Дым шёл с юга, оттуда, куда они направлялись.
— Капитан, — сказал он тихо, но твёрдо, чтобы его услышали. — Там впереди что-то горит. Недавно.
Командир замолчал, и Ревиниат ощутил, как тот повернулся к нему.
— Что ты говоришь, циркач? — в голосе капитана сквозило недоверие, но уже без прежней насмешки.
— Дым, — повторил Ревиниат, указывая рукой в сторону юга. — Не просто костёр. Что-то большое. И… — он замялся, принюхиваясь ещё раз, — мясо. Горит мясо. Уже сложно сказать, какое.
Солдаты вокруг притихли, их движения замерли. Даже лошади, будто почуяв напряжение, перестали фыркать. Ревиниат слышал, как капитан сделал шаг вперёд, втянув воздух через нос, но, похоже, ничего не уловил — его обоняние, притуплённое годами дыма и пыли, не могло соперничать с чуткостью Ревиниата.
— Ты уверен? — спросил капитан, и в его тоне появилась тень тревоги.
— Да, — кивнул Ревиниат. — Это не далеко. Двадцать минут отсюда.
Капитан выругался себе под нос, затем вскрикнул на солдат:
— Вытаскивайте телегу, живо! И пошлите двоих вперёд — пусть проверят, что там. Если циркач прав, нам лучше быть готовыми.
Солдаты зашевелились, их шаги ускорились, а голоса стали резче. Ревиниат чувствовал, как телега дрожит под их усилиями, как колёса медленно выдираются из грязи с чавкающим звуком. Через несколько минут обоз снова тронулся, но теперь в воздух был натянут, как тетива перед выстрелом. Он сидел, сцепив руки, и прислушивался к каждому шороху, пытаясь понять, что ждёт их впереди.
Двое разведчиков ушли вперёд — их шаги быстро растворились в шуме ветра, оставив лишь слабый звон шпор. Ревиниат уловил, как капитан приблизился к телеге, встав так близко, что тепло его доспехов ощущалось даже через доски.
— Если ты ошибся, циркач, — начал он, напрягши голос пуще прежнего, — это будет тебе дорого стоить.
Ревиниат не ответил, лишь слегка кивнул. Он не боялся угроз — страх перед капитаном был ничтожен по сравнению с тем, что тлело в его памяти, с тем огнём из сна, который теперь казался ближе, чем когда-либо. Дым впереди становился сильнее, его едкая нота резала ноздри, смешиваясь с влажным запахом леса. Он сосредоточился на звуках: треск веток под копытами, скрип телеги, глухое бормотание солдат. Но за всем этим было что-то ещё — далёкое, едва уловимое.
«Крики? Нет, скорее стоны, приглушённые расстоянием и ветром.»
Прошло не больше получаса, когда разведчики вернулись. Их шаги были быстрыми, почти бегом, и дыхание — тяжёлым, прерывистым. Один из них, тот, что пах луком, заговорил первым, голос дрожал от спешки:
— Капитан, там лагерь наших. Вернее, то, что от него осталось. Всё в огне. Трупы… трое, может больше. И ни следа живых.
— Батодамисты? — резко спросил капитан.
— Не похоже, — отозвался второй разведчик с хрипотцой. — Следов боя нет. Ни стрел, ни зарубок от мечей. Как будто сами себя подожгли… или пока они спали.
Ревиниат напрягся. Запах дыма теперь был не просто намёком — он висел в воздухе густым облаком, пропитывая одежду, волосы, кожу. Горелая плоть, смола, обугленное дерево — всё это смешивалось в тошнотворный коктейль, от которого желудок сжимался. Он слышал, как капитан выругался, как его шпоры звякнули, когда он отошёл от телеги, отдавая приказы:
— Всем быть начеку! Оружие держать наготове. Это может быть засадой.
Обоз замедлил ход, солдаты переговаривались тише, их голоса стали резкими шепотками, пальцы сжимали рукояти мечей, лошади нервно переступали копытами. Ревиниат наклонился вперёд, вслушиваясь в пространство впереди. Дым заглушал многое, но сквозь него пробивались треск угасающего огня, шорох пепла, уносимого ветром, и… что-то ещё. Нет, не шаги. Слишком лёгкие, слишком быстрые. Скорее скрежет, будто когти царапают землю.
— Капитан, — позвал он, стараясь не повысить голос. — Там что-то движется. Звери.
Командир резко обернулся, его шаги приблизились снова.
— Что значит "звери"? — прорычал он. — Говори яснее, циркач!
Ревиниат пытался разобрать звуки. Скрежет становился громче, ближе, но всё ещё был нечётким, заглушённым треском огня и шумом ветра.
— Не знаю, — признался он. — Что-то… мелкое. Быстрое. Их много. Очень много.
Капитан выругался громче, чем раньше, и рявкнул на солдат:
— Круговая оборона! Сейчас же! Если это звери или ещё какая дрянь, рубите без раздумий!
Солдаты зашевелились, их доспехи зазвенели, когда они заняли позиции вокруг телеги. Ревиниат слышал, как мечи покидают ножны, как натягиваются тетивы луков. Лошади заржали, почуяв что-то, чего не видели даже зрячие. Запах дыма теперь смешивался с чем-то новым — вонючим, звериным, как будто мокрый мех гниёт под дождём.
Тогда он услышал это ясно: шорох множества лап, быстрых и лёгких — огромная стая крыс, несколько стай, но в каждой они были как будто сцеплены между собой. Они приближались со всех сторон, окружая обоз. Солдаты закричали, их голоса смешались с треском огня и звоном металла. Ревиниат вскочил на ноги, несмотря на качку телеги, и повернул голову туда, где звуки были громче всего. Что-то прыгало — он почувствовал движения воздуха, резкий свист.
— Они здесь! — заорал кто-то, и суматоха захлестнула их с такой скоростью, что Ревиниат едва успевал улавливать её нити.
Он ощущал присутствие врага: быстрые тени, острые зубы, запах крови и гнили. Писк, высокий и пронзительный, прорезал уши, переплетаясь с хриплыми криками солдат и ржанием лошадей, вставших на дыбы. Телега качнулась снова, сильнее, чем прежде, и Ревиниат почувствовал, как доски под ногами дрожат от множества мелких ударов — будто град сыпался снизу вверх по деревянному днищу. Твари карабкались по днищу телеги, их лапы цеплялись за щели в досках. Он сделал шаг назад, чувствуя, как скамья под ним дрожит от их напора. Внезапно одна из досок треснула — что-то мелкое, но стремительное прыгнуло вверх, едва не задев его ногу. Инстинкт сработал быстрее мысли: он ударил ногой вниз, с силой вдавив подошву в то место, откуда исходил шорох. Раздался хруст, писк оборвался, и липкая влага брызнула ему на лодыжку. Глухой удар металла о дерево. Ещё один хруст, ещё один оборвавшийся писк. Твари под досками зашевелились быстрее, их когти царапали с утроенной яростью, но теперь солдаты вокруг начали бить по телеге — кто кулаками в латных перчатках, кто рукоятями мечей.
— Держите строй! — голос капитана рассёк сумятицу, хриплый, но всё ещё властный, несмотря на подступающий страх. — Рубите их, не дайте подобраться к коням!
Но слова тонули в нарастающем грохоте. Лошади рванулись вперёд, телега качнулась, и мешки с зерном посыпались на землю, разрываясь под напором крысиных зубов. Плесень и гниль смешались с вонью звериной плоти, создавая удушающую завесу.
Капитан выругался — низко, яростно, — и его шаги приблизились к телеге. Ревиниат уловил звяканье шпор, резкий выдох, а затем удар — тяжёлый, глухой, будто латный кулак врезался в дерево.
— Отцепляйте коней! — гаркнул он, и в его тоне больше не было сомнений. — Бросаем телегу, пусть эти твари жрут зерно!
Солдаты бросились выполнять приказ, их движения стали резкими, отрывистыми. Ножи заскрежетали по верёвкам, освобождая упряжь, а лошади, почуяв свободу, били копытами, едва не затаптывая своих спасителей. Ревиниат спрыгнул с телеги, приземлившись на размокшую землю, и тут же ощутил, как крысы рванулись к брошенному грузу. Их лапы шуршали по мешкам, зубы рвали ткань, и писк сменился чавканьем — жадным, мерзким. Он отступил, ориентируясь на звуки солдат, что окружали коней, и на тяжёлое дыхание капитана, который теперь стоял в шаге от него.
— Циркач, шевелись! — бросил тот, хватая его за плечо и толкая вперёд. — Если не хочешь чумой заразиться, держись ближе к нам!
Ревиниат не спорил. Он двинулся за капитаном, чувствуя, как грязь липнет к подошвам, а ветер хлещет в лицо, принося с собой всё тот же запах дыма — теперь ближе, гуще. Обоз — или то, что от него осталось — рассыпался: лошади рванули вперёд под окрики солдат, а телега осталась позади, погребённая под волной крыс. Их писк становился тише, растворяясь в расстоянии, но что-то ещё было не так. Конволют из перебивающих друг друга ароматов и звуков не дал Ревиниату вовремя определить приближающуюся опасность.
Сначала это был свист — тонкий, едва уловимый, словно ветер играл с листвой. Но затем он стал громче, резче, и Ревиниат понял: стрелы. Они ударили внезапно, впиваясь в землю, в плоть, в металл доспехов. Один из солдат вскрикнул, его голос оборвался булькающим стоном, и тут же топот чужих ног — быстрых, уверенных — разорвал тишину.
Слева — тяжёлый топот, запах кожи и крови, рёв мужчины с топором, чьё дыхание отдавало чесноком. Справа — лёгкие шаги, свист кинжала, прерывистый выдох, пропитанный страхом. Прямо перед ним — шорох травы, скрип натянутой тетивы, слабый щелчок спускаемой стрелы. Ревиниат пригнулся, и стрела просвистела над головой, с глухим стуком вонзившись в дерево позади.
— Циркач, не стой столбом! — крикнул капитан.
Он рванулся вперёд, и врезался плечом в того, кто был ближе всех — невысокого, жилистого, чья одежда воняла мокрой шерстью. Ударом под дых Ревиниат выбил воздух из лёгких противника, и услышал, как кинжал выпал из его руки, шлёпнувшись в грязь. Не теряя времени, он схватил запястье врага, вывернул его с хрустом и толкнул тело в сторону, где, судя по звуку, натягивалась ещё одна тетива. Стрела ушла в сторону, вонзившись в своего же, и визг боли подтвердил точность расчёта Ревиниата. Лошадь — одна из тех, что отцепили от телеги, — рванулась мимо, обезумевшая, сбивая всех на своём пути. Её копыта загрохотали в опасной близости, и Ревиниат откатился, чувствуя, как грязь облепляет его тело.
— Ну, держитесь, супостаты! — голос капитана гремел где-то слева, сопровождаемый свистом клеймора, что рассёк воздух и чью-то плоть. Хруст костей, влажный чавк крови — батодамист рухнул, и его предсмертный хрип утонул в общем шуме. Но враги не отступали. Они наступали, тесня солдат к центру, где лошади метались, мешая обороне.
Ревиниат поднялся, вытирая грязь с лица тыльной стороной ладони. Один из батодамистов — высокий, судя по шагам, с тяжёлым дыханием и запахом дешёвого табака — приближается к нему. В руках у того был меч — Ревиниат уловил слабый звон металла, когда клинок поднялся для удара. Он не стал ждать. Шагнул навстречу, пригнулся под замахом, чувствуя, как лезвие рассекает воздух над спиной, и врезался плечом в живот врага. Тот охнул, пошатнулся, и Ревиниат, не давая ему опомниться, ударил локтем вверх, целясь в челюсть. Хруст, стон — меч выпал, а затем последовал глухой удар тела о землю. Один из солдат рухнул в шаге от него, его доспехи звякнули о землю, и тёплая струя брызнула на сапоги Ревиниата.
— Отходим! — наконец выкрикнул капитан, и его голос дрогнул, выдавая горечь поражения. — Хватайте коней, уходим к лесу!
Кто-то из солдат толкнул Ревиниата к одной из лошадей. Он вцепился в гриву, ощущая под пальцами жёсткую шерсть, пропитанную потом, и забрался на спину животного, прижимаясь к его шее. Лошадь рванула вперёд, едва не сбросив его.
Батодамисты не преследовали долго — их голоса и шаги растворились в шуме ветра, оставив за собой лишь запах крови и горелой смолы. Ревиниат дышал тяжело, чувствуя, как холодный воздух обжигает лёгкие. Лошадь замедлила бег, и голос капитана, усталый, но твёрдый, раздался впереди:
— Остановимся у ручья.
Ревиниат кивнул сам себе, ощущая, как грязь и кровь засыхают на коже. Густой лес теперь гудел от звуков сверчков и шелеста листьев, резко контрастируя с тем хаосом, что окружал их минуты назад. В помятых доспехах и порванных плащах, они остановили своих коней на краю мелкого ручья, слушая, как тихо журчит вода по гладким камням.
— Меня Окард зовут, циркач, — апатично сказал капитан, перекинув ногу через седло и с тяжелым стуком упав на землю. Он снял помятый шлем и провёл рукой в ​​перчатке по мокрым от пота волосам.
— Нас осталось всего четверо, — пробормотал он. — Нам нужно было набрать людей, а не терять их.
Всё еще сидящий верхом солдат, издал невесёлый смешок.
— Откуда набирать? Из каждой деревни, из каждого города мы уже забрали всех, кто готов был сражаться, — сплюнув в ручей проворчал он. — Те, кто остался, это трусы, калеки или старики с больными коленями.
— Тогда они будут сражаться независимо от того, готовы они или нет. Батодамистов не волнует их готовность. Выбор прост. Они возьмут в руки оружие и пойдут с нами, или я своими руками их задушу, чтобы не достались врагу. — Голос Окарда был холодным, как сталь за его спиной.
Ревиниат услышал, как один из Солдатов отвернулся, сжав челюсти. Кто-то медленно выдохнул. Окард провёл пальцем в перчатке по рукояти своего клинка, глядя на ручей, словно он мог дать какой-то ответ.
— Мы отправляемся в Пелес с первыми лучами солнца.

Глава 2: Фронезис

„Конец войны видели только мёртвые.“ — Платон

Рассвет в Пелесе пробивался сквозь завесу серого тумана, цепляющегося за верхушки сосен и крыши покосившихся хибар. Холодный воздух колол кожу, пропитанный запахом сырой земли и далёкого дыма. Окард ехал впереди, его тяжёлый скакун ступал уверенно, подковы звонко впечатывались в грязь. Ревиниат и двое других солдат следовали за ним. Животное нервно подрагивало под Ревиниатом, будто чуя напряжение, витавшее между четырьмя мужами. Другие двое солдат — угрюмый лучник по имени Тазир и молодой копейщик Элаким, чьи руки всё ещё дрожали от пережитого боя, — держались обособленно, обмениваясь редкими фразами, больше похожими на ворчание.
Пелес встретил их тишиной, нарушаемой лишь скрипом ветряной мельницы на окраине да слабым лаем тощей собаки, что кружила у забора. Город казался вымершим: окна заколочены, дворы пусты, лишь ветер гонял клочья соломы по утоптанным тропам. Ревиниат втянул воздух — пахло плесенью, гниющим деревом и чем-то кислым, вроде перебродившего пойла. Здесь не было жизни, какой он ожидал от города: ни детских голосов, ни стука топоров, ни запаха свежего хлеба. Только тень страха, осевшая на всём, как пыль.
— Где все? — пробормотал Элаким, его голос надломился, выдавая юный возраст.
— Прячутся, — отрезал Окард, не оборачиваясь. Его тон был сухим, как щёлкнувший хлыст. — Или сбежали. Если батодамисты уже здесь побывали, то зря прячутся. Всё равно найду.
Ревиниат промолчал, но пальцы его сжали поводья чуть сильнее. Он слышал, как Окард дышит — ровно, но с едва уловимой хрипотцой, будто сдерживал гнев, копившийся всю ночь. После засады капитан стал резче, движения его — угловатыми, а слова — острыми, как лезвие его клеймора. Ревиниат чувствовал это ещё у ручья: Окард не просто хотел собрать людей — он жаждал выместить своё разочарование.
Они въехали на площадь — небольшую, окружённую низкими домишками с провалившимися крышами. В центре стоял колодец, над которым висело ведро, покачиваясь от ветра. Окард остановил коня, спрыгнул с седла с тяжёлым стуком доспехов и окинул взглядом пустоту. Ревиниат уловил слабый шорох — где-то за стеной одного из домов кто-то затаил дыхание. Живые всё-таки были.
— Выходите! — рявкнул Окард, и его голос раскатился по площади, отражаясь от деревянных стен. — По приказу короля Васаила, явитесь немедля, или я сам вас вытащу!
Тишина стала гуще, но затем послышались шаги — медленные, неуверенные. Из-за угла ближайшего дома показался мужчина, худой, с сальными волосами, прилипшими ко лбу. На нём был потрёпанный кафтан, а в руках — палка, больше похожая на костыль, чем на оружие. За ним вышла женщина, закутанная в серый платок, и двое детей, мальчик лет десяти и девочка помладше, цепляющаяся за подол матери.
— Господин… — начал мужчина, голос его дрожал, как лист на ветру. — Мы не вояки. У нас тут чума прошлась, полдеревни вымерло. Остались только такие, как мы… слабые, больные.
Окард шагнул к нему, и Ревиниат услышал, как металл его доспехов звякнул, выдавая напряжение в теле капитана.
— Слабые? — переспросил он, и в голосе его сквозила насмешка, смешанная с угрозой. — А батодамисты, думаешь, пожалеют твою слабость? Они вырежут вас всех, а девку твою заберут для утех. И мелкую тоже. Король платит за службу. Еда, серебро, защита. Или ты хочешь, чтобы я оставил вас тут подыхать?
Мужчина опустил голову, пальцы его сжали палку так, что костяшки побелели. Женщина всхлипнула, притянув детей ближе к себе. Ревиниат почувствовал, как воздух сгустился — запах страха, едкий и горький, исходил от семьи, смешиваясь с тяжёлым духом ржавчины от доспехов Окарда.
— Я не могу, господин, — выдавил мужчина. — Нога сломана ещё с осени, едва хожу. А дети… голодные, слабые. Чем мы вам поможем?
Окард молчал лишь мгновение, а затем резко схватил мужчину за ворот, рванув его к себе. Тот вскрикнул, палка выпала из рук, глухо стукнувшись о землю. Женщина закричала, но звук оборвался, когда капитан бросил на неё взгляд, полный холодной ярости.
— Знаю я таких, как ты, — прорычал он. — Защищать королевство ты слабый, а как детей делать, так сил хоть отбавляй.
Ревиниат напрягся. Он слышал, как сердце мужчины заколотилось — быстро, неровно, как у загнанного зверя. Дети заплакали, их тонкие голоса резали уши, а женщина шагнула вперёд, протягивая руки.
— Пощадите, умоляю! — голос её сорвался. — Мы не бойцы, мы никому не нужны…
Окард отпустил мужчину, тот рухнул на колени, хватаясь за грудь. Но капитан не остановился. Он схватил женщину за запястье, вывернув его с такой силой, что она взвыла, и толкнул её к детям. Те отшатнулись, споткнувшись о камни.
— Никому не нужны? — повторил он, и в его тоне зазвучала злоба, которой Ревиниат не слышал даже в бою. — А мне нужны. Королю нужны. Вы все мясо для войны, пока дышите. Или думаешь, я сюда за вашим нытьём приехал?
Ревиниат сжал поводья так, что кожа натянулась под пальцами. Этот Окард был не просто груб — он наслаждался властью, упивался страхом, что источали эти люди. Слепота не мешала Ревиниату видеть жестокость в каждом движении капитана, в каждом его слове. Он спрыгнул с лошади, шаги его были твёрдыми, несмотря на грязь под ногами.
— Хватит, — сказал он, голос его был низким, но резким, как удар кнута. — От них толку не будет. И ты это знаешь.
Окард замер, затем медленно повернулся к нему. Ревиниат ощутил жар его взгляда, тяжёлый, как раскалённый металл. Шаги капитана приблизились, и запах уксуса от его доспехов ударил в нос.
— Что ты сказал, циркач? — голос Окарда был тихим, но в нём звенела угроза.
— Я сказал, хватит, — повторил Ревиниат, не отступая. — Они не бойцы. Ты не сделаешь из них солдат, сколько ни угрожай. Это не люди для войны — это семья, которая едва выживает.
Окард шагнул ближе, и Ревиниат услышал, как рука капитана легла на рукоять клеймора. Металл звякнул, выдавая напряжение в пальцах.
— А ты, значит, боец? — Окард почти шипел. — Или это я "человек для войны"? У меня, по твоему, детей нет? Есть. А ещё у меня есть честь и совесть! И если королевству требуется моя помощь, то я даже не подумаю искать оправданий.
— Твоя мужественность неоспорима, — ответил Ревиниат, стараясь держать голос ровным. — Я лишь говорю, что ты зря тратишь время. Эти люди не пойдут за тобой. Они скорее умрут здесь, чем в бою. А если пойдут, то станут обузой, а то и против тебя оружие направят. Ты победить хочешь или злость свою выплеснуть?
Окард молчал, но дыхание его стало тяжелее, прерывистым. Ревиниат чувствовал, как напряжение между ними растёт, как воздух дрожит от невысказанной ярости. Тазир и Элаким переглянулись — он уловил шорох их движений, слабый скрип кожи, когда они сжали оружие, не зная, вмешиваться или ждать.
— Я не собираюсь с тобой дебатировать, циркач — насилу выдавил Окард, и голос его стал громче, резче. — Если ты собираешься стать солдатом королевской армии, то подчиняйся моим приказам. А если не будешь — оставлю вместе с ними гнить в этой дыре, и я сам прослежу, чтобы ни один из вас не вылез.
Он повернулся к мужчине, всё ещё сидевшему на коленях, и рявкнул:
— Вставай! Или я твоих сопляков прямо тут прирежу, чтобы ты шевелиться начал!
Женщина закричала, бросившись к детям, но Окард схватил мальчика за волосы, рванув его к себе. Ребёнок завопил, тонкий голос разорвал утреннюю тишину, и Ревиниат не выдержал. Он шагнул вперёд, врезавшись плечом в Окарда с такой силой, что тот пошатнулся, выпустив мальчика. Тот рухнул на землю, всхлипывая, а женщина подхватила его, оттаскивая назад.
— Ты совсем охренел, слепец — взревел Окард, восстанавливая равновесие. Его клеймор покинул ножны с резким звоном, и Ревиниат ощутил холод стали в воздухе, в дюймах от своего лица.
— Я спасаю тебя от ошибки, — ответил он, не дрогнув. — Чего ты добьёшься убив нас? Ради чего ты тогда воюешь, если не ради защиты этих людей?
Окард дышал тяжело, и Ревиниат слышал, как его пальцы сжимают рукоять меча. Напряжение повисло между ними, густое, как туман над Пелесом. Тазир кашлянул, шагнув ближе, но не решаясь вмешаться. Элаким замер, его дыхание стало прерывистым, выдавая страх.
— Вот уж делать мне нечего, как трусов защищать, — прорычал Окард, но в голосе его появилась трещина — неуверенность, смешанная с яростью. — Я вас всех, вместе с батодамистами, на костре видал, понял?
— Понял, — кивнул Ревиниат, но не отступил. Он чувствовал, как дрожит земля под ногами — не от страха, а от гнева, что рос в нём с каждым словом Окарда. Этот человек был не просто жесток — он был слеп, слепее, чем сам Ревиниат, не видя, что страх не рождает верность, а лишь ненависть.
Окард убрал меч в ножны, но звук этот был резким, как удар. Он повернулся к семье, всё ещё жавшейся друг к другу, и плюнул в их сторону.
— Живите пока, — бросил он. — Но если батодамисты придут, не ждите пощады. И помните о моей доброте. Не многих Окард щадил в этой жизни.
Он вернулся к коню, вскочив в седло с тяжёлым стуком. Ревиниат остался стоять, слыша, как семья шепчется за его спиной — тихие слова благодарности, смешанные со слезами. Окард бросил на него последний взгляд — Ревиниат ощутил его, как укол раскалённой иглы, — и крикнул солдатам:
— Уходим! По пути в Монореллу найдём кого покрепче.
Тазир и Элаким поспешили за ним, их шаги были быстрыми, почти бегом. Ревиниат же медлил. Он повернулся к семье, уловив слабый запах травяного отвара, исходящий от женщины — должно быть, она городской лекарь. Мужчина поднялся, опираясь на палку, и прохрипел:
— Спасибо…
Ревиниат кивнул, не найдя слов. Он вернулся к своей лошади, забрался в седло и тронулся следом за Окардом, чувствуя, как расстояние между ними — не только в шагах, но и в мыслях — становится всё больше.
Дорога вела их дальше, через лес, где ветер гнал запах хвои и влажной коры. Окард молчал, но его молчание было громче любых слов — тяжёлое, пропитанное злобой. Ревиниат держался позади, прислушиваясь к шорохам вокруг: треск веток, далёкий клёкот орла, слабый плеск ручья где-то в стороне. Но громче всего звучал ритм его собственных мыслей — о приюте, о матери, о том, что он покинул одну клетку лишь затем, чтобы оказаться в другой, под началом человека, чья жестокость была острее любого клинка.
Следующая деревня — Рагозим — возникла на горизонте к полудню. Дым поднимался из труб, запах свежего сена смешивался с ароматом жареного мяса. Здесь жизнь ещё теплилась, и Ревиниат уловил звуки: стук молота о наковальню, скрип телеги, голоса людей, занятых делами. Но едва обоз приблизился, всё стихло. Люди заметили солдат — и замерли.
Окард спешился первым, его шаги гулко отдавались по утоптанной земле. Он не стал кричать, как в Пелесе, а просто пошёл к ближайшему дому, где у порога стоял крепкий мужчина с топором в руках — дровосек, судя по запаху смолы и пота. Без лишних слов Окард вырвал топор из его рук и швырнул в сторону, затем схватил мужчину за грудки и прижал к стене.
— Ты нанят в королевскую кавалерию, поздравляю, — сказал он, голос его был холодным, как зимний ветер. — Три минуты на прощание с родными и сбор в путь. Или я твою хату спалю, а тебя зажарю в ней.
Мужчина сопротивлялся, но Окард ударил его кулаком в живот, и тот согнулся, хватая ртом воздух. Ревиниат сжал зубы. Это было хуже, чем в Пелесе — здесь не было даже попытки уговорить, только насилие, бессмысленное и беспощадное.
— Остановись, — сказал он, шагнув ближе. — Ты не наберёшь так армию. Ты только отворачиваешь от нас людей.
Окард отпустил мужчину, тот рухнул на колени, и повернулся к Ревиниату. Его дыхание было тяжёлым, пропитанным яростью и висело в воздухе, словно грозовая туча, готовая разразиться молнией. Собаки перестали лаять, будто почуяв приближение бури. Тазир и Элаким застыли в седлах, их кони нервно перебирали копытами, а слабый звон шпор выдавал их тревожность.
— Ты играешь с моим терпением, мелкий недоумок, — прорычал он, — Я сжалился над тобой один раз, но второго не будет. Выбирай, на чьей ты стороне, и, либо дай мне делать мою работу, либо я прикончу тебя прямо сейчас.
Ревиниат молчал, чувствуя, как земля под ногами дрожит от напряжения; как ветер теребит края его потрёпанной одежды, принося с собой резкий запах смолы и пота дровосека, всё ещё корчившегося у стены. Выбор был перед ним — чёткий, как аромат розмарина, и тяжёлый, как клеймор Окарда.
— Я пошёл за тобой, потому что считал звание королевского солдата почётным. Что его нужно заслужить, — начал Ревиниат, прилагая усилия, чтобы его голос был уверенным, несмотря на тремор. — Но своим подходом ты низводишь это звание с чести до наказания. Тебе нужны братья, готовые встать с тобой плечом к плечу в тяжёлое время, или заключённые, что в первой же битве воткнут нож тебе в спину? Тогда дай им причину идти за тобой, а не повод бежать от тебя.
— Причину? — Окард почти выплюнул это слово с насмешкой, — Ты думаешь, эта деревенщина о причинах каких-то задумывается? Да они от корчмы просто отрываться не хотят, вот и всё!
Он не договорил. Ревиниат услышал шорох — быстрый, резкий, как звук рвущейся ткани. Кто-то из деревенских — женщина, судя по лёгким шагам и слабому аромату лаванды, исходящему от её одежды, — бросилась вперёд. Её голос, высокий и дрожащий, разорвал тишину:
— Оставьте его, господин! У нас так мало мужчин осталось! Забирайте меня, если вам нужны люди, но не трогайте их!
Окард повернулся к ней, и Ревиниат уловил, как воздух сместился — капитан сделал шаг в её сторону. Дровосек, всё ещё хрипящий у стены, попытался подняться, но рухнул обратно, его топор глухо стукнулся о землю. Женщина стояла перед Окардом, её дыхание было частым, прерывистым, как у загнанной лани.
— Ты? — Окард хмыкнул, и в его голосе зазвучала презрительная усмешка. — Да ты и копьё не поднимешь, сопля. Ты хоть понимаешь, куда мы идём? Чем ты батодамистов сражать собралась, красотой?
— Я работать могу, — ответила она, и в её тоне появилась неожиданная твёрдость. — Шить, готовить, раны перевязывать. Войне нужны не только мечи, господин. А если меня заберёте, он, — она кивнула в сторону дровосека, — останется с женой, детьми. Они без него не выживут.
Ревиниат слышал, как капитан втянул воздух через нос, будто пробуя её решимость на вкус. Элаким, напротив, шумно выдохнул, и его молодой голос дрогнул:
— Капитан, баба нам нужна, это правда.
— Перевязывать раны, говоришь? — наконец произнёс Окард, и в его голосе промелькнуло некое любопытство. — А если я скажу, что ты обслуживать парней моих будешь, пойдёшь с нами прямо сейчас? Кроме вот этого, он у нас евнух, — Ревиниат почувствовал, как прямо перед его носом застыла указывающая на него рука Окарда.
Женщина замолчала, и Ревиниат уловил слабый шорох — она сжала ткань своего платка, комкая его в пальцах. Затем её шаги стали твёрже, и она ответила:
— Пойду. Только дайте слово, что больше не будете причинять вреда кому-либо здесь.
Окард хохотнул — коротко, хрипло, как будто смех застрял у него в горле.
— Слово? У меня слово железное, но ты его не проверишь — если сбежишь, я вернусь и вырежу всю твою деревню. Поняла?
Женщина кивнула, её дыхание качнулось, но голос остался твёрдым:
— Поняла.
Окард отступил на шаг, его шаги отозвались стуком латных сапог по земле. Он повернулся к дровосеку, всё ещё корчившемуся у стены, и бросил через плечо:
— Не забывай моей доброты, убогий.
Мужчина что-то прохрипел в ответ, но слова утонули в его тяжёлом дыхании. Женщина отступила к дому, её движения были быстрыми, но не суетливыми — она явно собиралась сдержать обещание. Ревиниат слышал, как она шепнула что-то дровосеку, успокаивая его, а затем её лёгкие шаги удалились внутрь хижины. Запах лаванды, исходящий от неё, растворился в воздухе, уступив место резкому аромату смолы и влажного дерева, пропитавшего деревню.
Окард вернулся к коню, его доспехи звякнули, когда он взялся за поводья. Он не смотрел на Ревиниата, но тот чувствовал исходящую от капитана злость — тяжёлую, как сырой туман, оседающий на коже. Ревиниат забрался в седло, Тазир и Элаким молчали, их кони нетерпеливо переступали копытами, а слабый звон шпор выдавал их желание поскорее убраться отсюда.
Через несколько минут женщина вышла из дома. Её шаги сопровождались шорохом ткани — она несла небольшой узел, вероятно, с вещами. Ревиниат уловил слабый запах сушёных трав, исходящий от её ноши, и лёгкий металлический привкус, будто она прихватила с собой иглу или ножницы. Она остановилась перед Окардом, и её голос, хоть и тихий, прозвучал уверенно:
— Я готова.
— Имя есть у тебя, или нам тебя шлюхой звать? — буркнул капитан, не скрывая раздражения.
— Ларима, — спокойно ответила она.
— Ларима, значит, — Окард причмокнул, словно пробуя имя на вкус. — Садись к Элакиму, он тебя не уронет. И чтобы я твоего трёпа не слышал в дороге, ясно?
Она кивнула, и Ревиниат услышал, как Элаким подъехал ближе, помогая ей забраться на коня. Юноша что-то пробормотал — слишком тихо, чтобы разобрать слова, но в его тоне сквозило смущение. Ларима устроилась позади него, её руки, судя по шороху, крепко вцепились в пояс копейщика. Земля под копытами лошадей задрожала, унося их прочь от Рагозима вглубь лесных троп, где воздух становился гуще от аромата хвои и земной влаги. Копыта коней мягко впечатывались в размокшую почву, оставляя за собой цепочку следов, быстро заполняемых мутной водой. Ревиниат ехал последним, чувствуя, как лошадь под ним подрагивает, будто предчувствуя что-то недоброе. Ветер приносил шорохи листвы и редкие крики птиц, но за всем этим таилась тревожная тишина — слишком пустая, слишком натянутая, как струна, готовая лопнуть.
Окард держался впереди, его фигура в седле воображалась Ревиниату непреклонным монолитом. Доспехи капитана позвякивали в такт шагам скакуна, а дыхание, вырывавшееся из-под шлема, было ровным, но с едва заметной сипотцой — след напряжения, что не отпускало его с самой засады. Тазир, угрюмый лучник, ехал чуть позади, натягивая тетиву лука и проверяя стрелы в колчане — привычка, выдававшая его беспокойство. Элаким, напротив, казался потерянным: его руки, обхватившие поводья, тряслись, а голос, когда он ворчал что-то Лариме, колебался ещё сильнее. Ларима сидела за ним молча, её присутствие ощущалось лишь слабым ароматом лаванды и сушёных трав, исходящим от узелка, что она прижимала к себе.
Ларима чуть наклонилась вперёд, её шорох был едва уловим, но Ревиниат понял, что она сжала ткань узелка сильнее. Её голос, когда она заговорила, звучал спокойно, даже мягко, но в нём была странная нотка, которую Ревиниат не мог разгадать — насмешка пополам с волнением.
— Есть короткий путь, господин, — сказала она. — Через старую тропу, что идёт вдоль оврага. Она выведет нас к реке, а оттуда до Монореллы рукой подать. Срежем полдня, если не больше.
Окард недовольно выдохнул, демонстрируя своё раздражение. Он повернул голову — Ревиниат уловил скрип кожи его плаща — и бросил через плечо:
— Короткий, говоришь? Там нет моста. Как мы на ту сторону реки попадём?
Её ответ прозвучал убедительнее, чем прежде:
— Есть там мост. Совсем недавно сделали. Маленький, деревянный, но лошадь выдержит, если по одному идти будем. Если вам не нравится мой путь, можем ехать длинной дорогой — через поля и деревни. Только там нас батодамисты точно найдут. Втроём не справитесь. А мы с слепым без оружия.
Окард молчал несколько мгновений, словно взвешивая её слова, затем коротко кивнул.
— Веди. Но если там нет никакого моста, ты будешь лошадей на себе верхом через реку переносить, — без намёка на шутку бросил он.
Ларима указала направление, и они свернули с широкой тропы на узкую, почти заросшую папоротником дорожку. Земля здесь была мягче, копыта коней утопали глубже, а ветви низко нависали над головами, цепляясь за доспехи и одежду. Ревиниат напрягся. Запахи леса становились всё насыщеннее, смешиваясь с новыми, незнакомыми ароматами. В воздухе витал терпкий дух прелой листвы, влажной земли и чего-то ещё, едва уловимого, но тревожного. Ревиниат насторожился, его чутье, обострённое долгими странствиями, подсказывало ему, что здесь что-то не так. Он не мог определить источник этого ощущения, но оно нарастало с каждым шагом, подобно тихому, но неумолимому гулу.
Лошади шли медленно, осторожно ступая по узкой тропинке, заросшей папоротником и низко свисающими ветвями. Доспехи Окарда цеплялись за сучья, издавая глухие, скребущие звуки, нарушавшие тишину леса. Тазир, сидящий на своей лошади, тихонько напевал какую-то мелодию, не замечая беспокойства, что охватывало Ревиниата. Ларима уверенно руководила Элакимом, указывая дорогу.
Тишина леса казалась неестественной — ни пения птиц, ни шороха мелких зверьков, только низкий гул ветра, гуляющего где-то в кронах. Ревиниат втянул воздух глубже, пытаясь уловить источник тревоги. Запах прелой листвы, земли, смолы… и что-то ещё. Металл. Слабый, едва уловимый, но знакомый — запах железа, звук трения кожи. Это не доспехи Окарда или Табира, не сбруя их коней. Это было дальше, впереди, скрытое за деревьями.
— Окард, — позвал он ровно, но твёрдо. — Стой.
Капитан резко натянул поводья, его скакун остановился с недовольным всхрапыванием. Окард повернулся в седле, и Ревиниат ощутил его тяжёлый взгляд на себе.
— Что ещё, циркач? Опять крысы?
— Впереди солдаты, — сказал Ревиниат, указывая рукой вдоль тропы. — Не меньше десяти. Металл, кожа. Они мало двигаются. Ждут. Это засада.
Окард выдохнул через нос, звук напомнил шипение раскалённого клинка, опущенного в воду. Тазир перестал напевать, его пальцы замерли на тетиве лука. Элаким сглотнул, и Ревиниат услышал, как юноша невольно сжал поводья сильнее. Ларима же осталась неподвижной, но её дыхание — оно изменилось. Стало чуть быстрее, чуть глубже, как у человека, который сдерживает волнение.
— Ты уверен? — Окард прищурился и Ревиниат это понял. — Если эта шлюха нас в засаду ведёт, я ей кишки выпотрошу.
— Уверен, — кивнул Ревиниат. — Костёр давно потушен, но я всё ещё его чувствую. И шаги — лёгкие, из кожи сапоги. Это не наши.
Лес вокруг словно затаил дыхание вместе с ними. Затем капитан сплюнул в сторону, грязь чавкнула под плевком.
— Сука, — выплюнул он. — Если ты… Ларима… Я тебя…
Она не ответила сразу. Ревиниат уловил, как её пальцы сжалились на узелке, ткань зашуршала. Когда она заговорила, голос её был ровным, но в нём была тень опаски.
— Я лишь хотела показать короткий путь, господин, — произнесла она. — Если там кто-то есть, то это не моя вина. Может, это просто охотники? Да, наверняка это просто охотники! Батодамистов у нас тут не водится.
— Охотники с мечами и луками? — Окард прыснул, но в его смехе не было веселья. — Не ври мне, женщина. Циркач, что скажешь? Врёт она?
— Боюсь, что так, — ответил он. — Её голос дрожит, но не от страха. От предвкушения и нетерпения.
Окард резко развернул коня, подъехав ближе к Элакиму и Лариме. Его шпоры звякнули, когда он спешился, шагнув к ней с угрожающей тяжёлостью.
— Ну, шлюха, — прорычал он. — Говори правду, или я тебя тут разделаю и лошадям скормлю.
Ларима рванулась, её заготовленные движения были молниеносными, как у кошки. Ревиниат услышал шорох ткани, слабый металлический лязг — она выхватила что-то из узелка. Ножницы, острые, с тонким звоном, прижались к горлу Элакима. Юноша вскрикнул, больше от удивления, чем от боли, и замер, чувствуя холод металла у кожи.
— Назад! — крикнула Ларима, голос её теперь звенел сталью. — Ещё шаг, и он умрёт!
Окард остановился, но не отступил. Его рука легла на рукоять клеймора, пальцы сжались с глухим скрипом кожи перчатки. Тазир поднял лук, но не стал натягивать тетиву. Ревиниат соскользнул с лошади, приземлившись бесшумно, и замер, прислушиваясь к каждому движению.
— Играть со мной вздумала? — Окард сплюнул снова, его голос сочился презрением. — Потаскуха бандитская. Ты себя умной возомнила?
— Вы первые начали нас преследовать, мы просто стараемся выжить, — ответила Ларима, прижимая ножницы сильнее. Элаким зашипел, когда остриё слегка надрезало кожу, капля крови скользнула вниз, оставляя солоноватый запах. — Дайте мне уйти, и он останется жив.
Окард смотрел на неё, и Ревиниат чувствовал, как напряжение в капитане растёт, как раскалённая пружина, готовая сорваться. Затем Окард сделал то, чего никто не ожидал. Он шагнул вперёд, выхватил клеймор из ножен и одним быстрым движением рубанул — не по Лариме, а по Элакиму. Лезвие вошло в грудь юноши с влажным хрустом, кровь брызнула на землю, заливая грязь алым. Элаким захрипел, тело его обмякло, и он рухнул с лошади, утянув Лариму за собой. Она вскрикнула, падая, ножницы выпали из её рук, звякнув о камень.
— Кто останется жив? — Окард оскалился, вытирая клинок о плащ. — Что, тварь, нет у тебя больше щита?
Ларима отползла назад, её дыхание стало прерывистым, руки шарили по земле в поисках оружия. Ревиниат стоял неподвижно, но внутри него что-то лопнуло. Жестокость Окарда, его холодная готовность убить своего же человека ради демонстрации силы — это было слишком. Он услышал, как Тазир тихо выругался, опуская лук. Лучник тоже был на пределе.
— Ты… — голос Ревиниата дрогнул, но он взял себя в руки. — Ты не командир. Не солдат. Ты хуже бандита.
Окард повернулся к нему, клеймор всё ещё был в его руке, лезвие было покрыто кровью Элакима.
— Я хуже. Ты даже не представляешь, — прорычал он. — Я сила, которая должна заставить вас подчиняться. Уважать короля. Я страх.
— Ты мерзавец, — ответил Ревиниат, шагнув ближе. — Ты позор, а не страх. Отвращение — единственное чувство, которое ты можешь вызвать.
Тазир молча кивнул, его шаги приблизились. Ревиниат услышал, как лучник натянул тетиву, стрела легла на направляющую. Окард заметил это слишком поздно. Свист стрелы разорвал воздух, и она вонзилась в шею капитана, прямо под край шлема. Окард захрипел, кровь хлынула из раны, заливая доспехи. Он рухнул на колени, клеймор выпал из рук и был тут же подхвачен Ревиниатом, а затем тело его завалилось набок, с глухим стуком ударившись о землю.
Ларима замерла, глядя на них. Её грудь вздымалась от тяжёлого дыхания, но в глазах — Ревиниат чувствовал это, даже не видя — мелькнула искра облегчения. Она поднялась, медленно, её пальцы всё ещё дрожали.
— Он… — начала она, но голос сорвался. — Почему?
— Потому что он был ублюдком, — ответил Тазир, опуская лук. Он говорил с отдышкой, но его голос оставался твёрдым. — А мы не мясо для его войны.
Ревиниат кивнул, соглашаясь. Он шагнул к Лариме, протянув руку, чтобы помочь ей встать. Она приняла помощь, её ладонь была холодной и влажной.
— Спасибо, — прошептала она, и в её тоне больше не было ни угрозы, ни скрытой насмешки. Только усталость и тёплая искренность.
Солнце клонилось к закату, окрашивая лес в багровые тона. Они развели костёр у ручья, подальше от тропы, где лежали тела Окарда и Элакима. Ларима сидела поодаль от Ревиниата и Тазира, её узелок лежал рядом с ней, а запах лаванды смешивался с дымом от огня. Она молчала какое-то время, пока Ревиниат вслушивался в потрескивающее пламя, а затем повернулась к ним.
— Я хочу отблагодарить вас, — сказала она тихо, и в её голосе прозвучала непривычная женская ласка, от которой Ревиниату стало не по себе.
Тазир кашлянул, отводя взгляд, но Ревиниат почувствовал, как тепло её тела приблизилось. Она коснулась его руки, пальцы пробежались по шрамам, легко, слишком нежно для его огрубевшей кожи. Затем её открытая ладонь, с большим пальцем, загнутым внутрь, медленно скользнула по его лицу — нежно, но настойчиво, оставляя за собой волнительный след, который он не мог не почувствовать. Её дыхание согрело его шею, запах лаванды окутал его, смешиваясь с ароматом леса. Её губы нашли его, тёплые, чуть солоноватые от пота, и поцелуй был медленным, глубоким, как глоток воды после долгой жажды, пока она не отстранилась.
Потом она повернулась к Тазиру. Ревиниат услышал, как лучник шумно выдохнул, когда её руки легли на его лицо, а затем — приглушённый звук, будто ткань плаща соскользнула с плеч и склизкое касание губ. Это не было виной или долгом — это была благодарность, переданная в прикосновениях, в тепле её кожи, в шёпоте её дыхания, что смешивался с их собственным. Под одним плащом переплелись три изнурённых тела, скорее в объединяющем, сакральном танце, чем в попытке согреться. Костёр догорал, угли тлели, а звуки ночи заглушали их кроткие стоны и шорохи ткани, сминаемой под тяжестью тел.
Затихнув, они легли рядом, тесно прижавшись друг к другу. Ларима свернулась между ними, её тепло было единственным, что разгоняло холод ночи. Ревиниат заснул, прислушиваясь к её ровному дыханию, и этой ночью он не видел кошмаров.
На рассвете Ларима разбудила их негромким, но решительным голосом.
— Пойдёмте. Я отведу вас в наш лагерь, — сказала она, поднимаясь. — К бандитам, как вы нас называете. Вы убедитесь, что мы хорошие люди.
Ревиниат и Тазир переглянулись. Лес вокруг оживал с первыми лучами солнца, птицы запели где-то в кронах, и воздух стал легче, чище. Они собрались быстро, оставив тела Окарда и Элакима там, где те упали — без погребения, без слов. Это была война, и мёртвые не ждали почестей.
Ларима повела их через лес, её шаги были уверенными, несмотря на усталость. К полудню они вышли к реке — не той, что она обещала с мостом, а другой, шире, с бурлящими водами. На другом берегу виднелись палатки, дым от костров поднимался в небо, а голоса людей — грубые, но живые — доносились через реку. Батодамисты.
Переправа была простой — узкий бревенчатый мост. Ларима пошла первой, её фигура казалась слишком тонкой, чтобы сопротивляться ветру, дующему со стороны воды воды. Ревиниат и Тазир последовали за ней, осторожно ведя лошадей.
На той стороне их встретили трое в кожаных куртках, с мечами на поясах. Один из которых — судя по всему, пожилой, хоть и крепкого телосложения — шагнул вперёд, оглядев их с ног до головы.
— Ларима? Кто такие? — проворчал он, голос был низким, как рокот далёкого грома.
— Новеньких привела, — ответила она, выступив вперёд.
Мужчина прищурился, затем кивнул, будто этого было достаточно.
— Имена?
— Ревиниат, — сказал он, чувствуя, как слово звучит странно в этом новом мире.
— Тазир, — добавил лучник, его голос был тише, но твёрже, чем раньше.
— Я Фариар, — ответил мужчина. — Добро пожаловать в ряды инсургентов антироялистов. Последователей невинно убиенной госпожи Батодам.
Ревиниат кивнул, ощущая, как тяжесть последних дней спадает с плеч. Здесь не было жестокости Окарда, не было угнетающей атмосферы приюта, не было осточертевшего снисходительного отношения окружающих. Тазир хлопнул его по плечу, коротко, но с теплом, и они последовали за Фариаром в лагерь.