Грань эпох. Забытое пророчество

1 Глава

В тот вечер мы сидели на берегу, где море, как старый добрый знакомый, неторопливо перебирало гальку и шептало что-то своё, бесконечно повторяющееся. Лёгкий солёный бриз трепал волосы, прибой ритмично вздыхал, а мы, как водится, предавались мечтам. Том, мой неизменный спутник, с серьёзностью излагал планы поступления на исторический факультет — словно уже видел себя среди пыльных фолиантов и лекций о давно минувших битвах. Я же, напротив, питала куда более скромные надежды: благополучно сдать выпускные экзамены на оценку «удовлетворительно» и тем самым убедить мир (и, главное, саму себя), что я не совсем безнадёжна.

Судьба, капризная дама с весьма своеобразным чувством юмора, свела вместе двух столь несхожих созданий: Тома — прилежного, острого умом, почти болезненно добросовестного — и меня, особу, которую добрые люди называют «разгильдяйкой с шармом», а менее добрые — просто лентяйкой, и, боюсь, не без оснований.

Познакомились мы, когда мне едва исполнилось десять. В тот день я слонялась по пустынным улочкам нашего сонного городка, терзаемая сразу двумя бедами: острым чувством одиночества и не менее острым желанием пирожного. Денег не было даже на самую скромную бутылку воды, поэтому я просто стояла у витрины кондитерской, прижав нос к стеклу, и предавалась возвышенным грёзам о самом большом в мире шоколадном торте — с кремовыми розами, вишенками и, возможно, даже с маленьким золотым флажком наверху.

Я так увлеклась этим воображаемым пиршеством, что не заметила, как время шло, а терпение хозяина лавки стремительно таяло. Внезапно дверь распахнулась, и на пороге возник разгневанный кондитер. Весь красный, громогласный, потрясающий тряпкой, словно знаменем праведного гнева. Он осыпал меня упрёками столь же громкими, сколь и несправедливыми, обвиняя чуть ли не в заговоре против всего кондитерского цеха. И вот тут-то, подобно рыцарю из старых романов (только в очках с толстыми стёклами и с кудрявой черной гривой, достойной льва), появился Том. Десятилетний, худенький, но полный решимости, он решительно встал между мной и разъярённым владельцем сладостей, принял воинственную, хотя и несколько неуклюжую, позу и писклявым, но удивительно строгим голосом потребовал, чтобы передо мной немедленно извинились.

Разумеется, нас обоих выставили с улицы с позором и без торта. Однако с того самого дня мы стали неразлучны, словно два противоположных характера, которых автор романа нарочно придумал друг для друга, дабы наблюдать, как они будут спорить, мириться и, возможно, чему-то учить друг друга.

Такова, кажется, природа истинной дружбы: она редко возникает между схожими душами. Гораздо чаще её сводит вместе счастливое (или не очень) стечение обстоятельств, лёгкий морской ветер и детская обида у чужой витрины.

Том, без сомнения, обладал многими превосходными качествами, которые в наш просвещённый век, увы, редко ценятся по достоинству. Он был добр, честен, обладал живым умом и той редкой способностью к сосредоточенному труду, которая отличает истинного учёного от простого прилежного ученика. Однако в глазах школьного общества эти достоинства значили ничтожно мало по сравнению с куда более видимыми недостатками: избыточным весом, что появился в период пубертата, превращая его фигуру в один сплошной шар, ну, или желе - желейный шар, вот! Лицо покрылось обильными подростковыми прыщами, густые брови срослись, напоминая скорее решительную линию, чем модную небрежность. А над верхней губой торчало несколько тонких пушковых волос, которые он тщетно пытался игнорировать. Добавьте к этому тяжёлые очки в толстой оправе — и портрет «неудачника» был завершён так точно, словно сама природа следовала некоему жестокому учебнику социальной иерархии.

В последнем школьном году, когда большинство уже предвкушало свободу, Том по-прежнему каждый день отправлялся на поле битвы, где противником выступало почти всё: от язвительных замечаний старшеклассников до наглых требований пятиклассников, уверенных, что Том обязан решать за них самые простые уравнения. Отказ в такой «услуге» неизменно вызывал бурю негодования, ведь в глазах младших он уже был не человеком, а полезным механизмом, который внезапно взбунтовался.

Родители его, оба инженеры весьма достойной репутации, с непоколебимой уверенностью направляли сына по протоптанной дорожке точных наук. Они видели в нём будущего коллегу, продолжателя семейного дела и никак не могли примириться с тем, что с самого нежного возраста сердце Тома принадлежало совсем иному: пыльным страницам хроник, забытым цивилизациям, осколкам глиняных табличек и рассказам о людях, давно обратившихся в прах. История и археология были для него не просто увлечением — они были убежищем, страстью, почти тайной религией.

Что же до меня…то я, признаюсь без ложной скромности, тоже не блистала в глазах общества. Мои недостатки были иного рода: лень, замаскированная под мечтательность, склонность откладывать всё на потом, репутация девушки, которая «могла бы, если бы захотела», но упорно не желает. А ещё рыжий цвет волос и веснушки, что покрывали мой нос, делали меня безобразной в глазах одноклассников.

Школьная иерархия безошибочно определила нас обоих как аутсайдеров — и, надо отдать ей должное, в этом суждении она оказалась почти справедливой.

И всё же именно эта общая «неудачливость», это положение по ту сторону невидимой, но весьма прочной черты, и связало нас крепче любых иных уз.

После развода родителей моя жизнь, подобно хорошо устроенному дому, внезапно оказалась перевёрнутой вверх дном — с той стремительностью, с какой рушатся карточные домики в руках неосторожного ребёнка.

До десяти лет я жила в большом городе Изуел, окружённая той беззаботной роскошью, которую так легко принять за должное. У меня были друзья, множество игрушек, самая модная одежда и уверенность, что мир устроен именно так, как мне нравится. Но когда брак родителей распался, мама, желая поскорее устроить свою новую жизнь без помех, отправила меня к дядюшке Бобу. Отец же, с ещё большей решительностью, просто отказался от всяких притязаний на родительские обязанности. Так я очутилась в тихом, почти забытом богом городке Сэнди Бэй — месте, где время течёт медленно, а перемены происходят разве что с приливом и отливом.