Грейс и цена ветра.

Пролог.

Пролог

Её звали Грейс О’Малли, и даже в двадцать первом веке это имя звучало так, будто за ним должен идти шорох паруса и бряцание железа, а не электронный писк стартового таймера и сухая фраза судьи: «Секунды до сигнала».
— Ну что, капитанша, — протянул Дэн, устроившийся на бетонном парапете у понтона, как на зрительской трибуне. — Сегодня опять устроишь пиратский рейд на призовой фонд?
Грейс не повернула головы. Она стояла спиной к марине и лицом к открытому морю, где полосы ветра рисовали на воде тёмные дорожки, словно кто-то провёл по поверхности ладонью, оставив след. Ветер пах солью, водорослями и холодным металлом — так пахнут утренние снасти, если ночь была сырая. Её пальцы автоматически проверили застёжки спасжилета, ремни подвески, карабин страховочного конца. Движения — скупые, точные, без лишнего. Она не делала то, что «выглядит красиво». Она делала то, что работает.
— Ты бы хоть раз пошутила нормально, — сказала она, не оборачиваясь. — Например: «Грейс, удачи». Это было бы неожиданно и свежо. Революция.
— Не могу. У тебя фамилия не располагает к удаче. Она располагает к абордажу.
— Моя фамилия располагает к тому, чтобы люди не лезли под руку, — спокойно ответила Грейс. — И да, это тоже абордаж.
Дэн рассмеялся, но она слышала — в его смехе есть уважение. С ней всегда было так: сначала люди пытались шутить, потом — притворялись, что не шутят, а потом начинали спрашивать, как правильно, чтобы выжить и не опозориться.
Грейс стянула с головы резинку и снова собрала волосы. Чёрные, гладкие, упрямые — как и она. Ветер выбивал пряди у висков, и она раздражённо убрала их обратно. Никаких «красивых локонов» — в море красиво только то, что не убивает.
Она была брюнеткой и не из тех, кого называют «яркой красавицей» на афишах. Её красота была другой: собранная, холодная, опасная. Лицо с правильными линиями, губы — привычно сжатые, словно она постоянно держала внутри короткое «нет», готовое сорваться наружу. Глаза — самый частый комментарий и самый раздражающий. «Ледяные». «Морские». «Как штормовой лёд». Она сама не знала, что в них такого. Смотрела — как смотрят люди, которым нельзя ошибаться. И если кто-то принимал эту прямоту за вызов — это были уже его проблемы.
На ней были тёмные неопреновые штаны, термобельё, тонкая куртка-ветровка поверх, перчатки с обрезанными пальцами. Всё — функциональное, как у механика, как у моряка, как у человека, который пришёл работать, а не позировать. Под курткой — нож в пластиковых ножнах. Не для кино, не для «романтики», а для одной-единственной вещи: перерезать верёвку, если она вдруг решит перерезать тебя.
— Грейс! — крикнул кто-то от судейского домика. — Проверка экипажа!
— Я не экипаж, я одиночка, — пробормотала она себе под нос и всё-таки пошла, потому что бюрократия умеет тонуть дольше всех.
На причале было шумно. Люди в гидрокостюмах, в жилетах, в капюшонах, с кофе в руках и с нервными улыбками на лицах. Регата всегда была похожа на маленькую войну, где все делают вид, что это спорт и удовольствие, но по глазам видно — каждый считает: кто слабее, кто ошибётся на старте, кто первым сорвёт спинакер, кто не выдержит порыва.
Её яхта — узкая, лёгкая, нервная, как лезвие. Она знала каждую заклёпку, каждую царапину на палубе. Чужие лодки были «лодками». Её — была продолжением тела. Там, где другие «думали», она уже делала. И это отличало её сильнее, чем фамилия.
— О’Малли, — произнёс судья, глядя в планшет так, будто там было написано что-то неприличное. — Грейс… О’Малли.
— Да, — сухо сказала она. — Можете не тянуть, не заклинание же.
Судья моргнул.
— У вас… э-э… страховка действующая?
— Страховка действующая. Я — тоже, — отрезала Грейс и, увидев, как он пытается удержать улыбку, добавила: — Если вы спросите, есть ли у меня попугай, я официально устрою вам психологическую травму.
Сзади кто-то фыркнул. Дэн, конечно.
— Попугай есть, — прошептал он театрально. — Просто он на берегу и пьёт ром.
— И зовут его «Кредит на яхту», — не моргнув, сказала Грейс.
Смех прошёл по ближайшим. Она заметила, как один из молодых ребят — светлый, нервный, с дрожащими руками — посмотрел на неё с облегчением. Ему нужна была не победа. Ему нужно было, чтобы страх стал смешным. Она дала это, почти не стараясь.
Но внутри — внутри у неё было другое.
Море сегодня было злое. Не шторм, нет — шторм бывает честным: он бьёт и не притворяется. Это был тот самый коварный день, когда порывистый ветер идёт пятнами, когда волна короткая и злая, когда лодку трясёт так, будто ей не нравится твоя фамилия, твой характер и вообще твоё присутствие. В такие дни выигрывают не самые красивые и не самые «смелые». Выигрывают те, кто умеет читать воду, как бухгалтер читает отчёт: без эмоций, но с пониманием, где тебя хотят обмануть.
Грейс вдохнула глубже. Запах моря был здесь особенный — марина всегда пахнет смесью: дизель, мокрое дерево, крем от загара, кофе, чьи-то духи. Но если пройти чуть дальше, туда, где уже не слышно музыки с набережной, остаётся настоящий запах: соль, холод, водоросли и чистая, резкая свежесть, которая как будто режет лёгкие и одновременно делает тебя живой.
— Ты как? — спросил Дэн уже без шуток, догнав её у носа яхты.
Она посмотрела на него тем самым своим «ледяным» взглядом и сделала вид, что сейчас скажет что-то душевное. Он даже слегка напрягся.
— Если проиграю, — сказала Грейс, — скажу всем, что это была стратегия. Пиратская. Я специально дала им расслабиться.
— То есть проигрыш невозможен?
— Проигрыш невозможен, — подтвердила она. — У меня пиратская фамилия. Я не проигрываю, я временно отступаю для перегруппировки.
Дэн расплылся в улыбке.
— Это звучит как девиз твоих отношений.
— У меня нет отношений, — ответила она так быстро, что он поднял брови.
— С морем у тебя отношения есть.
— Это токсичные отношения, — сказала Грейс, проверяя натяжение вант. — Оно меня не любит, но почему-то не отпускает.
Она сказала это почти шутя, но внутри это было правдой. Море было единственным, что она не могла контролировать. И единственным, что принимало её без вопросов. Не просило быть мягче. Не просило быть «женственнее». Не просило улыбаться. Оно просто было. И требовало честности.
В двадцать первом веке всё можно было объяснить словами. Можно было оправдаться. Можно было написать пост, снять сторис, сделать вид, что ты «так чувствовала» и «так решила». А на воде — нет. На воде у тебя либо правильный курс, либо ты влетел в волну носом и теперь твой красивый план тонет вместе с тобой.
Она любила эту честность.
Её часто спрашивали — почему не семья, почему не дети, почему не «нормальная жизнь». Грейс отвечала по-разному, в зависимости от того, кто спрашивал. Иногда сарказмом: «Потому что я не умею гладить рубашки, зато умею ставить парус при тридцати узлах». Иногда прямолинейно: «Потому что я не хочу». Иногда — молча, глядя так, что люди сами начинали извиняться, не понимая, за что.
Правда была проще и неприятнее: она слишком рано научилась быть одной. И слишком хорошо — чтобы потом захотеть делить своё пространство с чужими привычками, чужими ожиданиями и чужим правом на её время.
Но были моменты — редкие, как тихий штиль в сезон штормов — когда она ловила себя на странной мысли: а если бы… если бы рядом был кто-то, кто не требовал бы её переделывать. Кто смотрел бы на её характер не как на проблему, а как на силу. Кто не пугался бы её резкости. Кто не обижался бы на её молчание. Кто просто был бы рядом, как хороший штурман: не влезая, но поддерживая.
Эти мысли Грейс ненавидела. Они были как плохо завязанный узел: вроде держится, но в самый неподходящий момент может расползтись и сделать больно.
— О’Малли! — снова крикнули, теперь уже громче. — На воду!
Она шагнула на палубу, и мир мгновенно стал простым: такелаж, парус, ветер, вода. Всё остальное — исчезло. Даже мысли.
Пальцы привычно прошлись по шкотам. Она проверила стопора, оглянулась на берег — на людей, на шум, на улыбки. Там, на суше, всегда много слов. Там можно притворяться. На воде — ты голый. И это было прекрасно.
Лодка оттолкнулась от понтона и пошла. Ветер сразу ударил в лицо — холодный, сырой, с привкусом соли. Куртка захлопала, и она подтянула воротник. Волна под яхтой была короткая, нервная, и лодку подбрасывало так, будто море смеялось: «Ну что, капитанша, покажи, чего ты стоишь».
— Покажу, — сказала Грейс вслух, и это не было бравадой. Это было обещание.
В стартовой зоне лодки кружили, как хищники перед броском. Кто-то пытался занять выгодную позицию, кто-то нервничал, кто-то уже ругался с соперником, а кто-то делал вид, что всё под контролем. Грейс видела это, как видят опытные люди чужие слабости: по мелким движениям, по рывкам, по слишком резким поворотам. Новички всегда боятся, что их «обгонят». Профессионалы боятся, что они ошибутся сами.
Она держала свою линию спокойно, не суетясь. Ветер рванул — и она мгновенно подстроилась, будто это было не внешнее событие, а продолжение её дыхания. Парус натянулся, лодка послушно ускорилась. Вода забрызгала лицо, попала на губы — солёная, холодная. Она почувствовала, как тело включается: мышцы спины, ноги, руки. Всё — в работу.
Сигнал стартового выстрела прокатился по воде, и мир сузился до одной точки: туда, где нужно быть через секунду, через две, через десять. Это было похоже на бой, но без ненависти. Чистое соревнование. Чистая воля.
— Давай, пиратка! — донёсся с берега крик Дэна.
Она не улыбнулась, но в груди на секунду стало тепло. Не от слов — от того, что кто-то верил. Даже если шутя.
Грейс вела лодку, как ведут животное, которое уважает только силу и точность. Не ломая. Не принуждая. Договариваясь. С ветром — нельзя иначе. Ветер не подчиняется. Он либо твой союзник, либо твой палач.
На первом знаке её чуть не подрезали. Молодой парень на другой яхте, тот самый нервный, пошёл слишком близко, слишком резко, будто хотел доказать что-то миру и себе.
Грейс выругалась коротко, по-морскому, без лишних слов, и ушла от столкновения так чисто, что потом даже сама удивилась — как быстро тело сделало это без команды головы. Её лодка проскользнула в полуметре, и она услышала, как у парня на палубе кто-то вскрикнул. Он побледнел так, будто впервые понял: здесь можно не проиграть — здесь можно умереть.
Она оглянулась на секунду и крикнула:
— Дыши, герой! Потом будешь рассказывать, как ты почти взял меня на абордаж!
Кто-то рассмеялся в эфире, и напряжение в группе чуть отпустило. А море — море не отпускало. Оно всё так же било короткой волной в борт, будто проверяло: а ты точно та, за кого себя выдаёшь?
Час спустя руки у неё гудели. Ноги были мокрые, лицо обожжено ветром, губы солёные. Она чувствовала себя живой так, как не чувствовала на суше никогда. Там жизнь была из слов и договорённостей. Здесь — из дыхания и силы.
На горизонте небо темнело. Слишком быстро. И это было странно — прогноз обещал порывы, но не смену фронта. Грейс снова посмотрела на воду. Пятна ветра стали шире, тяжелее. Ветер не просто усиливался — он менял характер, как человек, который перестал притворяться вежливым.
— Это мне не нравится, — сказала она самой себе.
И в этот момент море будто ответило — ударило порывом так, что яхту положило на борт, парус захлопал, как огромная мокрая птица, пытаясь вырваться. Грейс рванула шкот, выровняла, удержала — но почувствовала: что-то не так. Ветер шёл не с обычной линии. Он закручивался.
Сначала она подумала — редкое явление, локальный шквал. Потом — что где-то рядом образуется смерч. Но то, что она увидела впереди, не укладывалось ни в один опыт.
Над водой, как будто прямо из воздуха, начал формироваться тёмный провал — не туча, не дождь, не вихрь. Дыра. Пятно, где свет становился грязным, где линия горизонта ломалась, как отражение в кривом стекле. Волны туда тянуло — и её тоже.
— Нет, — сказала Грейс спокойно, потому что паника никогда не помогает. — Я с такими штуками договоров не подписывала.
Она попыталась уйти. Повернула, дала ход, ловя ветер под нужным углом. Лодка послушалась… на секунду. А потом словно что-то схватило её за килевую линию и потянуло обратно. Тело ощутило это первым: странное напряжение, как перед ударом, когда воздух становится плотным.
— Вот же… — выдохнула Грейс и снова сделала то, что делала всегда: начала считать варианты.
До скал — далеко. До берега — ещё дальше. А эта чёрная воронка росла, и вода вокруг неё кипела так, будто кто-то снизу включил огромную мешалку.
Она могла бросить гонку. Могла лечь в дрейф. Могла дать сигнал бедствия. Но в море бедствие всегда приходит быстрее сигнала.
Ветер ударил снова. Яхту рвануло так, что она почти потеряла управление. Холодная вода залепила лицо, попала за воротник. Сердце стукнуло в груди тяжело — не страхом, а злостью. Её нельзя так легко взять. Её нельзя так просто «утянуть».
— О’Малли, — прошептала она себе под нос иронично, будто сама над собой смеялась. — Пиратская фамилия, да? Вот и посмотрим, кто кого.
И море, кажется, усмехнулось в ответ.
В следующую секунду мир перевернулся.
Не драматично, не красиво, не как в кино. Просто — удар, треск, белая пена, чёрная вода, и ощущение, что её вытаскивают не наружу, а внутрь чего-то, где нет ни звука, ни света. Она успела только вцепиться в страховочный конец и подумать одну, совершенно абсурдную мысль:
«Если я выживу, Дэн будет шутить про абордаж до конца жизни…»
А потом — холод стал таким, что мыслей не осталось.
Только море. Только тьма. Только цена ветра.

Глава 1.

Глава 1

Соль жила везде — в волосах, в складках одежды, в трещинах кожи на пальцах, в деревянных дверных косяках, где её не выскребешь ножом. На острове соль была не вкусом, а условием. Дышать — значит вдыхать море. Жить — значит учитывать море. Ошибаться — значит отдавать море своё.
Грейс О’Малли привыкла к этому так рано, что не помнила, когда впервые перестала ждать от мира мягкости.
Её детство пахло дымом, мокрой шерстью и сушёной рыбой. Тёплый хлеб в их доме бывал редко — потому что мука приходила по морю и уходила так же быстро, как ветер меняет направление. А вот холод был постоянным: даже летом камень стен сохранял ночную сырость, и если утром прислониться плечом, казалось, что тебя приложили к глыбе, вынутой из воды.
Она выросла маленькой — невысокой, худенькой, жилистой. Не той, о которой с восхищением говорят: «кровь с молоком». В ней молока не было — только терпение и сухая сила. Лицо — правильное, но без сладости, губы тонкие, взгляд прямой. Брюнетка, густые тёмные волосы она с детства стягивала кожаным шнурком: коса не должна лезть в глаза, когда ты несёшь ведро, держишь ребёнка или цепляешься за мокрый канат. Глаза — голубые, яркие, холодные, словно зимнее море под серым небом. Эти глаза мужчины запоминали. И часто — не любили.
Отец Грейс был вождём клана, человеком, который знал цену любому слову и любому ножу. Его уважали не за громкость. За результат. Он умел улыбаться так, что после улыбки люди подписывали договоры, которые ещё вчера клялись не подписывать. Он умел молчать так, что молчание становилось угрозой.
Дочь он воспитывал без нежности. Не из жестокости. Из логики. Нежность здесь не спасала — она расслабляла. А расслабленного море и люди ломают одинаково легко.
Грейс разрешали сидеть у очага, когда в доме собирались мужчины. Ей не разрешали говорить. И это стало её первой школой. Она слушала не слова — интонации. Видела не лица — движения рук. Запоминала, кто садится ближе к отцу, кто держится у двери, кто наливает себе первым, а кто ждёт приглашения. Она училась понимать власть ещё до того, как поняла, что такое «женщина» и что такое «нельзя».
В тринадцать она уже знала: если мужчина говорит, что «всё будет хорошо», нужно смотреть не на его рот, а на плечи. Если плечи напряжены — хорошо не будет. В пятнадцать она умела считать зерно мешками так же быстро, как другие девочки перебирали бусины. В шестнадцать она умела вести разговор так, чтобы не спорить, а направлять.
Её рано начали сватать. Сначала — из соседних семей: тихие, удобные варианты, чтобы «успокоить характер». Потом — предложения посерьёзнее, клановые, с выгодой. Отец выбирал не того, кто понравится дочери. Он выбирал того, кто укрепит позиции. Грейс это понимала. И не просила невозможного.
Её выдали за мужчину, который пах морем сильнее, чем берегом. Он был старше — не старик, но и не юноша. Крепкий, тяжёлый в движениях, с лицом, которое ветер и солнце сделали жёстким. Он был моряком, воином и хозяином судна. Не романтическим героем и не чудовищем — человеком своего времени: прямым, требовательным, привыкшим, что мир отвечает силой на силу.
Первые недели брака Грейс запомнила телом: синяками на бёдрах от жёсткой кровати, ломотой в мышцах после ночей, когда она не знала, как правильно дышать, чтобы не показывать страх. Она не была нежной девушкой с мечтами. Но даже умной женщине трудно привыкнуть, что твоё тело теперь — часть договора.
Она не плакала. Не потому что не было боли. А потому что слёзы не решали задач.
Муж её не бил и не унижал. Это уже было немало. Он требовал порядка: чтобы очаг горел, чтобы люди не бездельничали, чтобы зерно не уходило в чужие карманы. И он не любил болтовню. Это совпало с Грейс удивительно хорошо.
Она быстро поняла, что его уважение можно заработать не лаской, а точностью. Она не спорила с ним прилюдно, но задавала вопросы наедине — коротко, ясно, без «мне кажется». Когда он уходил в море, она оставалась управлять домом и людьми. И делала это так, чтобы по возвращении он видел: ничего не развалилось, долги не выросли, запасы не исчезли.
Она научилась жить в мужском мире, не притворяясь мужчиной. Просто не позволяла себя сделать слабой.
Дети появились не сразу. Сначала был год, потом второй. Море не отпускало мужа надолго, а берег не давал ей тишины. Когда она поняла, что беременна, она не испытала восторга. Первой мыслью было: «Как я буду работать?» Второй: «Кто будет рядом, если начнётся шторм и муж в море?» Третьей: «Это наследник. И это уязвимость».
Она носила ребёнка так же, как носила любую ответственность — молча. Ела больше, хотя желудок часто сжимался от запаха рыбы и дыма. Терпела отёки, тяжесть, ночную бессонницу, когда ветер выл в щелях, а ей казалось, что так будет выть её собственная жизнь, если она ошибётся.
Мальчик родился в ночь, когда море было особенно злым. Вода билась о берег, как будто хотела забрать то, что принадлежит ей. Грейс кусала полотнище, чтобы не кричать. Терпела, пока повитуха шептала молитвы и ругалась одновременно. Пот, кровь, горячая вода, запах трав — полынь, шалфей, что-то горькое. И — резкий крик, короткий, сильный.
Ребёнок был тяжёлым, крепким, с цепкими пальцами. Он сразу вцепился в её кожу так, будто говорил: «Я здесь». Грейс смотрела на него и не знала, что чувствовать. Любовь не приходила как песня. Она приходила как долг. Как решение.
Она назвала его именем, которое было нужно — для клана, для линий, для будущего. Но внутри, в тишине ночей, она называла его иначе: «мой». И это слово было страшным. Потому что «мой» — значит «могут отнять».
Девочка родилась позже, легче, быстрее, будто поспешила в этот мир, где всё равно никто не ждёт. У неё сразу был взгляд — внимательный, без детской распахнутости, как будто она уже выбирала, кому можно верить. Грейс поймала этот взгляд и впервые за долгое время почувствовала тепло, которое не связано с огнём.
Дети сделали её жёстче.
Она перестала рисковать там, где раньше риск считала допустимым. Перестала доверять тем, кому раньше могла дать шанс. Начала думать на два шага вперёд не ради себя, а ради них. Она могла терпеть голод. Но не могла терпеть голод детей. Могла ночевать в холоде. Но не могла позволить, чтобы у ребёнка тряслись руки от озноба.
С мужем у неё не было нежности, но было уважение. Он видел, что она держит дом крепче, чем многие мужчины держат меч. Он мог молча положить на стол мешочек серебра — добычу после удачного рейса или торговли. Она молча убирала его в сундук и в тот же вечер распределяла: сколько на соль, сколько на зерно, сколько на ремонт крыши, сколько на людей. Она не тратила на ленты. Она тратила на выживание.
Её знали на побережье. Говорили: «Вдова будет опасна, если муж утонет». И, как это бывает, море услышало.
Корабль не вернулся.
Сначала пришли слухи. Потом — люди с глазами, которые не умеют врать хорошо. Потом — вещи. Рваный плащ мужа, солёный, высохший, будто его неделю таскало по воде. Пояс, на котором оставались следы крови. И больше — ничего. Ни тела, ни прощания.
Грейс не устроила показного плача. Она заперлась в комнате с детьми, прижала их к себе — крепко, до боли, потому что иначе они почувствовали бы, как земля уходит из-под ног. Потом она вышла к людям и сказала ровно то, что нужно было сказать. Без дрожи. Без просьб.
Она стала вдовой.
И это слово изменило всё.
Вдова — значит доступная. Вдова — значит слабая. Вдова — значит можно забрать то, что принадлежало мужу: землю, судно, людей, даже детей, если правильно нажать. Мир вокруг сразу оживился, как стая, почувствовавшая кровь.
К ней приходили с «советами». Она слушала, кивала, запоминала. Приходили с предложениями — быстро выйти замуж снова, «ради детей». Она отвечала спокойно: «Я подумаю». Приходили с угрозами — тонкими, вежливыми. Она смотрела своими холодными глазами и говорила: «Попробуйте». И люди отступали, потому что в её голосе не было истерики. Там была уверенность, что она не боится скандала.
Но были вещи, против которых уверенность не помогает.
Её начали теснить. Бумаги, которых она раньше не видела, внезапно всплывали у «дальних родственников». Долги, которых не было, вдруг появлялись. Люди мужа — те, кто вчера клялся в верности — начинали коситься на других лидеров. Потому что мужчинам проще служить мужчине.
Грейс поняла: у неё вынимают почву из-под ног. Медленно, умно, без прямого удара.
Она не стала ждать, когда её задавят.
Она собрала остатки сил и сделала то, что умела лучше всего — начала считать и действовать. Продала часть добычи, обменяла часть запасов на поддержку. Перевела верных людей ближе к себе. Спрятала то, что было самым важным: документы, подтверждающие права на судно и землю. Оставила в сундуке только то, что можно отдать, если придут с обыском. Приучила детей не бегать к дверям, если стучат ночью. Приучила девочку молчать, если взрослые говорят. Приучила мальчика не выскакивать с кулаками, потому что кулаки — не щит.
Она держалась год. Второй.
А потом пришло решение, которое было объявлено как забота.
Её «отправили в безопасное место». На остров. «Чтобы никто не тревожил вдову, чтобы дети росли в тишине». Ей говорили это мягко, как говорят больному, которому нельзя знать диагноз.
Она слышала другое: «Подальше. Чтобы не мешала. Чтобы ослабла. Чтобы сгнила в сырости и ветре».
Остров встретил её запахом мокрого камня и дымом от чужого очага. Дом — старый, крепкий, но скудный. Стены толстые, холодные. Окна маленькие, чтобы ветер не выбивал их каждую неделю. Пол каменный. Кухня тесная: котёл, полки, мешки с зерном, связки трав, которые кто-то сушил без толку — трава здесь была редкой, и её приходилось беречь.
Слуги — двое взрослых, пара подростков на подхвате. Ничего лишнего. Никакого привычного круга людей. Никаких союзников рядом. Только море.
Она переоделась в первый же день. Сняла траурное платье, которое берегла как символ статуса, и надела то, что здесь нужно было на самом деле: плотную шерстяную юбку, тёплую рубашку, сверху — грубый жилет, на плечи — плащ, который отталкивал воду. Волосы убрала так туго, что кожа на висках чуть тянула. Сапоги — крепкие, мужского покроя. В этом не было каприза. В этом была жизнь.
Дети в новом доме сначала молчали. Они ходили по комнатам, как по чужой лодке, где не знаешь, где что закреплено. Мальчик сжимал челюсти. Девочка держалась ближе к матери, но не цеплялась — только наблюдала.
Грейс стояла у очага, смотрела, как дым уходит в трубу, и чувствовала, как внутри поднимается холодная злость.
Её не сломали. Её просто отрезали.
А отрезанный кусок можно либо выбросить, либо превратить в нож.
Грейс выбрала нож.
Она начала с малого. С порядка. С запасов. С того, что можно контролировать. Она заставила слуг принести всё, что было: зерно, сушёную рыбу, остатки соли, ткань, свечи. Она пересчитала. Поняла, что на зиму этого мало. Поняла, что придётся торговать. Поняла, что без моря она здесь умрёт.
И тогда она впервые за долгое время спустилась к маленькой бухте, где стояло её судно — не большое, но крепкое, с тёмной палубой, пропахшей смолой. Каютка была тесной: койка, стол, сундук, лампа. Но там было главное — ощущение, что она снова может решать.
Она провела ладонью по борту, чувствуя шероховатость дерева, и сказала себе тихо, как клятву:
— Я не сгнию тут.
Ветер ударил в лицо, солёный, холодный. Волны перекатывались тяжело, лениво. И где-то далеко, на границе серого горизонта, уже собирались те самые люди, которые всегда приходят, когда чувствуют, что у тебя мало выбора.
Грейс ещё не знала, что скоро услышит предложение — странное, опасное, выгодное и унизительное одновременно.
Но она уже знала другое: она будет торговаться. Не за себя — за детей. За год. За шанс. За право жить не на коленях.
Она вернулась в дом, и в этот вечер, когда дети уснули под грубыми одеялами, Грейс долго сидела у почти погасшего очага. Слушала, как море бьётся о скалы, и думала не о прошлом — о том, что впереди.
И в этой тишине за дверью впервые за долгое время послышались шаги чужого человека.

Глава 2.

Глава 2

Первое, что Грейс поняла, когда окончательно перестала кашлять водой и смогла сделать вдох без жгучей боли, — дом пах не только дымом.
Он пах жизнью.
Дым — да, он был везде: в волосах, в постели, в шерстяном одеяле, под которым её укрыли так плотно, будто пытались вернуть в тело тепло всем домом сразу. Но под дымом жили другие запахи: мокрая шерсть и соль, чуть кислый дух молока, что-то травяное — горькое, лекарственное, поставленное на прикроватный столик в глиняной кружке. И ещё — детский запах, неуловимый, тёплый, похожий на хлеб и кожу, как в те моменты, когда ребёнок спит рядом и не просит ничего, кроме присутствия.
«Это не мой дом», — подумала она первым же ясным, современным, слишком чужим для этих стен предложением.
И почти сразу же вслед за ним пришло второе:
«Но это уже моя ответственность».
Она лежала на широкой кровати под тяжёлым одеялом. Простыня — грубая, льняная, шершавила кожу. Подушка набита чем-то твёрдым — то ли пером, то ли сухой травой. От этого у неё саднила шея. Огонь в очаге трещал, и тени по стенам двигались, будто кто-то ходил по комнате, хотя никто не ходил. Ветер снаружи ударял в стены и выл в щелях, как собака, которой не открывают.
Грейс смотрела в потолок — на балки, потемневшие от дыма, и пыталась не делать то, что делала бы любая «нормальная» женщина: не начинать паниковать. Паника — это роскошь. А роскоши у неё не было.
Она медленно повернула голову.
Слева, у очага, сидела женщина лет сорока пяти — крепкая, с руками, которые привыкли и месить тесто, и перетаскивать ведра. Волосы были убраны под платок, лицо — усталое, но живое. Она смотрела на Грейс так, как смотрят на хозяйку, которую почти потеряли.
— Очнулась, — произнесла женщина и перекрестилась быстро, не театрально. — Слава Христу.
Грейс попыталась ответить, но горло снова царапнуло болью.
— Не говорите пока, госпожа, — быстро сказала женщина, вставая. — Я вам питьё дам. Тёплое. Горькое, да, но вы ж в море… вам надо.
Она подошла ближе, поднесла кружку. Запах — полынь, шалфей, ещё что-то терпкое. Грейс сделала маленький глоток и чуть не поморщилась, но удержалась. Её нынешняя жизнь не предполагала капризов. Она проглотила и почувствовала, как горечь разливается по горлу и груди, будто выжигая соль.
— Как… — начала она всё же.
— Дети тут, — сразу ответила женщина, угадывая. — Не ушли. Я их не гнала. Они… — женщина бросила взгляд в сторону двери. — Они боятся.
Грейс не успела спросить, потому что дверь приоткрылась — тихо, как будто тот, кто открывал, боялся звука.
В проёме стоял мальчик.
Не маленький — лет девяти или десяти. Худощавый, с острыми плечами, но в стойке было что-то упрямое, мужское, как у ребёнка, который рано решил: никто не защитит — значит, надо стать защитой самому. Волосы тёмные, взъерошенные, взгляд — колючий. Он смотрел не на неё, а будто сквозь неё, проверяя, правда ли она здесь, или это очередной обман.
И рядом — девочка. Лет шести-семи. Светлее, мягче, с лицом, на котором страх не превращался в злость, а в ожидание боли. Она держалась за косяк маленькими пальцами и смотрела на Грейс огромными глазами — так, словно если Грейс исчезнет, мир окончательно развалится.
«Они верят, что это их мать», — подумала Грейс, и мысль ударила сильнее, чем морская вода.
Её сердце сжалось — не любовью, нет. Страхом. Потому что любовь — это действие, привычка, выбор. А у неё сейчас не было ни привычки, ни права ошибиться.
— Мама? — тихо сказала девочка, и в этом одном слове было всё.
Грейс почувствовала, как у неё дрожат пальцы. Она заставила себя поднять руку — медленно, чтобы не напугать. Протянула ладонь к девочке.
— Иди сюда, — выдохнула она хрипло. — Не бойся.
Девочка сделала шаг — и тут же остановилась, будто не веря разрешению. Потом ещё шаг. И вдруг — бросилась. Не красиво, не осторожно, а всем телом, врезаясь в одеяло и прижимаясь к Грейс так, как прижимаются дети, когда думают, что сейчас их снова оставят.
Грейс застыла.
Её тело не знало этого веса. Не знало детского тепла. Не знало, что делать с маленькими руками, которые цепляются за тебя, как за последний столб посреди шторма.
Она могла бы оттолкнуть — и это было бы преступлением. Она могла бы притвориться, что всё нормально — но дети чувствуют ложь кожей.
Грейс сделала третье: обняла. Неловко, чуть слишком крепко, будто держала не ребёнка, а канат, который не должен выскользнуть.
— Тише, — сказала она, и сама удивилась, как мягко это прозвучало. — Я здесь.
Мальчик не подошёл. Он стоял в дверях, сжав губы, и смотрел на неё, как на подозреваемую.
— А ты чего там? — вырвалось у Грейс прежде, чем она успела подумать, что говорит. — Тоже хочешь убедиться, что я не утонула окончательно?
Мальчик дёрнул плечом.
— Ты… — он осёкся. Словно хотел сказать «ты не ты», но не мог, потому что ребёнок не знает слов для таких ужасов. — Ты опять упадёшь?
Вот он, страх. Не слёзы девочки, не злость мальчика — страх, что мир снова заберёт мать. И рядом с этим страхом у мальчика жил другой: если мать слабая, значит, он должен быть сильным.
— Не планирую, — сказала Грейс коротко. — Мне не понравилось. Вода холодная. И я не люблю, когда меня таскает море, как мешок.
Мальчик моргнул. На секунду в его взгляде мелькнуло что-то живое — узнавание. Это был тот сарказм, который, похоже, был знаком их матери.
— Ты всегда так говоришь, — буркнул он. — А потом всё равно…
— А потом всё равно живу, — закончила Грейс. — Видишь? Тренируюсь.
Девочка всхлипнула и ещё крепче прижалась.
Женщина у очага тихо вытерла глаза рукавом и отвернулась, будто ей попал в них дым.
— Госпожа, — сказала она, когда Грейс немного пришла в себя, — вам бы полежать. Вы ж… вы ж чуть не ушли.
— Уйти — не в моих привычках, — ответила Грейс автоматически и тут же мысленно поморщилась: «Так, экономим остроумие. Оно пригодится».
— Мэри, — сказала женщина, представляясь, будто только сейчас вспомнила, что у неё есть имя. — Я Мэри МакЛеод. Я тут… при доме. Ещё с прошлой хозяйкой.
Фамилия резанула ухо своей шотландской нотой — но время и море смешивали людей, и Грейс это проглотила. Главное: имя. Зафиксировать.
— Мэри, — повторила Грейс. — Хорошо. Спасибо, что вытащили меня. И что не выгнали… — она посмотрела на детей, — вот это всё из комнаты.
Мэри хмыкнула.
— Их не выгонишь. Санди… — она кивнула на мальчика, — он упрётся. А Изобел… — взгляд на девочку стал мягче, — она без вас не спит.
«Санди», — отметила Грейс. Не Санёк. Санди. Это по-английски, по-шотландски, как угодно — но не «Санёк». Пользователь хотела «Санёк» как внутреннюю метку характера. В тексте — Санди.
«Изобел», — отметила Грейс. Тоже имя эпохи.
— Санди, — сказала она, пробуя имя на языке. — Подойди.
Мальчик не двинулся.
— Я не собака.
— Я тоже, — спокойно ответила Грейс. — Поэтому не рычим друг на друга. Подойди. Мне нужно видеть, целый ли ты. Я сегодня плохо контролирую море.
Санди нахмурился, но сделал шаг. Потом ещё. Подошёл ближе, остановился на расстоянии вытянутой руки — как будто не хотел попадать в ловушку.
Грейс протянула руку и коснулась его плеча — коротко, по-деловому. Плечо было худое, но под тканью чувствовалась напряжённая мышца.
— Живой, — констатировала она.
— А ты? — спросил он упрямо.
Грейс подняла на него взгляд — холодные глаза в полумраке казались почти светящимися.
— Я тоже. Пока.
Санди сжал губы, будто это «пока» его разозлило.
— Ты больше не уходи, — сказал он тихо. И в этом «не уходи» было больше просьбы, чем мальчик мог себе позволить.
Грейс не нашла идеального ответа. И сказала правду — как умела.
— Я постараюсь, — сказала она. — Но если захочу уйти — скажу тебе первой. Договорились?
Он посмотрел на неё внимательно. Слишком внимательно для ребёнка. И кивнул — едва заметно.
Это было начало. Не любви. Не идеальной семьи. Начало доверия — маленького, как тонкая нитка. Но нитка держит, если её не рвать.
— Мэри, — сказала Грейс, чувствуя, что ей нужно вернуть контроль хотя бы над тем, что можно потрогать. — Кто ещё в доме?
Мэри быстро перечислила, и Грейс слушала, фиксируя имена, как бухгалтер фиксирует цифры.
— Томас Грей, — сказала Мэри. — Он у нас старший слуга, с конями да с лодкой помогает. И ещё мальчишка — Нейл, сын рыбака. Он на побегушках.
«Томас Грей. Нейл», — мысленно отметила Грейс. Английско-шотландские, в духе времени.
— А кто меня вытаскивал? — спросила Грейс.
Мэри кивнула.
— Томас с Нейлом. И ещё Джанет… — она махнула рукой в сторону кухни. — Джанет МакКиннон. Она моложе, но сильная, как двое.
Из кухни послышалось бурчание:
— Я не сильная, я просто не ленюсь!
Грейс хрипло рассмеялась — и тут же закашлялась. Смех был болезненным, но живым.
— Хорошо, — сказала она, отдышавшись. — Значит, у нас тут сборная Шотландии на ирландском острове.
Мэри не поняла шутки, но улыбнулась на звук смеха.
Изобел подняла голову от её груди и прошептала:
— Мам, ты смешная.
Грейс замерла.
Её никто не называл смешной. Тем более ребёнок. Это слово было мягким, домашним. Оно ей не подходило — и всё же почему-то зацепило так, будто у неё внутри есть место, которое давно пустовало.
— Смешная — это когда я мокрая, — сказала она, стараясь не утонуть в эмоции. — В нормальном виде я грозная.
Изобел тихо хихикнула.
Санди фыркнул:
— Ты маленькая. Какая ты грозная.
Грейс повернула голову к нему.
— Я маленькая, — согласилась она. — Зато память у меня длинная. Это хуже.
Санди снова моргнул. И в уголке его губ мелькнула улыбка — быстрая, украденная, будто он не хотел, чтобы её заметили.
Грейс почувствовала усталость. Тело всё ещё болело, в груди жгло, руки дрожали. Но у неё была задача: понять, где она. Что у неё есть. И что делать завтра, когда придётся жить дальше, а не лежать.
— Мэри, — сказала она. — Дом покажешь. Но сначала… — она посмотрела на детей. — Они ели?
— Ели, — ответила Мэри. — Немного. Они всё время у двери сидели. Ждали.
Грейс опустила взгляд на Изобел.
— Значит так, — сказала она тихо. — Сегодня ты рядом. Я не спорю. Но ты должна поесть. Потому что если ты не поешь — я начну ругаться. А ругаюсь я плохо, но громко.
Изобел кивнула серьёзно, будто это был важный договор.
— А я? — спросил Санди.
Грейс посмотрела на него.
— А ты завтра будешь помогать мне не падать в море.
Санди нахмурился.
— Как?
— Станешь моим… — она искала слово, которое ребёнок поймёт, и нашла современное, но не выбивающееся, — сторожем. Будешь следить, чтобы я не делала глупостей.
— Ты сама глупости делаешь, — буркнул он.
— Да, — спокойно согласилась Грейс. — Поэтому мне нужен ты.
Санди замолчал. И это молчание было важнее любой улыбки.
Через час она уже сидела на лавке у очага, укутанная в плед, а Мэри приносила еду — густую похлёбку, кусок хлеба, немного сыра. Грейс ела медленно, чувствуя вкус дыма и соли в каждом глотке. Изобел сидела рядом, прижавшись плечом. Санди — напротив, как на собрании, будто следил за каждым движением.
Грейс смотрела на дом внимательнее.
Комната была большой, но холодной. Каменные стены, потемневшие от копоти. Над очагом висел котёл, рядом — крюк с подвешенной сушёной рыбой. В углу — сундук. Стол — грубый, тяжёлый, весь в следах ножа. Окно маленькое, с деревянной рамой, через щели тянуло. По полу лежали шкуры — не для красоты, а чтобы ноги не мёрзли.
Она видела логику бедности. И видела, где можно её смягчить.
«Окна. Щели. Тепло. Запасы. Режим», — мысль пошла деловым рядом, но тут же оборвалась, потому что Изобел шёпотом спросила:
— Мам… ты нас любишь?
Вопрос был такой прямой, что Грейс едва не подавилась.
Санди напрягся, будто ждал ответа как удара.
Грейс медленно положила ложку. Она не могла сказать «да» так, как сказала бы настоящая мать. И не могла сказать «нет», потому что это бы убило ребёнка.
Она сказала то, что было правдой сейчас.
— Я… я с вами, — сказала она тихо. — Я не уйду. Это значит много.
Изобел кивнула и расслабилась, будто получила всё, что ей нужно.
Санди смотрел долго. Потом тихо сказал:
— Ты раньше говорила по-другому.
Грейс выдержала.
— Я сегодня много чего говорю по-другому, — ответила она. — Но если тебе будет легче, можешь считать, что меня хорошо приложило о камень. Иногда это вправляет мозги.
Санди фыркнул. Мэри перекрестилась и проворчала:
— Госпожа, не говорите так при детях.
— А они уже всё слышали, — спокойно сказала Грейс. — И всё понимают. Так что лучше пусть слышат правду, чем ложь.
И вдруг она поняла: она действительно говорит как человек из другого времени. Не словами — логикой. Её удивило, что никто не спорит. Мэри только вздохнула, но спорить не стала. Возможно, прежняя Грейс тоже была такой. Просто теперь в этой жёсткости появился другой оттенок — осознанный.
Поздно вечером, когда дети наконец уснули, Грейс осталась у огня одна. Мэри ушла, Томас запер дверь, Джанет убрала посуду, и дом стал тише. Только море напоминало о себе — глухим ударом волн о скалы.
Грейс сидела и слушала — и вдруг вспомнила тот кожаный футляр, который посланник оставил на столе.
Печать.
И слово: «год».
Она поднялась. Тело протестовало, но она заставила себя двигаться. Подошла к сундуку, где Мэри сложила мокрые вещи. Нашла футляр. Открыла.
Металл был холодным, тяжёлым. Печать — простая, без роскоши. В этом была сила: человек, который не нуждается в золотых узорах, чтобы его боялись.
Грейс закрыла футляр и положила обратно.
«Не сейчас», — сказала она себе. — «Сначала дети. Дом. Я должна понять, где я. Потом — сделки».
И всё же, когда она легла на кровать, в темноте ей снова вспыхнули образы: белая пена, стартовый сигнал, современный голос, который смеётся над фамилией О’Малли. И рядом — эти двое детей, которые держат её за руки и думают, что она — их мать.
Грейс лежала и смотрела в темноту, чувствуя, как внутри медленно растёт не страх — ответственность.
Завтра ей придётся проснуться и жить так, чтобы не разрушить этот дом, не сломать детей и не выдать себя так, чтобы её сочли безумной или слабой.
Ирландия не любила слабых.
А Грейс О’Малли — кем бы она ни была теперь — не собиралась становиться слабой.

Глава 3.

Глава 3

Проснулась она от холода.
Не резкого, не панического — от того ровного, въедливого холода, который подбирается медленно и терпеливо, как человек, уверенный, что время на его стороне. Камень под ногами держал ночную сырость, стены тянули её в себя, и даже огонь в очаге, который Мэри оставила на ночь, не мог прогнать ощущение, что дом дышит прохладой.
Грейс открыла глаза не сразу. Сначала прислушалась.
Дом жил.
Это было странно и… успокаивающе. Тихий скрип балки под порывом ветра. Шорох — не шаги, а мышь или крыса где-то в кладовой. Глухой, далёкий удар волн о скалы, словно сердце острова билось в своём ритме. И ещё — дыхание. Детское. Ровное, чуть прерывистое.
Она повернула голову.
Изобел спала, свернувшись клубком у её бока, запутавшись в одеяле так, что наружу торчали только кончики пальцев. Ресницы дрожали, губы были чуть приоткрыты. Она дышала так, как дышат дети, которые наконец-то перестали ждать беды хотя бы на ночь.
Грейс замерла.
Её первой реакцией было желание осторожно отодвинуться. Не потому, что ей неприятно — потому, что она не знала, как быть телесно близкой с ребёнком. Это не страх отвращения. Это страх ошибки. Она не умела «правильно». Не знала, где граница между теплом и вторжением.
Но Изобел во сне крепче прижалась к ней, словно почувствовала движение, и Грейс осталась лежать, напряжённая, с чуть поднятым плечом, как человек, который боится разбудить спящего зверька.
«Так, — сказала она себе. — Учимся. По шагу. Не дёргаемся».
С другой стороны кровати раздался короткий звук — недовольное сопение. Санди лежал поперёк своей лежанки, сбросив одеяло, с рукой, свисающей к полу. Даже во сне он выглядел так, будто готов вскочить и защищаться. Лоб нахмурен, челюсти сжаты. Воин во сне. Маленький, но уже уставший.
Грейс медленно вдохнула и так же медленно выдохнула.
«Их двое. Я одна. Значит, нужно думать».
Она осторожно высвободила руку, стараясь не разбудить Изобел, и села. Голова всё ещё была тяжёлой, в груди отдавало тупой болью при глубоком вдохе, но это уже была рабочая боль — та, с которой можно жить.
Она накинула плащ, сунула ноги в сапоги и вышла в большую комнату.
Огонь в очаге почти погас. Остались красные угли, похожие на глаза зверя, который не спит до конца. Грейс подбросила пару поленьев, аккуратно, экономя — дрова здесь были ресурсом, а не фоном. Пламя разгорелось неохотно, но всё же поднялось.
— Доброе утро, — сказала она в пустоту и сама усмехнулась.
Утро ответило ветром.
Она обошла дом медленно, как человек, который не просто смотрит, а составляет опись.
Большая комната: стол — тяжёлый, из старого дуба, весь в следах ножа и времени. Лавки — скрипят, но крепкие. Пол — камень, местами стёртый так, что выступы стали гладкими, опасными. Очаг — сердце дома, но тяга слабая, дым иногда возвращается обратно. Нужно будет что-то придумать.
Кухня — если это можно так назвать: ниша у стены, котёл, полки с посудой, мешки с зерном. Грейс присела, развязала один мешок, провела пальцами по зёрнам.
Мало.
Не катастрофа — но если зима будет длинной, этого не хватит. Соль — на дне мешочка, аккуратно завязанного. Рыба — сушёная, жёсткая. Травы — Мэри знала своё дело, но запас скромный.
Она поднялась, прошла в кладовую. Там пахло сыростью и землёй. Несколько бочек — пустые наполовину. Корзины. Старые сети, аккуратно сложенные.
«Рыба. Торговля. Люди», — мысли шли цепочкой, современной, чёткой, без истерики. Она не говорила себе: «Я из другого века». Она говорила: «Здесь так. Значит, делаем вот так».
За дверью послышались шаги. Грейс обернулась.
— Госпожа, — Мэри вошла тихо, уже одетая для работы, с закатанными рукавами. — Вы рано.
— Привычка, — ответила Грейс. — Сколько у нас людей?
— Постоянно — пятеро, — ответила Мэри. — Я, Томас, Джанет, Нейл. И ещё старая Кэтрин — она в нижнем доме, за склоном. Скот смотрит.
Грейс кивнула.
— Скот?
— Коза и две овцы, — вздохнула Мэри. — Не густо.
— Пока достаточно, — сказала Грейс. — Молоко есть — уже хорошо.
Мэри посмотрела на неё внимательнее.
— Вы… другая сегодня, — осторожно сказала она.
Грейс подняла бровь.
— А вчера какая была?
— Тихая, — подумав, сказала Мэри. — Очень тихая. Как перед грозой.
— Значит, гроза прошла, — сухо ответила Грейс. — Теперь будет дождь. Привыкайте.
Мэри не поняла, но кивнула. Она была из тех женщин, которые не задают лишних вопросов, если видят, что хозяйка знает, что делает.
— Дети ещё спят? — спросила Грейс.
— Изобел — да. А Санди… — Мэри усмехнулась. — Он уже во дворе. Палку нашёл. С Томасом что-то доказывает.
Грейс прикрыла глаза на секунду.
— Понятно, — сказала она. — Пойдём посмотрим, что он там защищает.
Во двор они вышли вместе.
Воздух был влажный, солёный, холодный. Земля под ногами пружинила от недавнего дождя. Двор был маленьким, огороженным низкой каменной стеной. За стеной — обрыв и море, сегодня серое, спокойное, будто вчера ничего не случилось.
Санди стоял с палкой наперевес, упрямо выставив подбородок. Томас Грей, высокий, жилистый мужчина лет пятидесяти, держал в руках верёвку и смотрел на мальчика с усталой улыбкой.
— Говорю тебе, — бурчал Томас, — так верёвку не держат. Выскользнет.
— Не выскользнет! — огрызнулся Санди. — Я крепко держу!
— Крепко — не значит правильно, — сказал Томас.
— А ты попробуй вырви! — Санди шагнул вперёд.
Грейс остановилась в двух шагах.
— Санди.
Он вздрогнул и обернулся.
— Ты же сказала… — начал он.
— Я сказала, что ты будешь следить, чтобы я не делала глупостей, — спокойно ответила Грейс. — А не устраивать их с утра.
Томас фыркнул и тут же сделал серьёзное лицо.
— Госпожа, я…
— Я вижу, — перебила Грейс. — И спасибо, что не дал ему упасть.
Она посмотрела на Санди.
— Зачем ты дерёшься?
— Я не дерусь! — вспыхнул он. — Я учусь!
— Чему?
Он замялся.
— Быть… сильным.
Грейс присела, чтобы их глаза были на одном уровне. Камень под коленом был холодный, но она не показала.
— Сильным — это не значит махать палкой, — сказала она. — Сильным — это значит понимать, когда махать не надо.
— А если надо? — упрямо спросил он.
— Тогда нужно знать, как, — ответила она. — И с кем.
Он смотрел на неё настороженно, как на нового противника, который ещё не показал, с какой стороны ударит.
— Томас, — сказала Грейс, не отводя взгляда от мальчика. — Он может помогать?
— Может, — ответил Томас. — Если не лезет под руки.
— Отлично, — сказала Грейс. — Санди, ты теперь помощник Томаса. Не воин. Помощник. Это сложнее.
— Почему? — подозрительно спросил он.
— Потому что помощник думает, — спокойно ответила она. — А воин только бьёт.
Санди замолчал. Это его задело.
— Я не только бью, — буркнул он.
— Докажи, — сказала Грейс и встала. — Начни с того, что отнесёшь эту верёвку туда, где она должна быть. Томас покажет.
Она развернулась и пошла к дому, чувствуя, как спина покрывается холодным потом. Она не была уверена, что сказала всё правильно. Но это было честно.
Изобел сидела на ступеньках, закутавшись в платок, который был ей велик. Она смотрела на море и тихо напевала что-то себе под нос — не песню, а обрывки мелодии, как делают дети, которым нужно заполнить тишину.
— Доброе утро, — сказала Грейс.
Изобел улыбнулась — осторожно, будто проверяя, не исчезнет ли мать от улыбки.
— Ты ушла, — сказала она без упрёка. Просто констатация.
— Я рядом, — ответила Грейс. — Я теперь буду говорить, когда ухожу. Договор?
Изобел кивнула и тут же спросила:
— А ты сегодня не упадёшь?
Грейс усмехнулась.
— Сегодня — нет. Сегодня у меня планы.
— Какие? — тут же заинтересовалась девочка.
Грейс задумалась.
— Для начала — завтрак, — сказала она. — Потом — дом. Потом — письма.
— Кому? — Изобел наклонила голову.
— Тем, кто думает, что может решать за нас, — ответила Грейс. — Иногда людям полезно напоминать, что мы ещё живы.
Изобел не всё поняла, но кивнула с серьёзным видом.
— Я помогу, — сказала она.
Грейс посмотрела на неё и впервые за всё это время улыбнулась — коротко, почти незаметно.
— Хорошо. Начнёшь с того, что поешь.
Завтрак был простым и честным: похлёбка, хлеб, молоко. Грейс ела вместе со всеми, не отделяясь. Это было важно. Она смотрела, кто как ест, кто торопится, кто бережёт. Видела усталость, но и привычку к тяжёлой жизни.
После завтрака она попросила Мэри принести все бумаги, которые были в доме.
— Все? — уточнила та.
— Все, — кивнула Грейс. — Даже те, которые вы считаете бесполезными.
Письма, старые договоры, записи о поставках, квитанции, печати. Грейс раскладывала их на столе, как карты. Некоторые имена были ей знакомы — не потому, что она их знала раньше, а потому, что такие имена повторяются в любой системе власти.
Лорды. Представители короны. Местные шерифы. Люди, которые ссылались на законы, принятые далеко, и применяли их здесь, на краю земли.
Она читала и понимала: Англия усиливает давление. Корона не любит людей, которые живут морем и не платят налоги так, как положено. Законы о торговле, о пошлинах, о «незаконных перевозках». Всё это можно было использовать — и против неё, и в её пользу.
«Значит, будем писать», — решила Грейс.
Она взяла перо. Рука дрогнула — не от страха, от непривычного веса ответственности. Она писала медленно, аккуратно, без угроз и без просьб. Она напоминала о своём имени. О своих детях. О том, что остров — не пустое место. О том, что она готова соблюдать закон — в рамках возможного.
Это была не исповедь. Это было заявление о существовании.
Санди заглянул через плечо.
— Ты что делаешь?
— Работаю, — ответила Грейс.
— Это скучно, — честно сказал он.
— Очень, — согласилась она. — Но именно из-за этого оно работает.
Он подумал.
— А мне можно скучать с тобой?
Грейс подняла взгляд.
— Можно, — сказала она. — Только тихо.
Он сел рядом, подперев подбородок руками и стал смотреть, как она пишет.
К вечеру Грейс была вымотана. Тело болело, голова гудела. Но в этом гуле была структура. Дом больше не был просто камнем и холодом. Он стал задачей.
Когда солнце начало опускаться, она снова вышла к морю — уже не одна. Изобел держала её за руку. Санди шёл чуть впереди, делая вид, что он здесь случайно.
Море было спокойным. Ветер — слабым. Скалы блестели в закатном свете.
Грейс остановилась на безопасном расстоянии и посмотрела на воду.
— Здесь красиво, — сказала Изобел.
— Да, — согласилась Грейс. — И опасно.
— Как ты, — тут же добавил Санди.
Грейс фыркнула.
— Значит, мы подходим друг другу.
Она посмотрела на детей, на дом за спиной, на море впереди — и впервые с момента падения почувствовала не страх и не растерянность.
Ответственность.

Глава 4.

Глава 4

Утро началось с ветра.
Он пришёл с моря резкий, колючий, пахнущий солью и водорослями, будто ночь что-то решила и теперь торопилась сообщить об этом всем живым. Ветер бился в стены дома, пробирался в щели, шевелил дым в очаге так, что он иногда возвращался обратно, заставляя кашлять.
Грейс проснулась раньше всех — не потому что выспалась, а потому что организм больше не позволял лежать без дела. Тело всё ещё ныло после падения, особенно рёбра и плечо, но боль была ровной, терпимой. Такой, которую можно учитывать, но не слушаться.
Она села на кровати и несколько секунд просто сидела, привыкая к ощущениям.
Изобел спала, уткнувшись лбом в подушку, одна рука всё ещё лежала поверх одеяла, будто ночью она искала кого-то рядом и не сразу нашла. Санди спал беспокойно — повернулся на другой бок, нахмурился, что-то пробормотал сквозь сон.
Грейс посмотрела на них долго.
Не с умилением — с вниманием. С тем самым вниманием, с каким она смотрела на берег перед выходом в море: где опасно, где можно идти, где скользко.
«Так», — сказала она себе. — «Начинаем день без глупостей».
Она осторожно встала, стараясь не скрипеть половицами, накинула плащ и вышла в большую комнату.
Очаг почти погас. Остались лишь тёмные угли. Грейс присела, подложила щепу, подула, как умела — не резко, не жадно. Огонь разгорелся не сразу, но всё-таки поднялся. Она улыбнулась уголком губ.
— Договорились, — пробормотала она огню. — Ты — тепло, я — дрова. Никто никого не обманывает.
В этом доме уже давно никто не разговаривал с огнём вслух. Но огонь, кажется, не возражал.
Пока пламя крепло, Грейс вышла во двор.
Небо было низким, серым. Море — спокойным, но тяжёлым, как человек, который затаил злость. Волны шли ровно, без пены, и от этого выглядели опаснее, чем во время шторма.
Томас уже был на ногах. Он возился у сарая, проверяя сети, и, увидев Грейс, выпрямился.
— Госпожа, — сказал он уважительно, без подобострастия. — Вам бы ещё лежать.
— Мне бы, — согласилась Грейс. — Но если я буду делать всё, что «мне бы», мы зиму не переживём.
Томас усмехнулся.
— Это верно.
— Что у нас с лодкой? — спросила она.
Томас сразу стал серьёзнее.
— На ходу. Не новая, но крепкая. Весло одно менять надо. И парус латать.
Грейс кивнула.
— Рыбачить можно?
— Можно, если погода не испортится.
— Значит, сегодня проверим, — сказала она. — Но не сразу. Сначала — дом.
Томас посмотрел на неё с лёгким удивлением.
— Дом?
— Дом, — повторила Грейс. — Если мы будем думать только о море, дом нас заморозит.
Он кивнул. Он был из тех людей, которые понимают, когда им говорят не ради красивых слов.
Когда Грейс вернулась в дом, Мэри уже была на ногах и ворчала у очага.
— Вы опять первая, — сказала она. — Я ещё не успела.
— Успеешь, — ответила Грейс. — Я не сбегу.
— Вы вчера говорили про тепло, — напомнила Мэри. — Я думала…
— И правильно думала, — сказала Грейс. — Сегодня начнём.
Мэри вздохнула, но в этом вздохе не было недовольства. Скорее — облегчение. Ей было спокойнее, когда хозяйка что-то решала.
Дети вышли чуть позже.
Санди появился первым, взъерошенный, с лицом, на котором читалось: «Я проснулся, но мир ещё виноват». Он остановился в дверях, посмотрел на Грейс подозрительно.
— Ты сегодня опять куда-нибудь полезешь? — спросил он.
— Да, — ответила Грейс честно. — Но не туда, куда ты думаешь.
— А куда я думаю? — насторожился он.
— К скалам, — сказала она.
Санди скривился.
— Тогда не лезь.
— Я и не собиралась, — сказала Грейс. — Сегодня у меня планы менее зрелищные.
Изобел вышла тихо, прижимая к себе платок.
— Ты уйдёшь? — спросила она сразу.
Грейс опустилась перед ней на корточки.
— Нет, — сказала она. — Сегодня я здесь. И завтра тоже.
Изобел кивнула и, поколебавшись, обняла её за шею. Коротко, неловко, но искренне. Грейс замерла на секунду, потом осторожно обняла в ответ.
Санди отвернулся, делая вид, что ему срочно нужно посмотреть в окно.
Завтрак прошёл без суеты. Похлёбка, хлеб, молоко. Грейс ела вместе со всеми, задавая простые вопросы и слушая ответы.
— Мэри, — сказала она. — Кто раньше чинил дом?
— Мой муж, — ответила Мэри. — Пока был жив. Потом… как могли.
— Он был плотником?
— Нет, — Мэри пожала плечами. — Просто умел.
Грейс кивнула.
— Значит, будем учиться.
Джанет хмыкнула.
— Я молоток держать умею.
— Отлично, — сказала Грейс. — Значит, ты будешь учить меня.
— Госпожа… — начала Мэри.
— Без «госпожа», — перебила Грейс. — Когда я с молотком, я не госпожа, я ученик.
Это вызвало короткую паузу, а потом — смех. Негромкий, осторожный, но живой.
После завтрака Грейс начала обход дома уже не как наблюдатель, а как человек с планом.
Она проверяла стены, щели, крышу. Попросила Томаса показать чердак. Там было холодно и темно, пахло пылью и старым деревом. Она увидела, где уходит тепло, где крыша «дышит».
— Здесь, — сказала она, указывая. — Если забьём мхом и тканью, будет теплее.
— Мох есть, — кивнул Томас. — За склоном.
— Тогда соберём, — сказала Грейс. — Сегодня.
Санди тут же встрепенулся.
— Я тоже пойду!
— Ты пойдёшь, — согласилась Грейс. — Но будешь делать то, что скажут.
— Я умею, — сказал он с вызовом.
— Вот и покажешь, — ответила она спокойно.
Изобел осталась с Мэри, помогая разбирать сундук с одеждой. Грейс видела, как девочка старается — аккуратно складывает, выравнивает. Ей дали задачу, и она держалась за неё, как за якорь.
К полудню дом наполнился движением.
Мох сушили у очага. Тряпьё резали на полосы. Джанет учила Грейс держать молоток так, чтобы не отбить пальцы.
— Не так, — говорила она. — Рука должна быть продолжением инструмента. Не дергай.
— Я запомню, — отвечала Грейс, и это было не вежливостью.
Санди таскал мох, стараясь не показать, что ему тяжело. Он делал вид, что это всё легко, но Грейс видела, как он иногда останавливается, переводя дыхание.
— Отдохни, — сказала она.
— Я не устал!
— Я не спрашивала, — спокойно ответила Грейс. — Я сказала.
Он надулся, но сел.
Изобел подошла и протянула ему кружку с водой.
— Пей, — сказала она тихо.
Он взял, буркнув «спасибо», и Грейс отметила это с внутренним одобрением.
Работа шла медленно, но к вечеру в доме стало ощутимо теплее. Не жарко — просто меньше сквозило.
— Уже лучше, — сказала Мэри, удивлённо оглядываясь.
— Это только начало, — ответила Грейс. — Но начало — важное.
Когда солнце стало клониться к закату, Грейс наконец позволила себе сесть. Руки гудели, спина ныла, но внутри было чувство сделанного дела.
— Завтра, — сказала она вслух, — займёмся запасами и лодкой.
— Лодкой? — оживился Санди.
— Лодкой, — кивнула Грейс. — Но только если будешь слушать.
— Я буду! — тут же сказал он.
Изобел посмотрела на неё вопросительно.
— А я?
Грейс улыбнулась.
— А ты будешь следить, чтобы мы все ели вовремя, — сказала она. — Это очень важная работа.
Изобел расправила плечи.
Вечером, когда дети уже готовились ко сну, Грейс снова вернулась к письмам.
Она знала: бытовые улучшения — это только половина дела. Вторая половина — мир за пределами острова. Законы. Люди. Имена.
Она перечитала старые бумаги и нашла то, что искала: упоминание о новом сборе пошлин, введённом по приказу короны. Закон был свежий, ещё плохо соблюдаемый, но опасный. Он давал повод вмешиваться в торговлю.
— Значит, нужно опередить, — пробормотала Грейс.
Она взяла чистый лист и начала писать. Не просьбу. Уведомление. О том, что на острове есть хозяйка. Что она намерена вести дела открыто. Что любые попытки давления будут восприняты как нарушение порядка.
Это было рискованно. Но молчание было рискованнее.
Когда она закончила, в комнате стало совсем тихо. Только треск огня и дыхание спящих детей.
Грейс отложила перо и посмотрела на кожаный футляр с печатью, лежащий в сундуке.
Она не доставала его. Не сегодня.
Сначала — дом. Дети. Люди.
А договор подождёт.
Она погасила лишний огонь, легла и закрыла глаза.
Ветер за стенами не утихал. Море жило своей жизнью. Но внутри дома было чуть теплее, чем вчера. И это было достаточно, чтобы сделать следующий шаг.