Грань эпох. Забытое пророчество

1 Глава

В тот вечер мы сидели на берегу, где море, как старый добрый знакомый, неторопливо перебирало гальку и шептало что-то своё, бесконечно повторяющееся. Лёгкий солёный бриз трепал волосы, прибой ритмично вздыхал, а мы, как водится, предавались мечтам. Том, мой неизменный спутник, с серьёзностью излагал планы поступления на исторический факультет — словно уже видел себя среди пыльных фолиантов и лекций о давно минувших битвах. Я же, напротив, питала куда более скромные надежды: благополучно сдать выпускные экзамены на оценку «удовлетворительно» и тем самым убедить мир (и, главное, саму себя), что я не совсем безнадёжна.

Судьба, капризная дама с весьма своеобразным чувством юмора, свела вместе двух столь несхожих созданий: Тома — прилежного, острого умом, почти болезненно добросовестного — и меня, особу, которую добрые люди называют «разгильдяйкой с шармом», а менее добрые — просто лентяйкой, и, боюсь, не без оснований.

Познакомились мы, когда мне едва исполнилось десять. В тот день я слонялась по пустынным улочкам нашего сонного городка, терзаемая сразу двумя бедами: острым чувством одиночества и не менее острым желанием пирожного. Денег не было даже на самую скромную бутылку воды, поэтому я просто стояла у витрины кондитерской, прижав нос к стеклу, и предавалась возвышенным грёзам о самом большом в мире шоколадном торте — с кремовыми розами, вишенками и, возможно, даже с маленьким золотым флажком наверху.

Я так увлеклась этим воображаемым пиршеством, что не заметила, как время шло, а терпение хозяина лавки стремительно таяло. Внезапно дверь распахнулась, и на пороге возник разгневанный кондитер. Весь красный, громогласный, потрясающий тряпкой, словно знаменем праведного гнева. Он осыпал меня упрёками столь же громкими, сколь и несправедливыми, обвиняя чуть ли не в заговоре против всего кондитерского цеха. И вот тут-то, подобно рыцарю из старых романов (только в очках с толстыми стёклами и с кудрявой черной гривой, достойной льва), появился Том. Десятилетний, худенький, но полный решимости, он решительно встал между мной и разъярённым владельцем сладостей, принял воинственную, хотя и несколько неуклюжую, позу и писклявым, но удивительно строгим голосом потребовал, чтобы передо мной немедленно извинились.

Разумеется, нас обоих выставили с улицы с позором и без торта. Однако с того самого дня мы стали неразлучны, словно два противоположных характера, которых автор романа нарочно придумал друг для друга, дабы наблюдать, как они будут спорить, мириться и, возможно, чему-то учить друг друга.

Такова, кажется, природа истинной дружбы: она редко возникает между схожими душами. Гораздо чаще её сводит вместе счастливое (или не очень) стечение обстоятельств, лёгкий морской ветер и детская обида у чужой витрины.

Том, без сомнения, обладал многими превосходными качествами, которые в наш просвещённый век, увы, редко ценятся по достоинству. Он был добр, честен, обладал живым умом и той редкой способностью к сосредоточенному труду, которая отличает истинного учёного от простого прилежного ученика. Однако в глазах школьного общества эти достоинства значили ничтожно мало по сравнению с куда более видимыми недостатками: избыточным весом, что появился в период пубертата, превращая его фигуру в один сплошной шар, ну, или желе - желейный шар, вот! Лицо покрылось обильными подростковыми прыщами, густые брови срослись, напоминая скорее решительную линию, чем модную небрежность. А над верхней губой торчало несколько тонких пушковых волос, которые он тщетно пытался игнорировать. Добавьте к этому тяжёлые очки в толстой оправе — и портрет «неудачника» был завершён так точно, словно сама природа следовала некоему жестокому учебнику социальной иерархии.

В последнем школьном году, когда большинство уже предвкушало свободу, Том по-прежнему каждый день отправлялся на поле битвы, где противником выступало почти всё: от язвительных замечаний старшеклассников до наглых требований пятиклассников, уверенных, что Том обязан решать за них самые простые уравнения. Отказ в такой «услуге» неизменно вызывал бурю негодования, ведь в глазах младших он уже был не человеком, а полезным механизмом, который внезапно взбунтовался.

Родители его, оба инженеры весьма достойной репутации, с непоколебимой уверенностью направляли сына по протоптанной дорожке точных наук. Они видели в нём будущего коллегу, продолжателя семейного дела и никак не могли примириться с тем, что с самого нежного возраста сердце Тома принадлежало совсем иному: пыльным страницам хроник, забытым цивилизациям, осколкам глиняных табличек и рассказам о людях, давно обратившихся в прах. История и археология были для него не просто увлечением — они были убежищем, страстью, почти тайной религией.

Что же до меня…то я, признаюсь без ложной скромности, тоже не блистала в глазах общества. Мои недостатки были иного рода: лень, замаскированная под мечтательность, склонность откладывать всё на потом, репутация девушки, которая «могла бы, если бы захотела», но упорно не желает. А ещё рыжий цвет волос и веснушки, что покрывали мой нос, делали меня безобразной в глазах одноклассников.

Школьная иерархия безошибочно определила нас обоих как аутсайдеров — и, надо отдать ей должное, в этом суждении она оказалась почти справедливой.

И всё же именно эта общая «неудачливость», это положение по ту сторону невидимой, но весьма прочной черты, и связало нас крепче любых иных уз.

После развода родителей моя жизнь, подобно хорошо устроенному дому, внезапно оказалась перевёрнутой вверх дном — с той стремительностью, с какой рушатся карточные домики в руках неосторожного ребёнка.

До десяти лет я жила в большом городе Изуел, окружённая той беззаботной роскошью, которую так легко принять за должное. У меня были друзья, множество игрушек, самая модная одежда и уверенность, что мир устроен именно так, как мне нравится. Но когда брак родителей распался, мама, желая поскорее устроить свою новую жизнь без помех, отправила меня к дядюшке Бобу. Отец же, с ещё большей решительностью, просто отказался от всяких притязаний на родительские обязанности. Так я очутилась в тихом, почти забытом богом городке Сэнди Бэй — месте, где время течёт медленно, а перемены происходят разве что с приливом и отливом.

2 Глава

Яркое солнце врывалась в комнату с бесцеремонной наглостью старого знакомого, который не спрашивает разрешения. Оно заливало всё вокруг: потрёпанные обои с выцветшими розами, стопку вчерашних тетрадей на стуле, старую картину с морским пейзажем, которую дядя Боб когда-то принёс «для красоты», и даже пылинки в воздухе казались золотыми искрами. Только один особенно нахальный луч выбрал своей мишенью именно моё лицо. Я зажмурилась, попыталась отвернуться, уткнулась носом в подушку, потом накрыла голову одеялом, но солнце, как и следовало ожидать, не собиралось отступать. Сквозь дремоту я пробормотала что-то вроде: «Ну ещё пять минут… пожалуйста…», хотя прекрасно знала, что обращаться к солнцу с просьбами дело совершенно бесполезное.

Когда я всё-таки разомкнула глаза, взгляд упал на красные настенные часы — подарок, что остался от мамы из той, прежней жизни. Без двух минут одиннадцать. Одиннадцать утра. А я всё ещё в постели.

Вчерашнее обещание себе вспыхнуло в памяти с такой яркостью, что я чуть не застонала вслух от стыда.

Я рывком села, рыжие волосы растрепались, одеяло сползло на пол.

«Дженнифер, ты невыносима!», — мысленно отчитала я себя, пока судорожно искала взглядом блузку, которую вчера вечером повесила на спинку стула, чтобы с утра выглядеть собранной и решительной.

Персиковая блузка в мелкий цветочек с коротким рукавом ждала меня там, где я её и оставила. И всё же, видно, домовой с ней поигрался, раз ждала она меня слегка помятой. И всё равно лучше, чем вчерашняя футболка с пятном от брусничного соуса. На ноги, как всегда, натянула любимые джинсы, те самые, удобные и уже слегка выцветшие на коленях. Волосы я даже не стала расчёсывать, ибо чтобы распутать кудри потребуется целый час, потому просто собрала их в неряшливый хвост и схватила телефон.

Том ответил почти сразу. Голос у него был ломающийся, чуть выше обычного, видимо, он говорил шёпотом, прячась где-то в коридоре школы.

— Ты где?! — прошипел он вместо приветствия.

— И тебе доброе утро, Том, — ответила я, стараясь звучать беззаботно. — Как лекция?

— Лекция была превосходной! — он моментально оживился, забыв про конспирацию. — Миссис Корнер сегодня рассказывала, как в сорок шестом году она выступала перед конгрессом за равные права. Я даже записал три страницы! Давно я так не увлекался.

— Ясно, — протянула я без особого энтузиазма, хотя в глубине души мне было немного приятно слышать, как он загорается от одной только мысли о старых речах и забытых законах. — Встретимся?

Повисла пауза. Я почти видела, как он поправляет очки и хмурится.

— О чём ты? Уроки же ещё не кончились. У нас впереди химия и литература.

— Да ладно тебе, — я постаралась, чтобы голос звучал легко и заговорщически. — Неужели не сможешь сбежать с последних двух уроков? Будь бунтарём хоть раз в жизни!

Том издал звук, очень похожий на смесь стона и тяжёлого вздоха.

— Джен… Ты же знаешь. Если я пропущу хотя бы один урок, мистер Харрис сразу отметит в журнале, а потом мама…

— Знаю-знаю, — перебила я мягко. — Но послушай. Мне правда нужно с тобой поговорить. Не по телефону и не в школьном коридоре. Просто… встретиться. Пожалуйста.

Он молчал несколько секунд, за которые я смогла наслаждиться только его дыханием и далёким гулом школьного коридора за его спиной.

— Если у тебя что-то серьёзное… — начал он медленно, — то я готов уйти с последнего урока. Но только с последнего! Химию я ещё как-нибудь переживу, а вот литературу пропускать… это уже слишком.

Я улыбнулась, хотя он этого и не видел.

— Отлично! Где встретимся?

— На крыльце школы? — предложил он.

— А давай лучше у фонтана в парке? Там тихо, и никого почти не бывает в это время. Хорошо?

— Договорились, — ответил он почти сразу. В голосе послышалось облегчение — видимо, он уже мысленно прикидывал, как незаметно выскользнуть из класса после звонка. — Жди меня через… час. Я постараюсь не опаздывать.

— Ты главное приходи, — сказала я.

— Да-да, буду, — буркнул он.

Я положила трубку и несколько секунд просто стояла посреди комнаты, чувствуя, как сердце стучит чуть быстрее обычного.

Я не знала точно, что именно хочу ему сказать. Может, просто признаться, что вчерашнее решение учиться, стараться, измениться уже трещит по швам. Может, попросить помощи, потому что одна я точно не справлюсь. А может… просто посидеть рядом с ним у фонтана, послушать, как он в сотый раз будет рассказывать про какую-нибудь забытую битву или забытый закон, и почувствовать, что мир всё ещё не такой уж страшный, пока есть хотя бы один человек, который готов прогулять последний урок ради тебя.

Я схватила рюкзак, сунула туда пару тетрадей (вдруг пригодится), ключи и телефон — и вышла из дома, аккуратно прикрыв за собой дверь, чтобы не разбудить дядю Боба, который наверняка ещё спал после вчерашнего.

Солнце слепило глаза, но теперь это уже не раздражало.

Сегодня всё-таки тот день, когда я начну что-то менять. Хотя бы маленькими шагами. Хотя бы с последнего урока и разговора у фонтана.

На улице стояла та редкая осенняя погода, когда тепло ещё не ушло, а холод ещё не пришёл, и весь мир кажется окутанным мягким, золотистым светом. Тёплый ветер ласково обнимал мои голые руки, шевелил подол блузки и играл сухими листьями под ногами, превращая тротуар в импровизированную ковровую дорожку. Мои тёмно-коричневые мокасины тихо шуршали по этой листве, словно одобряя каждый шаг. В ушах звучал низкий, чуть хрипловатый голос, который я любила больше, чем следовало бы любить голос незнакомой инди певицы. А песня «К чему весь этот цирк?» как раз подходила настроению: ироничная и немного злая. Идеально.

Я уже почти дошла до парка, когда увидела Тома. Он торопливо шёл навстречу, но из-за всех сил старался выглядеть непринуждённо. Его школьная сумка болталась на одном плече, а сам он, как всегда, был одет так, будто собирался на собеседование в какую-то корпорацию: тёмно-синий джемпер, выглаженный до хруста, чёрные брюки со стрелками, которые, кажется, никогда не мнутся. Металлическая оправа очков ловко переливалась на солнце, а черные кудри, обычно аккуратно зачёсанные назад, теперь разметались от ветра, придавая ему вид слегка растрёпанного, но всё равно старательного школьника.

3 Глава

К слову, у моря я не обнаружила ничего, кроме голодных чаек, которые кружили над водой с привычной наглостью, да нескольких обломков пластика, вынесенных приливом. Ни тени затонувшего острова, ни странного блеска металла на дне, ни даже подозрительно ровного участка песка, который мог бы намекнуть на что-то скрытое. Только ветер, солёный и равнодушный, да шум волн, который сегодня звучал почти насмешливо.

Весь оставшийся день и вечер я провалялась в своей комнате, уставившись в экран телевизора. Шла, кажется, уже тридцатая минута фильма про одного пирата, что мстил испанцам. Но я была погружена в свои собственные мысли, даже несмотря на то, что на экране как раз была показана моя любимая сцена страстного поцелуя во время ярмарки.

Я лежала посреди кровати, свернувшись под одеялом, и думала только о своем друге. Мы редко ссоримся, а если и это случается обычно миримся через час-другой. Но сегодня за окном уже сгущались сумерки, а телефон молчал. Я вертела его в руках, раз за разом набирая номер и тут же сбрасывая вызов. Девчачья гордость не позволяла нажать на зеленую трубку первой.

Рядом, на смятой простыне, лежала та самая книга — причина всего. Я прекрасно понимала, что виновата. Знаю же, как Том относится к истории: для него это не просто школьный предмет, а целая вселенная, где он чувствует себя нужным и понятым. А я взяла и посмеялась над его сокровищем. Его никто по-настоящему не понимает: родители считают его страсть к прошлому «детским увлечением», которое «само пройдёт», когда он наконец «повзрослеет» и пойдёт по их стопам — в инженеры-машиностроители. Видимо только миссис Корнер, кажется, единственная, кто видит в нём что-то большее, чем просто прилежного мальчика в очках. А я, его лучшая подруга, в самый трудный момент оказалась не рядом, а напротив. Плохая. Очень плохая подруга.

Я решительно села, откинула одеяло и взяла книгу в руки. Прочту её от корки до корки. А потом пойду к Тому и попрошу прощения, хоть на коленях, хоть через весь город в темноте.

Кожаный переплёт был таким ветхим, что казалось, он вот-вот рассыплется в пыль. Я открыла книгу осторожно, почти благоговейно. Всмотрелась в буквы, что напоминали смесь нескольких языков, с плавными петлями и острыми штрихами. Пролистав дальше, я наткнулась на портреты. Несколько рисунков одной и той же женщины. Она была поразительно красива: тёмные кудрявые волосы, падающие волнами на плечи, острые скулы, тонкий нос с лёгкой горбинкой. Но больше всего поражали узкие, с вертикальными зрачками, как у кошки, глаза. На двух рисунках она смотрела холодно, почти надменно, с тем непроницаемым выражением, которое сразу вызывало в воображении образ строгой правительницы, привыкшей, что ей повинуются без вопросов. На третьем же портрете она хитро улыбалась, почти по-лисьи, и от этой улыбки по спине пробежал мороз.

Властная и опасная женщина — подсказывало мне подсознание.

Дальше шли страницы без рисунков: только текст, даты, аккуратные столбцы цифр и символов. От тонкой бумаги веяло сыростью, плесенью и чем-то очень старым. В некоторых местах была засохшая грязь или, возможно, даже следы крови. Я уже не могла отмахнуться от мысли, что это не подделка. Это определенно напоминало что-то очень-очень древнее.

На внутренней стороне задней обложки были выгравированы три слова. Я не понимала ни единого знака, но почему-то почувствовала, что они важны.

Схватила телефон и набрала номер Тома. Гудки шли так долго, что я уже начала думать, что он не возьмёт. Но наконец услышала его голос: хриплый и всё ещё обиженный.

— Том! — выпалила я, не дав ему даже поздороваться. — Похоже, миссис Корнер не лгала. Эта книга… она правда очень древняя!

Повисла пауза. Потом он равнодушно, почти что холодно, ответил:

— И что?

Мои мысли разом спутались. В горле встал ком.

— Я… э-э… подумала, тебе будет интересно…

— Мне не интересно. Ты что-то ещё хотела?

Я сглотнула. Посмотрела на заднюю обложку книги, на те три загадочных слова.

— Да… эм… ты знаешь, на каком языке книга?

— Не знаю, — сухо отрезал он. Но после короткой паузы добавил, уже чуть мягче: — Миссис Корнер сказала, что это очень древний язык. Где-то в книге должен быть переведенный ею алфавит. Я не успел его найти, прежде чем… отдал тебе. Если не разберёшься сама — сходи на урок к миссис Корнер.

— Хорошо. Том, я…

— Мне нужно идти, Джен. Родители ждут.

— Да, конечно… Пока, Том.

В трубке запищали короткие гудки. Одинокие, как эхо в пустом доме.

Я сидела на кровати, всё ещё сжимая телефон. Чувствовала себя ужасно, но понимала, что заслужила.

Книга лежала раскрытой на коленях. Портрет женщины с кошачьими глазами смотрел прямо на меня с лёгкой насмешкой, будто говорила: «Ты правда думаешь, что всё так просто?»

Я закрыла книгу. Положила её на прикроватный столик, а потом встала, подошла к окну и долго смотрела в темноту, где за крышами соседних домов пряталось море.

Завтра я пойду к миссис Корнер. Завтра я разберусь с алфавитом. И завтра же найду Тома и скажу ему всё, что должна была сказать сегодня. А пока… пока я просто сидела в темноте и думала, как помириться с единственным человеком, который у меня есть. Решение пришло сразу: если я разгадаю, что написано хотя бы на обложке, то, уверена, смогу завоевать прощение друга.

Воодушевлённая внезапным приливом решимости я отправилась в кладовку, где в самом углу, среди коробок с пожелтевшими письмами и сломанными зонтиками, я нашла то, что искала: старую тётушкину лупу с потемневшей от времени оправой и чуть потрескавшимся стеклом. Тётя Эмма в последние годы жизни читала через неё утренние газеты, жалуясь, что буквы «стали слишком мелкими и нахальными». Теперь эта лупа служила мне.

Я поднесла её к странице, прищурилась и начала водить по строкам, словно археолог по глиняной табличке. Некоторые буквы действительно напоминали знакомые. Вот «а», вот «о», вот что-то похожее на «т», но соединённые в непривычные комбинации, они ускользали, как рыба из рук. Я пробовала произносить их вслух, но смысла я не улавливала ни малейшего. Алфавит, о котором говорил Том, так и не нашёлся ни в книге, ни среди прочих пожелтевших бумаг. Книга молчала. Или, вернее, говорила на языке, который я не знала и, кажется, никогда не узнаю.

4 Глава

В воздухе висел густой, солёный запах моря, который всегда казался мне одновременно очищающим и слегка угрожающим, будто океан напоминал: «Я огромен, а ты всего лишь капля». И, к слову, о капле, горло пересохло до боли, словно я проглотила горсть песка; давление то подкатывало к вискам свинцовой тяжестью, то отступало, оставляя после себя пульсирующую пустоту. Голова раскалывалась, и даже простое желание открыть глаза требовало такого усилия, на которое у меня сейчас не хватало сил.

Но звуки проникали сквозь эту пелену. Свист ветра в щелях, далёкий рокот прибоя и голоса. Чужие.

— Она жива? — прогремел низкий, грубый бас с заметной хрипотцой, будто его обладатель всю жизнь разговаривал только со штормом.

— Дыхание слабое, поверхностное, — ответила женщина. — Удары нитевидные, но они есть. Жива пока.

Я почувствовала прикосновение холодных, сухих пальцев, что легли на мою шею и на запястье. От этого холода по телу пробежала дрожь, но сил отшатнуться не было.

— Тогда отнесём её в дом, — решил мужчина. — Когда очнётся, доложим верховной жрице: она и решит, что с ней делать.

Меня осторожно подняли, без лишней нежности, и моя тяжёлая голова замоталась из стороны в сторону, с каждым рывком отзываясь вспышкой боли в затылке.

Мир качнулся, завертелся, и я снова провалилась в темноту.

Когда сознание вернулось, первым, что я увидела, был потолок. Высокий, выкрашенный в странный жёлтый цвет. Нет, не жёлтый, а скорее выцветший и старый, как пергамент, пролежавший века на свету. Чуть позже я смогла разглядеть, что это был природный оттенок камня, из которого была сделана вся комната.

Напротив кровати, на которой я лежала, висели две картины и обе были с изображением моря. Только на одной — шторм, вздыбленные волны, тёмные тучи; на другой — спокойная гладь под закатным светом. Обе прибиты ржавыми гвоздями прямо к стене, без рам и без стекла.

Кровать… о, эта кровать была настоящим испытанием. Твёрдая, как доски, на которых, видимо, и спали когда-то моряки в трюмах старых кораблей. Ни матраса, ни перины, а лишь тонкое одеяло из грубой шерсти и простыня, пахнущая солью и чем-то травяным. Всё тело ныло, словно я действительно пролежала здесь несколько лет без движения. Мышцы протестовали при малейшей попытке пошевелиться.

Но хуже всего было другое.

Жажда. Сухость во рту была такой невыносимой, что язык прилипал к нёбу, а глотать было больно. И запах. От меня самой разило так, будто я была мумией, что пролежала в саркофаге миллион лет. Пот, соль, пыль кладовки, страх — всё смешалось в один тяжёлый, недамский аромат. Я чувствовала себя не героиней какого-нибудь сериала, а скорее жертвой неудачного эксперимента по выживанию.

Я попыталась приподняться на локтях, и комната качнулась. Рядом с кроватью стоял низкий деревянный столик, на котором я обнаружила глиняную кружку и кувшин. Я потянулась к нему дрожащей рукой.

Вода. Холодная, чуть солоноватая, с привкусом минералов. Я пила жадными глотками, боясь, что сейчас всё вырвется обратно. Но желудок принял дар милостиво.

Допив, я откинулась на спинку кровати — точнее, на жёсткую подушку из плотных перьев птиц — и попыталась собрать мысли.

Где я?

«Талассар» — это слово всплыло само собой, как обломок затонувшего корабля.

Остров. Книга. Талассар. Чудо-юдо.

Всё это, должно быть, было просто сном, галлюцинацией или шуткой больного воображения. Но запах моря был слишком настоящим и так непохожим на запах море, что омывал берега родного города.

Я услышала тяжёлые уверенные шаги. Дверь с коваными петлями мерзко скрипнула. И в проёме появилась высокая, широкоплечая, с бронзовой кожей женщина, немного за сорок. Её одежда была простой: льняная местами испачканная в жиру платье в пол, на голове белоснежная повязка, за которой скрыты рыжие волосы.

Глаза тёмные и внимательные, без тени страха, смотрели прямо на меня.

— Ты проснулась, — сказала она ровным, низким голосом. — Это хорошо.

Я сглотнула. Горло всё ещё саднило.

— Где… я? — спросила я хрипло.

Женщина чуть наклонила голову, словно оценивая, стоит ли отвечать.

— Ты в Талассар, дитя. В доме у скал. Ты пришла через грань, как и было предсказано. Теперь вставай. Время не ждёт.

Она стояла у края кровати, глядя на меня с почти материнской внимательностью. Её губы растянулись в широкой, тёплой улыбке, от которой в уголках глаз появляются морщинки.

— Возможно, тебя мучает жажда, дитя моё, — произнесла она и шагнула ближе, протягивая кувшин, что принесла с собой. — Из особого источника, — подмигнула она тихо, словно делилась маленькой семейной тайной.

— Спасибо, — выдохнула я, чувствуя, как голос наконец-то перестаёт дрожать. — Правда… спасибо. Но кто вы? И где я?

— Мой муж нашёл тебя в море. Твоё тело выбросило на скалы у восточного мыса. Скорее всего, ты потерпела бедствие — так считает он сам, ведь той ночью был сильный шторм.

— В море?

Воспоминания нахлынули обрывками: пыльная кладовка, Лойс с его зелёными глазами, книга, вспышка света, ощущение падения. Я помнила, как протянула руку и как мир растворился в золотом сиянии. Но море? Шторм? Это не укладывалось.

Женщина тем временем протянула мне ту самую, злополучную, книгу, которую Том вручил мне. Теперь она выглядела жалко: переплёт разбух от воды, страницы склеились, чернила расплылись в бесформенные пятна, как бы говоря: «Портала, через который ты сюда попала, больше нет!». Но я не успела подумать об этом, так как мой взгляд зацепился за выгравированные буквы на обложке, которые теперь я смогла прочесть без труда, словно они всегда были на моём родном языке.

«Талассар — остров золотого дна».

— Ты хоть что-нибудь помнишь? — спросила женщина мягко, не сводя с меня тёплых чёрных глаз. — Откуда ты? Кто ты? Кто твоя семья?

Я опустила взгляд на свои грязные исцарапанные ладони.

— Я… — начала и запнулась.

Всё, что я знала о себе, так это то, что я Дженнифер и мне восемнадцать лет. Мои родители бросили меня, когда я была маленькой, и с тех пор я живу в небольшом городке под названием Сэнди Бэй, в доме своего дяди и его бутылками. У меня есть единственный друг по имени Том и его истории, школа, фонтан, булочная «У Джека Вайдера». Больше ничего.

5 Глава

Я вышла за дверь и оказалась в просторной кухне — сердце этого дома, где всё дышало теплом очага и запахом свежей еды. Потолок и стены здесь были того же выцветшего жёлтого оттенка, что и в моей комнате. В углу стояла большая каменная печь, от которой шло приятное, ровное тепло; на ней тихо потрескивали дрова, а над огнём висел котелок, от которого поднимался аромат трав и рыбы.

По центру комнаты стоял длинный деревянный стол, за которым хлопотала Кора: она ловко нарезала корнеплоды большим ножом, напевая что-то под нос. Рядом с ней на полке выстроилась глиняная посуда: миски, кувшины, кружки — всё простое, но добротное, с лёгким потемнением от времени и частого использования.

Посреди кухни стоял ещё один круглый стол поменьше, и за ним сидел мужчина. Тот самый Вил, судя по всему. Он был огромен (нет, не стол) настоящая гора мышц, даже в преклонные годы не растерявший ни силы, ни внушительности. На подбородке густая чёрная борода с заметной проседью, заплетённая в сложную косу, украшенную маленькими металлическими бусинами. Волосы на голове, длинные и такие же чёрные, были убраны в толстую косу, перекинутую через плечо. Вид напоминал одного кхала из популярного сериала, только более преклонных лет. Его пушистые брови сходились к переносице в глубокой, почти постоянной морщине, придавая лицу выражение перманентной суровости и недовольства.

Он молча уминал похлёбку большой ложкой без лишней спешки. На меня он взглянул лишь однажды: пронзительные карие глаза задержались ровно на секунду, оценили, запомнили и тут же вернулись к миске.

Я стояла в дверях, чувствуя себя маленькой и неуместной.

— Здравствуйте, — сказала я тихо.

Вил не ответил. Только ложка стукнула о край миски.

Что сразу бросилось в глаза (и отчего внутри всё сжалось) так это разница в их одежде. Кора была в простом, застиранном платье цвета выцветшей травы — чистом, но явно старом, с латками на локтях и потёртыми манжетами. Её волосы были скрыты под повязкой, лицо без украшений, руки в мелких царапинах от ножа и очага.

А Вил…Белая рубаха из тонкого льна, по краям расшитая золотой нитью в сложном почти царственном узоре. Поверх кожаный жилет тёмно-коричневого цвета, мягко выделанный, с серебряными застёжками. На ногах кожаные штаны, потёртые, но явно дорогие и сшитые на заказ. В ухе крупное золотое кольцо, на груди тяжёлый круглый медальон на толстой золотой цепи, в центре которого был выгравирован символ, похожий на стилизованную волну или раковину.

Он выглядел так, будто только что сошёл с обложки какого-нибудь модного журнала для богатых мореходов. А Кора — как женщина, которая всю жизнь стирала и чинила чужую одежду.

Разница была такой вопиющей, что я невольно замерла. Кто в этом доме хозяин стало ясно без слов.

Кора обернулась, заметив меня, и улыбнулась.

— Уже оделась? Хорошо. Иди сюда, садись.

Она кивнула на свободный стул напротив Вила.

Я подошла медленно, стараясь не смотреть на мужчину слишком пристально. Села, чувствуя, как его присутствие давит на плечи, словно тяжёлый плащ.

— Познакомься, детка, с моим мужем. Его зовут Вильгельм. Это он нашел тебя в море.

Кора подошла и слегка приобняла мужчину за плечи.

— Приятно познакомиться, Вил…Вильгельм, — запнулась я.

Такого дядьку лучше называть полным именем, от греха подальше.

Кора вернулась к готовке, а Вил, как только доел, понес посуду к тазу, что стоял в углу комнаты, затем поцеловал жену и вышел на улицу.

— Ты не сердись на Вила, он не слишком разговорчив, — произнесла Кора, поставив передо мною миску с медовыми пряниками, от которых шёл такой соблазнительный аромат, что я едва удержалась, чтобы не наброситься на них немедленно. — Но это вовсе не значит, что он злой. Мой муж — человек добрый, просто жизнь обошлась с ним сурово, и после подобных испытаний улыбка на лице даётся уже не так легко.

— Я ничего такого и не думала, — ответила я, хотя, признаюсь честно, этот человек с первого взгляда внушил мне скорее тревогу, нежели симпатию: слишком уж он был молчалив и неприветлив, как скала, на которую не хочется взбираться без крайней необходимости.

— Ты совсем-совсем ничего не помнишь? — продолжила Кора мягко. — Как оказалась в море, куда направлялась и с кем?

Я покачала головой, с трудом откусывая хоть и свежий, но твёрдый пряник.

— Не была я ни в каком море, — пробормотала я с набитым ртом, стараясь говорить как можно чётче. — Я вообще не из вашего времени. Я оттуда, где сериалы крутят по телевизору, а чтобы послушать музыку, вовсе не требуется присутствие музыканта. Я здесь из-за моего помешанного на истории друга и той злополучной книги. Именно она и затянула меня к вам.

— Не из нашего времени… — повторила она тихо, почти благоговейно, будто пробовала эти слова на вкус. — Значит, я права, ты пришла к нам через грань!

Я кивнула, проглотив, наконец, кусок пряника. Пусть называют это как хотят: грань, портал, книга…мне всё равно.

— Да. Всё началось с книги. Я открыла её, произнесла какие-то слова на обложке… и вот я здесь. Сначала, конечно, оттуда появился мохнатый зверь, он то и заставил меня сюда переместиться. Без всякого моря и кораблекрушения. Книга засияла и поглотила своим светом меня и того зверька. К слову, где он сейчас?

Кора долго молчала, глядя на меня так, словно пыталась увидеть сквозь мою кожу и кости ту далёкую жизнь, о которой я говорила.

— Тогда ты и вправду та, о ком говорят пророчества, — прошептала она. — Та, что приходит из другого мира, из другого времени. Та, что несёт в себе знание, которого у нас нет… и, возможно, спасение, которого мы так давно ждём.

Она протянула руку и осторожно коснулась моих пальцев лёгким, почти невесомым прикосновением.

— Но если ты пришла через грань, то и уйти сможешь только через неё. Или через то, что Талассар сам решит тебе дать в нужное время. А пока ты здесь, — тихо прошептала Кора, бросив быстрый взгляд в сторону двери, словно опасаясь, что Вильгельм может подслушивать, — знай, что я на твоей стороне. Я тебе верю.

6 Глава

Погода стояла поистине чудесная: ни малейшего дыхания холода или единого облачка, способного омрачить лазурь неба. В воздухе витали незнакомые, но сладостные звуки: где-то вдалеке перекликались птицы с голосами, каких я никогда не слыхала. Каждый вдох был почти болезненно чистым, лёгкие словно разрывало от избытка кислорода, и я невольно дышала осторожно, будто боялась расплескать эту драгоценную свежесть.

К слову, дом, в котором я очнулась, снаружи выглядел скромно, почти сурово: каменный, приземистый, с покатой крышей, покрытой мхом и сухой травой, окружённый низким забором из тонких бамбуковых стволов. С одной стороны его обнимала густой лес из высоких деревьев с широкими листьями, с другой открывалось море, бескрайнее и спокойное в этот час.

Кора вывела меня вглубь леса по узкой тропинке, где воздух становился ещё гуще от ароматов смолы, влажной земли и цветущих трав. Звуки птиц усилились, к ним прибавилось странное, почти музыкальное шипение от скрытых существ, о которых я пока не знала. Вскоре мы вышли к небольшому водопаду: вода падала с невысокой скалы тонкой, серебристой струёй, собираясь в круглый пруд кристальной чистоты. Вода была такой прозрачной, что дно просматривалось до последнего камешка, и я, набрав в кувшин пресной воды, не удержалась и окунула ладони, почувствовав, как холод обжигает кожу.

Если бы рай существовал на земле, он, наверное, выглядел бы именно так: воздух, не отравленный дымом и выхлопами, вода, не знающая химических стоков и густой лес, зелёный, полный жизни птиц, насекомых.

Мы вернулись в дом. Кора занялась стиркой. Она умело развешивала простыни и рубахи на верёвке между двумя деревьями, а я, чувствуя себя немного полезной, принялась мыть посуду старой тряпкой и горстью песка. Когда вещи высохли, а Вильгельм наконец-то облачился (до того он, к моему смущению, расхаживал по двору в одном лишь полотенце на бёдрах, демонстрируя миру своё могучее, покрытое шрамами тело), он молча оседлал крупного вороного с гордой выгнутой шеей коня и уехал в сторону города, не сказав ни слова.

А я, облегченно выдохнув, решила прогуляться к морю. Кора поспешила составить мне компанию, страшась, что со мной может что-нибудь случиться.

Вечер опустился мягко, почти незаметно. Солнце коснулось горизонта, окрасив воду в расплавленное золото, а небо в нежнейшие оттенки фиолетового и розового, какие я видела лишь на открытках и в фильмах. Шум волн стал единственным звуком в мире способным заставить тревогу, терзавшую меня весь день, отступить, словно испугавшись гнева морского духа.

Кора подошла сзади и приобняла меня за плечи.

— Красиво? — спросила она почти шёпотом.

— Волшебно, — ответила я, не в силах отвести глаз от горизонта. — Я никогда не видела ничего подобного. Там, где я жила, тоже было море… но оно всегда казалось будто бы неживым. Волны были беспокойными, приносящие порой с собой куски пластика и другого мусора, чайки истерично кричали, не позволяя по-настоящему расслабиться, а ветер нёс запах соли и иногда чего-то протухшего. Там, я никогда не чувствовала такого… покоя. А здесь… море будто нарисовано умелой рукой талантливого художника.

Кора чуть крепче обняла меня, и я почувствовала тепло её щёки у своего виска.

— Остров умеет быть добрым, когда хочет, — тихо сказала она. — Но он помнит обиды. И помнит тех, кто его обидел. Может случиться так, что вскоре побережье превратится в ту страшную картину, что ты описываешь из своего времени.

— Но автор той картины — люди, а не гнев морского духа, — пояснила я.

— Талассар не такой как был раньше, и жители его — тоже. И несмотря ни на что, я не пожалела, что осталась здесь.

— Так у вас был выбор?

Кора улыбнулась, погружаясь в воспоминания, и взгляд её стал мягким, почти мечтательным, словно она видела перед собой не ночное море, а далёкие дни юности.

— Я родилась на острове Аурэлис, что лежит чуть южнее Талассара. Но оказалась здесь совсем ребёнком, вместе с матерью, что назначили личной целительницей самой королевы. После того как мама сама захворала, продолжить её дело должна была я. У аурэлисов по крови передаются тайные знания о травах и о мире — мы умеем видеть то, что другим незримо: движение соков в растениях, дыхание земли, тени болезней ещё до их появления…

— Магия? — вырвалось у меня невольно.

— Что ты! — рассмеялась Кора, качая головой. — Никакой магии, дитя. Просто сверхчувствительность и умение слушать мир вокруг себя. Благодаря этому дару мне даже удалось пожить во дворце несколько дней — я помогала матери, училась у неё последним секретам. Но потом я встретила Вильгельма. Он только-только вернулся из плавания. В борьбе с пиратами его корабль одержал победу, и в Талассар он привёз самое красивое на свете жемчужное ожерелье — должно было стать даром королеве в знак признательности и верной службы.

Я коварно ухмыльнулась, уже догадываясь, чем всё кончилось.

— И, как я понимаю, он его не преподнёс?

— Преподнёс, — ответила Кора с лукавой улыбкой, — но не ей, а мне! Взамен Вильгельму пришлось пожертвовать королевской службой, а мне — возможностью жить во дворце. Королева тогда пришла в ярость, грозилась сжить нас со свету, но в итоге отпустила — то ли устала спорить, то ли пожалела нас, глупых влюблённых. Мы продали почти всё, что у нас было, и предстали перед выбором: покинуть Талассар или же остаться здесь. Как видишь, мы остались и со временем построили дом, — она кивнула в сторону каменного строения позади нас.

— Вы продали то ожерелье?

— О чём ты говоришь? — возмутилась Кора, но глаза её смеялись. — Я ни за что не обменяла бы на золото символ нашей с Вилом любви.

— Так оно ещё у вас?

— А как же! — ответила она с хитрой улыбкой. — Я тебе его обязательно покажу, но чуть позже, когда придёт время.

Солнце уже скрылось за горизонтом, и сумерки мягко опустились на берег. Небо усыпали миллиарды ярких звёзд — таких крупных и близких, каких я никогда не видела в Сэнди Бэй, где свет фонарей и задымлённость всегда мешал получше рассмотреть их.