Госпожа Батодам

Предисловие:

Мир, в который вы собираетесь войти, работает по оригинальной системе исчисления времени. На страницах этого произведения вы встретите даты, записанные в формате, который может показаться излишне сложным на первый взгляд. Чтобы избежать путаницы, позвольте мне объяснить.
Эта вселенная не придерживается григорианского календаря или любого другого календаря из нашего мира. Вместо этого она следует уникальной системе хронологии, основанной на «эрах». Каждая эра отмечает отдельный период времени, но их продолжительность не одинакова.
Когда вы видите дату, представленную как 34:14, она обозначает 14-й год 34-й эры. Хотя каждый год состоит из 12 месяцев, сами эры различаются по продолжительности. Например:
33-я эра длится 24 года,
34-я эра длится 17 лет,
35-я эра длится 10 лет,
36-я эра длится 22 года.
Помимо системы эр, месяцы года также имеют свои названия. Каждый год состоит из 12 месяцев, сгруппированных по четырём временам года. Вот как соотносятся месяцы с их реальными названиями:
Волк — Декабрь,
Медведь — Январь,
Сова — Февраль,
Ягнёнок — Март,
Лошадь — Апрель,
Голубь — Май,
Лев — Июнь,
Змея — Июль,
Орёл — Август,
Верблюд — Сентябрь,
Бык — Октябрь,
Ворон — Ноябрь.
Таким образом, дата 36:5 (5-й год 36-й эры) приходится на 18 лет после 34:14; а "Месяц Голубя" означает третий месяц весны. Понимание этой системы поможет вам легче следить за хронологией событий по мере продвижения повествования.

Глава 1: Символдрама.

„Истина есть дочь времени, а не авторитета.“ — Фрэнсис Бэкон, Новый Органон

Королевство Крид, 34:14 год.

Богояд принял свой рок в тот же момент, когда жгуче-холодное лезвие меча пронзило его грудь. Его глаза расширились от содрогающей боли, он почувствовал, что падает на колени, его хватка на собственном мече ослабла, пока тот не выскользнул из его рук и не упал на землю.
В свои последние секунды Богояд поднял глаза, чтобы встретиться взглядом со своим убийцей. В этом взгляде не было ни страха, ни жалости к себе, только яростное презрение к человеку, которого он когда-то считал своим лучшим другом. В глазах убийцы, напротив, читался страх и сожаление, несмотря на то, что таким образом он пытался отстоять свою честь.
Снег вокруг Богояда окрасился в багряный цвет, когда его силы иссякли, и он упал на землю лицом вниз. Ударом ноги безжизненное тело Богояда было отправлено в ближайший сугроб. Хруст вминающегося в снег тела был приглушен окружающей тишиной и колотящимся сердцем убийцы, который шёл к хижине; его мускулы дрожали от последствий схватки, и по венам всё ещё струился порыв битвы.
Когда он вошёл, звук хряста ботинок по снегу снаружи сменился скрипом деревянных половиц под его ногами. Он подошел к детской кроватке. Его широко раскрытые стеклянные глаза смотрели не на спящего внутри ребёнка, а как бы сквозь него.

Королевство Тафос, 36:5 год.

Батодам медленно зашевелилась в своей постели.
Её длинные ресницы распахнулись, открывая два сверкающих изумрудных глаза, сияющих в лучах раннего утра. Она удовлетворенно вздохнула и вытянула руки над головой, чувствуя, как мягкие хлопковые простыни ласкают её кожу.
Её кровать представляла собой великолепное творение с балдахином, возвышавшееся высоко над её головой, закутанное в роскошные шелка и атласы чистейшей белизны. Пышные подушки, окружавшие её, были подобны облакам пуховой мягкости, приглашая погрузиться в них и остаться там навсегда.
Солнечный свет проникал в комнату через массивные окна, освещая величие пространства своим тёплым золотым сиянием. Тяжёлые портьеры, вышитые золотыми нитями, мягко колыхались на ветру, обрамляя вид на цветущий сад за окном.
Когда молодая девушка села, её взгляд блуждал по комнате, вглядываясь в окружающее богатство. Стены были облицованы изысканным белым мрамором, украшенным замысловатыми узорами и рисунками, которые, казалось, переливались на солнце. Полы тоже были из мрамора, но более темного оттенка, резко контрастирующего с остальной частью комнаты.
Столь же впечатляющей была и мебель с богато украшенной резьбой и позолоченными деталями.
— «Массивный платяной шкаф с зеркальными дверцами, привезённый отцом из Орсена; Белоснежный туалетный столик из эвкалипта, с табуретом, обитым бархатом, подарен отцу лучшим мастером Одила на моё пятое день рождение; Антикварный письменный стол с пергаментом и перьями — настоящая реликвия народа Ганила, привезён отцом после его "победы" над ними» — стала в уме перечислять Батодам, глубоко вздохнув и слегка закатив глаза.
Нехотя она встала с кровати и подошла к окну, мягкий звук её босых ног эхом отдавался по холодному мраморному полу. Она смотрела на зелёный сад, наблюдая, как птицы порхают с дерева на дерево, их весёлые песни резко контрастировали с тишиной комнаты.
Слабый стук в дверь вырвал Батодам из раздумий. С тревогой она повернулась ко входу, но с облегчением выдохнула, когда в комнату вошла её служанка Сайзам, чьи экзотические черты лица оттенялись белоснежной униформой. В руках Сайзам несла большую коробку, до краёв наполненную платьями.
Глаза служанки расширились от удивления и восхищения, когда она увидела свою госпожу в простом белом шёлковом хитоне, который облегал её изгибы. Фарфоровая кожа Батодам на фоне её длинных чёрных как смоль волос, ниспадающих каскадом на спину, казалась ещё белее.
— Доброе утро, госпожа Батодам, — поприветствовала её служанка, слегка поклонившись. — Я принесла ваши платья для сегодняшнего бала.
— Ах, как хорошо, что это всего лишь вы, Сайзам, — полуулыбка Батодам выражала одновременно искреннюю благодарность, сочувствие и чувство неловкости.
Служанка поставила коробку на туалетный столик, и задетая любопытством Батодам шагнула вперёд. Открыв сокровищницу платьев в калейдоскопе цветов, тканей и стилей, она не могла не испустить тихий вздох восхищения, как бы внутренне этому не сопротивлялась, чем заметно развеселила Сайзам, которая прекрасно знала, как сильно Батодам не любит выставлять на показ свою привилегированность.
Вместе с Сайзам они стали рассматривать и примерять на Батодам изысканные платья, каждое из которых было произведением искусства, с замысловатым кружевом, тонкой вышивкой и мерцающими драгоценностями, сверкающими на свету.
Первым было ослепительно-синее платье с пышной юбкой, которая ниспадала вниз, как водопад, переливаясь тысячей крошечных кристаллов.
Второе платье было тёмно-рубинового цвета, с юбкой, струящейся за ней рекой из шёлка. Лиф был инкрустирован сверкающими драгоценными камнями, придавая ей царственный вид утончённости.
Третьим было платье тёмно-синего сапфира, расшитое серебряными нитями, которые переливались, как звёзды, украшенное гроздьями шёлковых роз, выглядевших так, как будто они были сорваны прямо из сада за окном.
Взяв в руки третье платье, Батодам присела на кровать и стала рассматривать его узоры.
Сайзам заметила печаль на лице Батодам, но никак не могла понять, что же такого было в этом платье, что заставило Батодам вдруг погрустнеть. Поэтому Сайзам решила вести себя как можно тише, и даже тише дышать, чтобы дать Батодам побыть наедине со своими мыслями.
Через минуту Батодам всё же подошла с платьем к зеркалу и стала его примерять, а подскочившая со своего места Сайзам, помогать ей в этом, чем вновь засмущала госпожу.
Проворные пальцы Сайзам ловко застёгивали застежки и разглаживали ткань. Закончив, она отступила назад, чтобы полюбоваться своей работой, и на её лице появилось выражение умиления.
— Вы могли бы затмить собой солнце, ваше королевское высочество, — сказала Сайзам так искренне и серьёзно, что Батодам не смогла сдержать широкой улыбки.
— И если вы не хотите завтракать в окружении люда, то вам следует поспешить. Некоторые гости уже прибыли, и вскоре здесь будут все королевства.
Глубоко вздохнув, Батодам приготовилась к грядущему празднеству, настраиваясь на вечер вынужденных любезностей и удушающих формальностей.
Батодам спустилась в зал, где с вынужденной улыбкой, не очень стараясь изобразить искренность, поздоровалась с некоторыми дворянами, а затем поспешно заняла самое отстранённое место за столом, пока её не заметил отец.
Звон столового серебра, стук тарелок и гул пустых разговоров наполняли комнату. Король Хусгод, блистательный в своём царственном убранстве, стоял у входа в большой зал, приветствуя своих гостей всевозможными любезностями. Его глаза блестели от предвкушения вечернего торжества, а его раскатистый голос эхом разносился по замку. Увлечённый приёмом гостей, король не замечал принцессу.
Но Батодам так и не удалось спокойно поесть, так как в другом конце комнаты группа парней и девушек, немногим младше самой Батодам, издевались над её прислугой.
Батодам их не слышала, но окружённый подростками пожилой мужчина, очевидно, сдерживался из последних сил, пока они смеялись и указывали на него пальцем.
Не сразу Батодам решалась встать со своего укромного места, боясь привлечь всеобщее внимание к своей персоне, но тут же почувствовала укол вины и всё же гордо подошла к группе молодых людей знатного происхождения.
Заметив приближающуюся принцессу, они тут же прекратили озорничать начали о чём-то перешёптываться между собой.
— Что здесь происходит? — спросила Батодам настолько строго, сколько позволял её нежный голосок.
— Ведём светские беседы с вашей прислугой, — отвечает один из парней, после недолгого переглядывания со своими друзьями.
Непривыкшая к подобной дерзости Батодам задумалась над ответом. В воздухе повисло неловкое молчание.
— Было приятно пообщаться, — сказал парень с самодовольной ухмылкой, издевательски изобразив реверанс. Тихо хихикающая компания хотела уйти. В глазах прислуги читались стыд и признательность.
— Нужно отдать вам должное, вы действительно застали меня врасплох. Нечасто в наше время встретишь молодого человека, который ценит честную работу. Так и быть, если вы действительно того желаете, то я попрошу выделить для вас место за столом для прислуги, и вы сможете натолковаться с ними вдосталь, — произнесла Батодам, почти что в спину уходящим ребятам.
— Нет-нет, не стоит вашего беспокойства, высочество, мы уже уходим, — ответила одна из девушек и стала оттягивать своего приятеля за руку.
— И впрямь не стоит, госпожа, — с молящим взглядом произнёс слуга.
Только тогда Батодам осознала, что, пытаясь поставить на место остроумного юношу, она заодно едва не наказала и всю свою прислугу.
Батодам аккуратно оглянулась по сторонам, чтобы убедиться, что их конфронтация не привлекла лишних зрителей. Но всеобщее внимание было привлечено прибытием нового гостя: король Тризей, вместе со своим сыном, принцем Адум'а, вошли в комнату. Тризей и Хусгод были лучшими друзьями с юношеских лет, поэтому и Батодам с Адум'а хорошо знали друг друга, и часто играли вместе, когда были детьми.
Обменявшись рукопожатиями и объятиями с Тризеем, Хусгод взобрался на скамью, чтобы сделать объявление.
— Мои дорогие гости, выдающиеся представители всех королевств, я благодарю вас за то, что почтили мой двор своим присутствием по этому знаменательному случаю. Сегодня отмечается мой день рождения, и для меня большая честь видеть всех вас здесь, чтобы разделить со мной такое горестное событие, как старение. Сегодня здесь присутствует и мой давний друг, король Тризей, с которым у нас есть одна добрая традиция: каждый раз, когда мы приезжаем друг к другу в гости, мы идём на охоту в лес, разделяющий, или лучше сказать объединяющий наши королевства. Я приглашаю всех мужчин присоединиться к нам в этой славной забаве, чтобы добыть свежую дичь для сегодняшнего ужина перед балом. Ведь что может быть вкуснее, чем доказательство собственной мужественности на тарелке?
Возбуждённые азартом охоты мужчины стали собираться. В замке остались лишь слуги и женщины. Доносящаяся до Батодам со всех сторон светская болтовня, казалось, превращала минуты в года.
Дамы обсуждали различия модных тенденций королевств. Одна дама, в частности, оживлённо описывала своего нового сорильского пуделя и то, что он намного лучше её старого, мардийского.
Другая дама хвастается своим новым ожерельем, подаренным ей неким "армевианским жеребцом". После многих охов и ахов они все дружно начали обсуждать лошадей и их породы.
Не выдержав более этого общества, Батодам вышла во двор, чтобы прогуляться по дворцовому саду.
Огромное пространство зелени с аккуратно подстриженными живыми изгородями, образовывали замысловатые узоры вдоль дорожек. Розы взбирались по шпалерам и аркам, образуя тонкий навес над головой, отбрасывая пятнистую тень на землю внизу. Сквозь просветы струилось солнце, освещая лепестки и заливая всё вокруг тёплым розовым сиянием.
Батодам прогуливалась по дорожкам, любуясь различными сортами роз, каждая из которых имела свою форму и цвет. Некоторые из них маленькие и изящные, с плотно упакованными лепестками, в то время как другие крупные и роскошные, с цветами, которые раскрываются, как юбки бального платья.
Углубляясь в сад, Батодам вышла к скамейке в тени большого дуба. Присев, она вдохнула тишину, царящую за пределами шумного замка. Туфли Батодам утопали в мягкой зелёной траве, воздух был наполнен сладким ароматом цветов и щебетанием птиц, создавая фоновую мелодию для её блуждающих мыслей, перенося разум принцессы в дни её детства, когда она пряталась в этом саду от любых проблем, играя и разговаривая с цветами.
Всё дело в истории, которую рассказал ей Хусгод, когда Батодам спросила его о том, что же случилось с её матерю, которую она никогда не видела:
«Не очень давно, в этом самом королевстве, жила-была королева, которая больше всего на свете любила свой прекрасный розарий. Всё свободное время она проводила ухаживая за садом, а цветы любили её в ответ.
Но было в её саду два цветка, которые просто не могли ужиться друг с другом. Красная роза с острыми шипами и хрупкий голубой аконит постоянно ссорились и боролись за внимание королевы.
Королева была глубоко обеспокоена ссорой двух цветов, потому что любила их обоих одинаково и не хотела видеть, как они дерутся. Она перепробовала всё, что могла придумать, чтобы заставить их помириться, но ничего не получалось.
Королева забеременела, и беременность протекала очень тяжело. Поскольку на сердце королевы было бремя борьбы её любимых цветов.
Несмотря на все усилия врачей и целителей, её состояние становилось всё хуже и хуже, и в конце концов, её сердце не выдержало. Но перед самой смертью королева успела родить чудесную девочку.
Когда слуги пошли ухаживать за садом после смерти королевы, они с удивлением обнаружили, что роза и аконит исчезли. На их месте стоял единственный великолепный цветок — голубая роза, не похожая ни на одну из тех, что они когда-либо видели.
И тогда эта голубая роза заговорила со слугами голосом королевы, сказав, что отныне её душа будет жить в этом саду и следить за тем, чтобы растения больше никогда не ссорились.»
С тех пор, как Хусгод рассказал Батодам эту историю, она стала приходить в сад всякий раз, когда нуждалась в чувстве материнской опеки. Батодам усмехнулась от мысли о том, что сейчас был как раз такой случай.
Она уже хотела встать и подойти к розам, чтобы поговорить с мамой, как она делала это в недалёком детстве, но её внимание привлекла книга, лежащая на другом краю скамейки, по-видимому, оставленная там кем-то из прислуги.
Кожаный переплёт с выцветшей обложкой казался Батодам знакомым, хотя про автора она не слышала. С титульного листа стало ясно, что это исторический роман. Одна за другой перелистывались страницы, с головой погрузив Батодам в быт и нравы рыцарских орденов.
Прорывающиеся сквозь крону дуба лучи солнца становились всё интенсивнее. Утро сменялось днём. Расположившись лёжа на скамейке, Батодам, сама того не заметив, стала засыпать за чтением. Всё ещё блуждающее среди рыцарских сражений и экспедиций, подсознание вырисовывало сон:
«Когда солнце начало опускаться за горизонт, отбрасывая длинные тени на лес, прекрасный чёрный олень продирался сквозь заросли густого леса. Его шерсть блестела в слабеющем свете, составляя поразительный контраст с тёмно-зелёной листвой вокруг. Воплощающее силу и грациозность существо бежало изо всех сил, отчаянно пытаясь спастись от преследовавшей его опасности.
Сзади к нему приближалась группа аборигенов-охотников, их дикие и яростные крики эхом разносились среди деревьев. Охотники были вооружены копьями и стрелами, которые они безжалостно пускали в оленя. Несмотря на опасность, олень не терял надежды и продолжал уклоняться, петляя между деревьями, пытаясь обогнать нападавших.
Вскоре олень оказался зажат в угол среди больших деревьев. Аборигены приближались, их глаза сверкали диким азартом, когда они готовились схватить свою добычу.
Олень стоял на месте, выставив рога и приготовившись к бою. Он ринулся вперед изо всех сил, несмотря на шквал стрел, поражавших его. Аборигены отбивались, вонзая копья, пытаясь повалить оленя.
Из ран оленя фонтаном лилась кровь, но он продолжал бороться, ударяя копытами и рогами на последнем издыхании, пока не упал в лужу собственной крови, издав чудовищный разорванный рёв.
Аборигены были в восторге, их крики триумфа разносились по лесу, когда они приближались к своей добыче. Но радость их была недолгой. Внезапно тушу оленя начала обвивать лоза, пробираясь вверх от земли, пока полностью не поглотила тело. Сначала аборигены были слишком ошеломлены, чтобы реагировать, а когда попытались бежать, лоза уже опутала их ноги, удерживая их на месте.
Паника нарастала по мере того, как лоза поднималась всё выше и выше, поглощая аборигенов одного за другим. Они кричали от ужаса, но ничего не могли сделать — лоза поглощала их полностью, сравнивая их тела с местностью, не оставляя никаких следов их существования.
Спустя некоторое время, том месте, где была туша оленя, расцвела голубая роза. Её мягкие и нежные лепестки переливались в лунном свете.»
Батодам проснулась от дуновения вечернего ветра, пробежавшего по покрытому испариной лбу. С удивлением она стала осматриваться по сторонам на погружённый в вечернюю полутьму сад. Ведь, как ей казалось, она закрыла глаза лишь на минуту-другую.
В окнах замка уже горел свет, и было видно, как на втором этаже мелькали силуэты слуг, подготавливая зал для проведения бала.
«Должно быть, мужчины уже вернулись с охоты. Интересно, заметил ли отец мою пропажу. Впрочем, обязательно заметит, как только Тризей вновь обратится к своим попыткам засватать меня с Адум'а» — Батодам крепко зажала рот рукой, чтобы не прыснуть со смеху, вспоминая все те неловкие попытки Тризея, длящиеся, возможно, дольше, чем она себя помнит.
Внезапно её внимание привлекло странное движение чёрного силуэта вдоль стены. Батодам наклонилась вперёд, щурясь, чтобы разглядеть какие-нибудь детали. Почти незаметная в тусклом свете фигура, казалось, пытается взобраться по стене. Сердце Батодам ёкнуло, когда она поняла, что целью незваного гостя может быть открытое окно клозета на втором этаже.
Она хотела было крикнуть незнакомцу, но шорох в кустах позади заставил её вскрикнуть гораздо более высоким голосом, чем она планировала. Из-за листвы вышла Сайзам с обеспокоенным выражением лица.
— Ох, простите, что напугала, госпожа. Меня король послал найти вас, а я же знаю, где вас искать. Ужин идёт, все за столом уже, пойдёмте.
Батодам, всё еще пытаясь перевести дыхание, покачала головой, метнув указательным пальцем к стене.
— Там. Кто-то, — прошептала она, указывая на открытое окно. Но никаких признаков загадочного силуэта больше не было видно.
— Кто-то? — проследила за её взглядом Сайзам.
— Показалось… — произнесла Батодам неуверенно, словно пытаясь убедить саму себя.
— Я провожу вас, — взяв Батодам под руку, ощущая дрожь её тонкого предплечья, Сайзам направилась к замку.
Вернувшись в обеденный зал, Батодам застала всё ту же сцену, что и утром. Лишь гостей стало втрое больше. В надежде проскользнуть незамеченной, она заняла место рядом с Сайзам, у самого края стола. Но у Хусгода были другие планы: широко улыбаясь он во весь голос стал приглашать Батодам присесть рядом с ним. С опущенной головой, желая провалиться под землю, Батодам прошла к центру стола, заняв место рядом с отцом. Хусгод был доволен тем фактом, что не закончившая свой завтрак и пропустившая обед Батодам не могла скрыть своего голода.
Подняв над головой бокал вина, Хусгод встал и его гулкий голос тут же приковал к себе всё внимание.
— Друзья, ещё раз хочу поблагодарить вас всех за то, что собрались сегодня здесь, даже несмотря на долгую дорогу для многих из вас. В людях я больше всего ценю преданность, а потому присутствующие здесь и есть мои любимые люди. А ещё я ценю хорошее мясо, и сегодня на охоте мы добыли превосходный деликатес: оранзийский чёрный олень. Настоящее чудо природы и желанный трофей любого охотника. Подайте основное блюдо!
В обеденный зал вошли слуги, неся большой серебряный поднос с украшенной крышкой. Они поставили поднос в центр стола и медленно сняли крышку, обнажив тушу величественного чёрного оленя, приготовленную целиком. Воздух наполнился ароматом жареного мяса, комната взорвалась смесью вздохов, возгласов и стонов. Лица мужчин выражали гордость. Широко раскрытые глаза Батодам выражали ужас.
Слуги начали разделывать тушу на куски и раскладывать по тарелкам. От этого вида недавнее чувство голода Батодам сменилось поднимающимся к горлу чувством тяжести. Хусгод лично вырезал кусочек из грудины оленя и заботливо положил к Батодам на тарелку. Но она не могла заставить себя прикоснуться к еде. Её внимание было приковано к жующим ртам, стекающим каплям жира и вина с уголков губ гостей.
— Простите меня, мне нужно отойти, — Батодам встала из-за стола и направилась в уборную на втором этаже. Закрыв за собой дверь и прислонившись к ней спиной, она с облегчением выдохнула. Умывшись ледяной водой, Батодам потребовалось некоторое время, чтобы перевести дух и собраться с мыслями.
Уже собравшись уходить, она заметила отпечатки рук на открытом окне уборной. Подбежав к окну ближе, её опасения подтвердились – отпечатки были оставлены с обратной стороны стекла. Слегка подскочив и издав короткий писк, Батодам выбежала из уборной, желая как можно скорее рассказать отцу о увиденном в саду незнакомце.
— Папа! Пап-папа! — Батодам бежала к Хусгоду, стоящему рядом с Тризеем и Адум'а посреди бального зала, в который постепенно перебирались гости из зала обеденного.
— А вот и она, — Хусгод обнял плечи Батодам, не замечая её волнений. — Легка на помине.
— Здра-авствуй, Батода-ам. А мы-ы как ра-аз о тебе-е говори-или. Пра-авда, Адума-а? — проскрипел своим надсаженным голосом Тризей и подтолкнул локтем в спину смущённого сына.
— Здравствуйте, ваша милость. Привет, Адум'а. Простите. Отец, можно вас?
— Тебе? Тебе можно нас всех! — Хусгод расхохотался.
— Кто-то сильно перебрал с вином, папа.
— Ту-ут ты-ы права-а, Батода-ам. Я-я ему-у то же са-амое говори-ил: "си-ильно перебра-ал". Так что дава-ай, Ху-усгод, оста-авим дете-ей в поко-ое. Пу-усть пообща-аются наедине-е, — Тризей вновь плечом в спину подтолкнул Адум'а в направлении Батодам и стал уводить Хусгода.
Высокие потолки, украшенные мерцающей светом сотен свечей золотой резьбой, отбрасывали тёплый свет на полированные мраморные полы. Гости в богато вышитых платьях и камзолах, сверкающих драгоценностях и надушенных париках разбивались на пары. Музыканты настраивали инструменты и занимали свои ниши. Батодам и Адум'а читали растерянность в глаз друг друга.
— Ты так возмужал со времени нашей последней встречи, Адум'а.
— О, я… Я как раз хотел сказать, что ты теперь настоящая женщина. В смысле, как женщина. В смысле, ты и есть женщина, просто молодая, а не в том смысле, что ты не женщина. Я хотел сказать, что ты стала женственнее. Не в том смысле, что раньше ты была мужественнее, я не про это…
— Ты хотел сказать, что это платье идеально гармонирует с моими глазами, — еле сдерживала смех Батодам.
— А? Да. Да! — они вместе взорвались смехом.
Музыканты заиграли мелодию в размере три четверти, мужчины стали приглашать дам на танец. Батодам не имела никакого желания танцевать, но ещё меньше она желала оскорбить и без того неуверенного Адум'а. Она протянула ему руку, и он повёл её в танце.
— Очевидна ли моя неопытность в парных танцах, Батодам?
— Тебе стоит спросить у кого-то, кто опытен, — соврала Батодам, хотя с самого детства занималась с лучшими репетиторами королевства.
Кружась в танце, Батодам выглянула за плечо Адум'а и обратила внимание на подозрительного мужчину в театральной маске, одиноко стоящего в дальнем конце зала. Он был слишком далеко, чтобы сказать наверняка, но она была почти уверена, что он смотрел прямо на неё. Батодам прижалась к Адум'а, чтобы прошептать ему на ухо:
— Я думаю, что в замок пробрался преступник.
— Какой? Кто? Как? — в недоумении спросил Адум'а.
— Кто-то проник в замок через открытое окно на втором этаже. Я видела это своими глазами. И мне кажется, что это был тот мужчина в маске, позади тебя. Он смотрит прямо на нас. Нужно кому-то сказать.
Адум'а обернулся, — этот? Сейчас узнаем, в чём его проблема.
— Нет, стой! — Батодам попыталась одёрнуть за руку Адум'а, но он уверенным шагом направился к незнакомцу.
Увидев быстро приближающегося Адум'а, мужчина пустился в бегство. Батодам пыталась остановить Адум'а, который уже бросился за незнакомцем. Наблюдающие за сценой зрители молча провожали взглядом выбегающую из замка троицу.
Преодолев ворота, незнакомец в маске и Адум'а мчали в направлении леса. Шёлковое платье Батодам шуршало вокруг лодыжек на каблуках, когда она пыталась угнаться за Адум'а, но расстояние между ними лишь увеличивалось с каждым шагом, и вскоре Адум'а вовсе скрылся из её поля зрения. Не доходя до леса, Батодам остановилась перевести дыхание и намереваясь вернуться обратно, но из леса донёсся голос Адум'а, и она пошла на голос.
Выйдя к небольшой поляне, Батодам застала сцену борьбы: Адум'а сидел верхом на человеке в маске, его мышцы напряглись в попытке удержать руки злодея. Поляна наполнилась звуками их тяжелого дыхания и шелестом листьев под ногами.
Несмотря на беспокойство за Адум'а, оцепеневшая от страха Батодам не могла заставить себя подойти ближе. Хотя и знала, что если с Адум'а что-то случится, то винить в этом она будет себя и никогда не простит.
Взгляд Батодам привлёк внезапный отблеск клинка на ремне человека в маске, — он вооружён! — прокричала Батодам.
— Я его держу, возьми кинжал! — силясь прошипел Адум'а.
Батодам сделала резкий шаг вперёд, затем остановилась на месте, но затем снова сделав рывок выхватила кинжал из-за пояса мужчины и направила на него. Мужчина прекратил сопротивление, и Адум'а сорвал с него маску.
Сверкающие изумрудные глаза рыжеволосого мужчины лет тридцати пяти выражали разочарование, горечь, раскаяние, но не страх.
У Батодам перехватило дыхание, и она видела по выражению лица Адум'а, что он тоже заметил поразительное внешнее сходство между Батодам и этим мужчиной.
— Кто ты такой? Зачем пришёл? — Батодам старалась звучать угрожающе, пока Адум'а пытался отдышаться.
Мужчина молчал. Адум'а перехватил кинжал у Батодам и приставил его к горлу мужчины, призывая его произнести хоть звук:
— Говори, ну!
Но своим стоическим выражением лица мужчина недвусмысленно давал понять, что не станет отвечать, даже перед лицом агонии и страданий.
— Бесполезно. Отведём его к твоему отцу, Батодам. Эй, рыжий, тебя бросят в темницу, а потом казнят на площади. Стоило оно того?
Глаза пленника вспыхнули ажитацией, и он нарушил своё молчание:
— Нет! Ты можешь убить меня, юноша, но к Хусгоду я не пойду. Давай, мне не впервой умирать, — мужчина засмеялся.
— Восемнадцать лет назад Хусгод уже убил меня, и я не доставлю ему удовольствия сделать это снова.
— Ты сумасшедший? — Адум'а вопросительно поднял бровь.
В ответ мужчина рассмеялся ещё сильнее.
— Что сделал тебе мой отец? — шагнула к незнакомцу Батодам.
— Твой… — мужчина замялся и отвернул лицо.
— Я расскажу тебе, Нокта.