Громче, чем слова

Глава 1. Аккорды на рассвете

Среда, 07:45

Июнь ворвался в город не постепенно, как воспитанный гость, а с разбега, пинком распахнув дверь. В понедельник ещё было прохладно, моросил дождь, и люди ходили в куртках, а во вторник термометры показали +28, и весь город разом натянул шорты, сандалии и тёмные очки, как будто, так и было.

Андрей проснулся от того, что кто-то кинул маленький камешек в его окно.

Тук. Тук. Тук.

Он не открыл глаз, но уголки губ дрогнули в улыбке. Этот позывной он знал с детства, его никто не утверждал, но работал безотказно уже лет пятнадцать.

Тук.

— Вставай, динозавр! — раздалось с улицы. — Ты обещал помочь с аранжировкой!

Андрей зевнул, потянулся так, что хрустнули позвонки, и сел на кровати. На щеке отпечаталась полоска от подушки, и он чувствовал себя именно так, как и должен чувствовать себя человек, который лёг в четыре утра, потому что сочинял новый рифф.

— Иду! — крикнул он с кровати в окно, даже не открывая его. Знал, что услышит.

А потом выглянул через занавеску. Ксения стояла во дворе у забора, разделявшего их участки. На ней была длинная льняная рубашка навыпуск, волосы влажные, видимо после душа, были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались непослушные пряди. На плече у нее висела акустическая гитара, старая, поцарапанная — её верный спутник.

Ксения что-то напевала, перебирая струны, и улыбалась ему снизу вверх. Эта улыбка заставляла его сердце делать кульбит. Каждый раз. Вот уже шесть лет.

— Ты спишь до обеда, — сказала она, когда он приоткрыл окно. — У нас репетиция через час, а ты ещё даже кофе не пил.

— Я пил, — соврал Андрей. — Во сне.

— Это не считается.

Он усмехнулся и потёр глаза. Потом заметил, что на нём только боксеры, и быстро отодвинулся от окна, чтобы она не увидела. Ксения, конечно, видела его и в худшем виде, ведь они знали друг друга с трёх лет. Она была рядом, когда он сломал руку в пятом классе, и когда у него была ветрянка, и когда он плакал над умершим хомяком. Но сейчас, в двадцать лет, почему-то стесняться стало легче. Или тяжелее. Он не мог понять.

— Я через пятнадцать минут буду готов! — крикнул он из-за шторы.

— Не опаздывай, друг! — Ксения махнула рукой и отошла к своему крыльцу, продолжая напевать.

Андрей выдохнул и прислонился лбом к стене.

«Друг». Когда-то это слово грело его лучше, чем ватное одеяло зимой. Теперь же это слово отдавало чем-то горько-сладким. Потому что дружить в десять легко: дергать за косички, качаться на качелях и есть мороженое. А вот дружить в двадцать, когда хочется обнимать и целовать уже сложнее.

Он быстро принял душ, натянул шорты, любимую футболку с принтом Royal Blood, которая уже выцвела после сотни стирок, но была мягкой, как вторая кожа. Кеды нашлись под кроватью. Гитара, стоявшая в углу в открытом чехле, ждала.

На кухне отец уже жарил яичницу. Евгений Петрович — высокий, с сединой в бороде и вечно масляными руками, владелец небольшого автомагазина «Автодок» в промзоне. Он пах бензином и одеколоном, и это был самый родной запах в мире.

— О, соня проснулся, — сказал он, не оборачиваясь. — Ксюша приходила?

— Как всегда, — Андрей взял с тарелки кусок хлеба и сунул в рот.

— Хорошая девчонка. — Отец хитро прищурился, переворачивая яичницу лопаткой. — Вы бы уже давно...

— Пап, — перебил Андрей. — Мы просто друзья.

— Ага. Просто друзья, которые друг на друга смотрят как коты на сметану. И как собаки на колбасу. И как...

— Пап!

— Молчу, молчу. — Евгений Петрович поднял руки вверх, но улыбка не сходила с его лица. — Только ты помни: слова надо говорить. А то будешь потом как я — тридцать лет с матерью прожил, а признался только на серебряной свадьбе.

— Вы с мамой любите друг друга. Я вижу. Кстати, где она? Опять на смене?

— Ага. И да, любим. Но сколько нервов потрепали, пока дошли до этого. — Он поставил сковородку на стол. — Ешь. И не опаздывай на репетицию. Я слышал, вы новую песню готовите?

— Откуда? — удивился Андрей.

— Ксюша маме рассказала, мама мне.

Андрей вздохнул и сел за стол. Яичница была идеальной — с жидким желтком, как он любил. Рядом лежали два ломтика чёрного хлеба и солёный огурец. Простой завтрак, который пах домом.

— Пап, — сказал он, жуя. — А ты когда понял, что любишь маму?

Отец поднял бровь. Редко Андрей задавал такие вопросы.

— Когда увидел, как она смеётся. Не так, как все — вежливо, а в голос, запрокидывая голову. И понял, что хочу слышать этот смех каждый день. Даже если она будет смеяться надо мной.

— А если она не ответила бы?

— А я и не спрашивал поначалу. Боялся. Но потом понял: лучше услышать «нет» сразу, чем всю жизнь мучиться «а что, если».

Андрей допил кофе и встал.

— Спасибо, пап.

— За яичницу?

— За всё.

Он взял гитару, чёрную «ямаху», которую перекрашивал сам в матовый цвет и вышел в летний день. Солнце уже поднялось высоко, пахло нагретым асфальтом и где-то за домами стрекотал газонокосилкой сосед дядя Вася.

Ксения уже ждала у калитки.

— Пойдём, Сергей уже звонил, они на месте. Сказал, если мы опоздаем, они начнут без нас и запишут свои партии поверх наших голосов.

— Он блефует.

— Я бы не рисковала. У него сегодня плохое настроение, машина сломалась.

— Опять?

— Опять. Он сказал, что готов проклясть тот день, когда купил этот «Опель».

— Серёга сегодня на вайбах Шурика? — хохотнул Андрей.

Они шли по улице медленно, потому что жара не располагала к спешке. Их разделяло меньше полушага, и руки иногда почти касались, но каждый делал вид, что не замечает этого.

— Слушай, — сказала Ксения, — я вчера написала новый куплет для «Фонарей». Тот переход, который тебе не нравился, я переделала.

— Дай посмотрю.

Она достала телефон и открыла заметки. Андрей взял его и пальцы на секунду накрыли её — случайно или нет, он не понял. Ксения не отдёрнула руку. Они замерли на миг, а потом она плавно убрала руку и поправила волосы.