Гостья в доме

(*)

– Поприличнее ничего не могла выбрать? – это мне Волак вместо приветствия. – Знала же, что на камеру будем работать? Знала.

Я остановилась, почти не удивленная таким приветственным словом. В последнее время он и правда изменился. Формат нашего Агентства превратился в шоу, но мы ведь могли ещё помогать людям? Могли. Но Волак вёл себя так, словно мы и впрямь вели какое-то развлекательное мероприятие и были актёрами. А ведь он мне обещал поначалу, что всё будет так, как прежде – просто ребята вроде Робба будут тихонько ходить за мною, пока я работаю и снимать то, что можно.

И поначалу так и было. Волак очень радовался, говорил, что с нас не требуется популярности, что наш спонсор всего лишь не доиграл в детстве и будет ставить в наши ролики какую-то рекламу, а на этом всё, больше ничего не ждут.

Даже прибыли!

Но понемногу всё менялось. Не знаю, может наш спонсор решил, что мы слишком дорого ему обходимся, а может быть Волак решил вспомнить, что он когда-то был моим шефом и наставником, но придирки нарастали. Сначала я говорила без таинственности с людьми.

– Ты профессионал, – убеждал Волак, – ты должна их пугать.

– Я должна им помогать, – напоминала я, понимая, что очень скоро мои нервы не выдержат. – Они напуганы мёртвыми, которые, если ты забыл, и сами в ужасе от своего положения и зачастую даже не помнят ни кто они, ни где они!

– Я не упрекаю, – тогда Волак шёл ещё на попятный, – не упрекаю, Ниса! Просто хочу сказать, что ты должна быть… ну на камере не видно всего эффекта, понимаешь? Через камеру такое ощущение, что вы просто диалог ведёте!

– Так это и есть диалог! – огрызнулась я. – тебе что, огненные шары нужны и вспышки молний?

– Это не пугает, – Волак поднял руки, примиряясь, – просто не пугает. Подумай над тем, чтобы говорить как-то иначе.

– И погромче, – вставила Марта, которую, кажется, когда-то предупреждали, что со мной вообще не стоит разговаривать.

– А у тебя, милочка, права голоса нет, – я даже не обернулась на неё, и проигнорировала напряжённое сопение.

Но трещина появилась и ширилась. Причём, конфликтовала я всё чаще именно с Волаком, что было обиднее всего и Мартой, которая внезапно решала вмешаться, хотя кем она в принципе была меня даже не интересовало – какая-то девчонка со стороны, взятая для монтажа и съёмок!

Робб и Филло мне таких хлопот не доставляли. Они тихо снимали, выстраивали свет, выкладывали, и не комментировали ни мою манеру говорить с людьми, ни манеру «вести шоу», хотя, откровенно говоря, какое, к чёрту, шоу? Я помогала как и прежде мёртвым. Ну заодно и живым избавиться от соседства с мёртвыми. Всё остальное не было для меня важным. Приятно было получать перевод на карточку после каждого «выпуска», но, опять же – работа есть работа. Я бы предпочла, чтобы всё было как раньше – и Агентство, и никаких камер! Но мы банкроты и я когда-то сама уговаривала Волака не сдаваться.

Он и не сдался, за что теперь мне же и выклёвывал мозг чайной ложечкой. Но сегодня он был определённо не в духе.

– Я всегда хожу в тёмном, – напомнила я. Конфликтовать перед заходом в дом не хотелось. Во-первых, это влияет на собственную уязвимость. Во-вторых, это дурная примета. В-третьих, в кои-то веки у меня было мирное настроение.

Но надо же было всё испортить!

– Это балахон какой-то, – с отвращением заметил Волак, ткнув в меня пальцем.

Испортили. Это было уже за гранью. Но я предприняла последнюю попытку:

– Волак, мне в этом удобно и я всегда в таком ходила.

– Камера полнит, – вставила Марта, которую я даже не спрашивала. – Балахон выглядит как пятно.

– Вот, послушай человека! – Волак поднял палец, словно бы провозглашая слова какой-то там Марты истиной, – она умеет работать со светом и изображением. Ниса, могла бы и посоветоваться.

– И краситься надо, – продолжила Марта. – Лицо слишком белое.

Она уже глядела на меня через камеру, и, наверное, имела право на мнение. Вот разница была только в том, что мнение должно быть интересным, а мне оно не было интересным. Я пришла работать.

Но теперь уйду.

– Да пошли вы все! – я не закричала, даже не хотелось ругаться. Усталость от придирок, отнимающих силы и время, навалилась на мои плечи. – Снимайте сами. Я хотела работать, а не вести нелепое шоу, отмеривая как и чего я говорю. Это не помощь людям, а цирк.

Волак ещё долго ругался. Даже бросился следом, чтобы обвинить и упрекнуть, уговорить и даже как-то извиниться, наверное, но я давно ему говорила, что за физической формой надо следить, а он не слушал. Так что мне не составило труда сбежать. Пусть снимают без меня, пусть делают любое шоу!

Возможно, одной будет проще. Зачем мне, в сущности, Волак? В посмертие я хожу сама, с людьми говорю сама. Единственное, я делаю это не всегда вежливо, но если я смогу и постараюсь, может быть, мне вообще никто не нужен? Не нужна ничья помощь. В отличие от той семьи, которая сегодня нас не дождалась.

Но я приду завтра. Извинюсь. Скажу, что я теперь сама по себе и что никакое шоу в её доме не пройдёт.

Странное дело – впереди путь был трудным и раздражающим в своей неопределённости, а настроение у меня улучшилось и даже усталость как-то прошла. Да, может быть Волак и прав, и надо было послушать его советов, но почему я должна делать то, что мне не нравится? Я уже молчу, что если я буду пугать людей в разговоре, то я не только не добьюсь от них никакой искренности, но ещё и призраку не помогу.

Плевать на живых, они разберутся, у них много защиты. Чем мёртвые-то виноваты? Тем, что какой-то там Волак хочет более популярное шоу?

***

– Я думала, вы придёте командой, – заметила женщина, открывая двери. Она была бледна, выглядела больной, но при виде меня улыбнулась. – Мы вас ждали вчера.

– Техническая накладка, – ответила я, проходя в дом, – и с первым, и со вторым. Команда – это я. А вчера нас было ещё много, извините.