Химия или физика?

Пролог

Дождь хлестал по высоким окнам кабинета, за которыми уже давно погасли огни города. Внутри было душно и наэлектризовано, как в зверинце перед бурей. Я чувствовала, как каждая порция воздуха, которую я вдыхала, обжигает легкие. Не от нехватки кислорода, а от ярости. От той чистой, концентрированной, животной ярости, которая заставляет пальцы сжиматься в кулаки, а в висках стучать молоточками.
Он стоял напротив меня, за своим массивным, полированным до блеска столом — мой личный ледниковый период в дорогом костюме. Арсений Эдуардович Степнов. Директор. Царь и бог в этих стенах, пахнущих старыми книгами, строгими правилами и его непробиваемым самомнением.
— Вы совершенно необъективны, Вероника Сергеевна! — его голос не повышался. Он никогда не повышал голос. Он просто начинал говорить тише, и от этого каждое слово обретало вес свинцовой плиты, падающей тебе на голову. — Вы позволяете эмоциям затмевать здравый смысл. Ваш сын…
— Не смейте говорить о моем сыне! — я выпалила это, и мой голос, хриплый от крика, прозвучал грубо и уродливо на фоне его выверенного баритона. — Вы не имеете ни малейшего права судить его! Вы вообще кого-нибудь судите, кроме как по вашим дурацким параграфам и уставам? Или у вас вместо сердца свод правил?
Мы спорили уже Бог знает сколько времени. С тех пор, как я ворвалась сюда, сметая с порога его секретаршу, получив от Артема сбивчивое сообщение о том, что его друг, тот самый тихий мальчик Сережа, которого травили одноклассники, написал заявление об уходе из лицея. По настоянию Арсения Эдуардовича. Моего Арсения. Человека, с которым всего неделю назад мы завтракали вдвоем в этой же самой комнате, когда все было тихо, и он целовал мои пальцы, покрытые краской от вчерашней работы с образцами, и говорил, что я свожу его с ума.
А теперь он был снова директором. Железным и непреклонным.
— Сережа Гусев не соответствует уровню академической нагрузки лицея, — произнес он мертвым, казенным тоном, от которого меня передернуло. — Его успеваемость падает, он демонстрирует признаки социальной дезадаптации, что негативно влияет на общую атмосферу в коллективе. Я предложил его родителям рассмотреть вариант перевода в другое учебное заведение, более подходящее под его… потребности.
— Вы что, совсем рехнулись? — я закричала, не в силах сдержаться. Я чувствовала, как по моей спине бегут мурашки, а щеки пылают огнем. — Его травили! Травили ваши золотые мальчики, отпрыски лучших семей города! А он, потому что не такой наглый и самодовольный, как они, должен уйти? Это что за позиция? Убирать жертву, чтобы палачам было комфортнее? Вы не педагог, вы… вы тюремный надзиратель!
Он поморщился, как будто я произнесла нечто неприличное.

— Ваши метафоры излишне драматичны и неуместны. В лицее проводится расследование инцидента. Но факт остается фактом: Гусев не справляется. Его присутствие здесь не принесет ему пользы. Я действую в интересах ребенка.
— В интересах ребенка? — я фыркнула так громко, что это прозвучало почти как плевок. Я подошла к его столу вплотную, упираясь руками в холодный, отполированный дуб. — Вы действуете в интересах своей безупречной статистики, Арсений Эдуардович! В интересах рейтингов и показателей! Чтобы ничто не портило картину вашего идеального, вылизанного мирка! Вы готовы вышвырнуть мальчика, сломать ему жизнь, лишь бы только не трогать тех, чьи папы жертвуют деньги на новые лаборатории!
Я видела, как сжались его челюсти. Едва заметное движение. Единственная щель в его броне. Я знала, что попала в цель. Знала, что ненавижу его в этот момент. Ненавидела за этот холод, за эту непробиваемую уверенность в собственной правоте, за эту готовность принести в жертву слабого ради абстрактного «общего блага».
— Вы переходите все границы, Вероника Сергеевна, — его голос стал тише, опаснее. Он отодвинулся от стола и поднялся во весь свой рост. Он был высоким, и сейчас его фигура казалась мне не просто внушительной, а угрожающей. Он нависал надо мной, используя свой рост как психологическое оружие. Но я не отступила ни на шаг.

— Какие границы? — я бросила ему в лицо. — Границы вашего комфорта? Вашего спокойствия? Вы знаете, что я о вас думаю? Я думаю, что вы трус. Самый настоящий трус. Вы прячетесь за своими директивами и приказами, потому что боитесь настоящих чувств, боитесь настоящих проблем, боитесь живой жизни, которая всегда грязная, шумная и не укладывается в ваши дурацкие рамки!
Я задыхалась. Слезы злости и бессилия подступали к горлу, но я не позволила им прорваться. Я не собиралась плакать перед ним. Ни за что.
Он молчал. Стоял и смотрел на меня. Его серые глаза, обычно такие ясные и холодные, словно потемнели, наполнились каким-то странным, бурлящим внутренним светом. В них было нечто неуловимое — не гнев, не раздражение. Что-то другое. Что-то опасное.
— Вы закончили? — наконец, произнес он. Его голос был тихим, почти шепотом, но он резал слух, как лезвие.
— Нет, не закончила! — выдохнула я, чувствуя, как трясутся колени. От ярости. От нервного истощения. От этой невыносимой близости, которая вдруг стала ощущаться между нами, как натянутая струна, готовая лопнуть. — Я еще много чего могу сказать. Вы… вы…
Я не успела договорить. Он двинулся. Не быстро, а с какой-то хищной, неотвратимой медлительностью. Он обошел стол и оказался передо мной. Так близко, что я почувствовала запах его одеколона — холодный, древесный, с горьковатой ноткой. Так близко, что увидела крошечную родинку у него на виске и мельчайшие морщинки у глаз. Так близко, что наша ссора, наш спор, все слова вдруг потеряли всякий смысл, растворились в этом сгустившемся между нами пространстве.
Я попятилась, наткнулась на спинку кожаного кресла для посетителей и замерла. Сердце колотилось где-то в горле, бешено, иррационально.
Он не сказал больше ни слова. Он просто посмотрел на меня. Взглядом, в котором было все: и ярость, которую я в нем разбудила, и раздражение, и какое-то дикое, неконтролируемое желание, и та самая боль, которую он всегда так тщательно скрывал ото всех, и о которой я догадывалась лишь в самые редкие, сокровенные моменты.
А потом он наклонился. И впился в мои губы поцелуем.
Это не был нежный, вопрошающий поцелуй. Это была атака. Захват. Наказание и притязание одновременно. Его губы были твердыми, требовательными, почти грубыми. В этом поцелуе не было ни капли той утонченной сдержанности, которую он демонстрировал миру. Это была плоть и кровь. Голая, первобытная страсть, вырвавшаяся на свободу сквозь все те барьеры и правила, которые он сам же и выстроил.
И самое ужасное, самое невероятное было то, что я ответила ему.
Мое тело, еще секунду назад напряженное в яростном протесте, вдруг обмякло. Кулаки разжались. Голова пошла кругом. Я забыла, зачем мы спорили. Забыла про Сережу, про лицей, про все на свете. Весь мир сузился до этого момента, до вкуса его губ, до влажного тепла его рта, до руки, которая вдруг обвила мою талию и прижала меня к нему с такой силой, что у меня перехватило дыхание.
Это длилось вечность. Или всего мгновение. Я не знаю. Я не могла думать. Я могла только чувствовать. Чувствовать, как рушится что-то между нами, ломается, сгорая в этом внезапном, испепеляющем пламени.
Он оторвался так же внезапно, как и начал. Мы стояли, тяжело дыша, всего в сантиметрах друг от друга. Его глаза были по-прежнему темными, непроницаемыми. На моих губах горело его прикосновение.
И в оглушительной тишине кабинета, под стук дождя по стеклу, прозвучал его срыв.

Глава 1

Знаете иногда в редкие тихие вечера, когда Артем у себя в комнате делает уроки или смотрит какой-нибудь дурацкий боевик, а я остаюсь одна в гостиной с чашкой чая, я ловлю себя на мысли, что пытаюсь мысленно нарисовать портрет самой себя. Не в зеркале — там я вижу только то, что хочу видеть: вовремя подкрашенные корни, увлажненную кожу, удачный макияж. Нет, я пытаюсь нарисовать внутренний портрет. Вероника Крылова. Кто я?

И каждый раз этот портрет получается слоеным, как пирог. Самый нижний, глубинный слой — это девочка из спального района, которая обожала запах гуаши и акварели в школьном классе ИЗО. Которая могла часами сидеть над листом бумаги, выводя причудливые узоры и выстраивая в них свой, понятный только ей одной мир. Мир, где все было гармонично, все цвета сочетались, а линии были плавными и не ломались о суровую реальность коммунальной квартиры, вечно занятой туалет и вечно пьяного дядю Васю с нижнего этажа.
Тот мир был моим спасением. Пока родители выясняли отношения на кухне, я уходила в свои скетчи. Рисовала интерьеры. Прекрасные, светлые комнаты с высокими потолками и огромными окнами, в которые лился солнечный свет. Комнаты, где не было места ссорам, крикам и запаху дешевого портвейна. Я тогда и слова-то такого не знала — «дизайнер». Для меня это было просто волшебство. Создание иного, лучшего пространства.
Потом слой посерьезнее. Юность. Академия художеств. Первая, настоящая, всепоглощающая любовь к тому самому фотографу с глазами цвета питерского неба. Его звали Алексей. Он говорил о искусстве так, что у меня перехватывало дыхание. Он научил меня видеть красоту в трещинах на асфальте, в ржавых гаражах, в старых, облупленных подъездах. Он говорил, что главное — это свет и тень, и что настоящая красота всегда где-то на стыке упадка и надежды. Я влюбилась в его философию, в его богемную небрежность, в его уверенность в том, что мы, творцы, выше быта и условностей.
Это было прекрасное, пьянящее, безумное время. Мы скитались по городу, пили дешевое вино из пластиковых стаканчиков на крышах, спорили до хрипоты о Малевиче и Шагале, и я искренне верила, что это и есть настоящая жизнь. Жизнь ради искусства, ради чувств, ради свободы.
А потом случился Артем.
Это был не просто еще один слой. Это было землетрясение, которое перепахало всю мою личность до основания и заставило заново собирать себя по кусочкам. Уход Алексея был болезненным, но, оглядываясь назад, я понимаю, что это было неизбежно. Он был художником, творцом, летающим в эмпиреях. А мне предстояло спуститься на землю. Очень жестко и очень быстро.
Помню тот момент, когда я принесла его, такого крошечного, краснощекого и орущего, из роддома в нашу однушку, которую мы снимали с Алексеем. И поняла, что он ушел навсегда, оставив на столе прощальную записку и пачку пеленок. И я осталась одна. С ребенком на руках, с грудью, распирающей от молока, и с абсолютно пустой, белой, зияющей пустотой внутри вместо будущего.
Вот тогда и родилась та самая Вероника Крылова, которую все знают сейчас. Не сразу, конечно. Сначала были месяцы паники, слез, отчаяния и мыслей о том, чтобы просто лечь и умереть. Но потом включается какой-то древний, животный материнский инстинкт. Ты понимаешь, что ты теперь не одна. Что от твоих решений, от твоего душевного состояния зависит жизнь совершенно беззащитного существа. И ты перестаешь себя жалеть. Просто потому, что на это нет времени.
Я начала работать. Вернее, работать я не прекращала никогда — брала какие-то жалкие заказы на логотипы, рисовала портреты по фото, расписывала стены в кафе. Но теперь это была не творческая самореализация, а борьба за выживание. Я делала все, что приносило хоть какие-то деньги. Пока Артем спал, я рисовала. Пока он бодрствовал и требовал внимания, я носила его в слинге на себе и пыталась творить одной рукой.
Было невыносимо тяжело. Физически. Постоянная усталость, недосып, вечный страх не сдать работу в срок и остаться без денег на смесь или памперсы. Но именно в этой адской мясорубке и родилась моя сила. Та самая, которую все теперь видят — уверенная в себе, целеустремленная, немного циничная бизнес-леди.
Я поняла, что мое творчество, моя страсть к дизайну — это не просто хобби. Это мой единственный инструмент, моя лопата, которой я могу выкопать для нас с сыном достойное будущее. И я начала копать. Без отдыха, без сомнений, без оглядки на прошлое.
Мой первый большой заказ на дизайн интерьера я получила, когда Артему было около трех лет. Это была квартира жены какого-то чиновника. Она была ужасно капризной и придирчивой. Я выслушала от нее тонну унизительных комментариев, мне пришлось десятки раз переделывать проект, ползать по складам и рынкам в поисках нужных материалов, уговаривать и подкупать рабочих. Я почти не видела сына тот месяц. Он оставался с соседкой-пенсионеркой, которую я кормила обещаниями и пирогами.
Но я сделала эту работу. И квартира получилась прекрасной. Та женщина, к удивлению, осталась довольна и порекомендовала меня своим подругам. Так пошла первая волна. Потом вторая. Потом я накопила на свой первый офис. Вернее, на студию — одну комнату в бизнес-центре, где я была и директором, и главным дизайнером, и менеджером, и уборщицей.
Артем рос в этой студии. Его манеж стоял в углу, заваленный каталогами и образцами тканей. Его первое слово было не «мама», а «свет» — видимо, он постоянно слышал, как я говорю с клиентами о светодиодах и точечных светильниках. Он ползал по полу среди кусочков ламината и ковролина, а я в это время пыталась убедить какого-нибудь олигарха, что красный бархат в гостиной — это уже давно не модно.
Иногда мне кажется, что именно это детство и сделало его таким, какой он есть — самостоятельным, не боящимся мира и немного насмешливым. Он с пеленок видел, как его мать не падает духом, а борется. Как она может и плакать от усталости в туалете, но выйти к клиенту с сияющей улыбкой и уверенностью в голосе. Он видел цену денег и цену успеха. И я надеюсь, что это был хороший урок.
Сейчас все иначе. У меня успешная студия, своя команда талантливых ребят, солидные клиенты. Я могу позволить себе красиво жить. Я люблю хорошую косметику, дорогое белье, качественный алкоголь. Я ценю комфорт и красоту вокруг себя. Мой дом — это мое личное пространство, мой кокон, который я выстраивала годами, вкладывая в каждый уголок душу. Здесь все мое: выдержанный стиль лофт с элементами ар-деко, любимый диван, на котором можно утонуть, огромная библиотека с книгами по искусству, коллекция ароматических свечей и хорошего вина.
Я научилась балансировать. Да, я много работаю. Но я научилась делегировать полномочия, доверять своей команде и выкраивать время для себя. Для йоги по утрам. Для массажа раз в неделю. Для встреч с подругами, с которыми мы можем до полуночи говорить обо всем на свете за бокалом Просекко.
И конечно, для Артема. С ним сейчас сложно. Подростковый возраст — это как будто тебя переселили в одну квартиру с непредсказуемым и очень колючим существом. Сегодня он может прижать ко мне свою уже почти взрослую голову и спросить совет, как настоящий мужчина. А завтра — хлопнуть дверью и огрызнуться на безобидное замечание. Я знаю, что это нормально. Я знаю, что он ищет себя, бунтует против правил, пробует границы на прочность. В том числе и мои.
Но в глубине души он — тот самый мальчик, который в пять лет подарил мне на день рождения рисунок, где мы с ним стоим под радугой рядом с нашим домом. И который написал корявыми буквами: «МАМА САМАЯ СИЛНАЯ».
Я не самая сильная. Я просто другая. Я прошла путь от испуганной девочки, которая пряталась от ссор в своих рисунках, до уверенной женщины, которая сама рисует свою реальность. Я научилась быть гибкой, как ива, но с крепким стальным стержнем внутри. Я могу носить платья от кутюр и на каблуках вести переговоры с инвесторами, а потом приезжать домой, скидывать эти каблуки и есть мороженое прямо из банки на кухне со своим сыном-бунтарем.
Я не идеальная мать. Я слишком много работаю. Я иногда срываюсь. Я могу накричать на Артема, а потом жалеть об этом всю ночь. Я не всегда понимаю его увлечения его музыку, его странных друзей и его нежелание жить по правилам. Но я люблю его безусловной любовью. Любовью, которая прошла через голодные студенческие годы, через бессонные ночи, через страхи и сомнения.
И если спросить меня сейчас, кто я, я отвечу так. Я — Вероника Крылова. Дизайнер. Бизнес-леди. Хозяйка своей жизни. И прежде всего — мама своего Артема. И все эти слои — и тот испуганный ребенок, и та восторженная студентка, и та отчаявшаяся молодая мать, и та уверенная в себе женщина — это все я. Цельная, живая, настоящая. Со своими трещинками и шрамами, но именно поэтому и интересная.
И моя жизнь — это самый главный и самый удачный мой проект. Со всеми его перепланировками, сложными заказчиками и непредсказуемыми результатами. Но я люблю его. Каждый его слой.

Глава 2

Мой обычный рабочий день похож на попытку дирижировать оркестром, в котором половина музыкантов — сумасшедшие гении, а вторая половина — капризные дети, причем все они одновременно решили сыграть в разных тональностях и на разных скоростях. С десяти утра у меня была уже вторая встреча, и я чувствовала, как медленно, но верно превращаюсь в тот самый смайлик с дымящейся головой.

Клиенты — это отдельный вид искусства. Нет, правда. Вот прямо сейчас передо мной сидела Дарина Олеговна, жена владельца сети автозаправок, и с непоколебимой уверенностью человека, никогда не работавшего с цветом, доказывала мне, что перламутрово-розовый — это идеальный оттенок для кабинета ее мужа.

— Ну вы же понимаете, Вероника, — томно тянула она, разглядывая свои идеальные ногти с матовым покрытием, — он должен чувствовать себя… как бы это сказать… мощно. Но с ноткой элегантности. Как Джеймс Бонд. Только с бензином.

Я сжала зубы в подобии улыбки и отпила глоток холодного кофе, который уже успел стать теплым и противным.

— Дарина Олеговна, Джеймс Бонд, насколько я помню, предпочитал более сдержанные тона. Серый, графит, темное дерево. Перламутрово-розовый — он больше для будуара, согласитесь. Мы можем обыграть мощь через материалы — натуральная кожа, матовый металл, темный дуб.

Она надула губы, явно оскорбленная в своих лучших чувствах.

— Но я уже представила себе этот розовый! Он такой… статусный!

В голове у меня пронеслась картинка: суровый мужик с лицами автозаправок, заходя в кабинет цвета рафинада, медленно пятится назад с криком «Где я?». Я сдержала смешок, который грози перерасти в истерику. Усталость давала о себе знать. Вчерашний аврал с подбором коллекции плитки для того самого лофта затянулся далеко за полночь.

Мой телефон, лежащий на столе, вибрировал каждые пять минут. Мессенджеры взрывались сообщениями от прораба со стройки, ассистентки с вопросами по счетам и, конечно, от Артема. Короткие, лаконичные сообщения: «Мам, скинь на обед». «Мам, а можно после школы к Лехе?» «Мам, ты не помнишь, я чистую футболку в шкаф клал или в стирку?»

Каждое такое сообщение выдергивало меня из мира перламутрово-розовых грез обратно в реальность. В реальность, где я была не только креативным директором, но и мамой-одиночкой, которая должна помнить про чистые носки и деньги на обед.

Я уже почти продавила Дарине Олеговне вариант с темным дубом и медными акцентами, как в кабинет постучали и, не дожидаясь ответа, заглянула моя ассистентка, Катя. Ее лицо было бледным, а в глазах читалась паника, которую она тщетно пыталась скрыть.

— Вероника Сергеевна, вас к телефону. Срочно. Из лицея «Альфа».

Ледяная игла пронзила меня где-то под ложечкой. Все те «срочные» звонки из школы, что были до этого, заканчивались либо ссадинами у Артема, либо разбитым стеклом, либо вызовом к классной руководительнице для профилактической беседы о его «неудержимой энергии». Но звонок прямо на рабочий номер, да еще с таким выражением лица у Кати…

— Извините, Дарина Олеговна, чрезвычайная ситуация, — я поднялась, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Катя, покажите, пожалуйста, Дарине Олеговне наши альбомы с образцами кожи и металлов.

Я вышла в коридор, сердце бешено колотилось. Катя, выйдя за мной, прошептала:

— Там женщина, представилась секретарем директора. Говорит, нужно срочно приехать. С Артемом что-то случилось.

Я взяла трубку у своего рабочего стола. Голос в трубке был холодным, вежливым и безличным.

— Вероника Сергеевна? Говорит секретарь директора лицея «Альфа» Елена Викторовна. Вам необходимо прибыть в школу в течение часа. Произошел инцидент с участием вашего сына.

— Что случилось? Он жив? Здоров? — выпалила я, сжимая трубку так, что пальцы побелели. — С физическим состоянием все в порядке. Инцидент носит дисциплинарный характер. Но он серьезный. Вам лучше приехать. Арсений Эдуардович будет вас ждать в своем кабинете.

Арсений Эдуардович. Тот самый директор. Железный человек. До этого дня наши пути не пересекались. Обо всех проблемах Артема я решала с его классной руководительницей, милой и слегка задерганной женщиной.

— Я выезжаю, — коротко бросила я и положила трубку.

Мир сузился до точки. Перламутрово-розовый кабинет, Дарина Олеговна, незаконченные проекты — все это ушло куда-то на десятый план. Остался только липкий, холодный страх и жгучее желание узнать, что же на этот раз натворил мой сорванец.

Я наскоро отменила все встречи, бросила Кате пару указаний и выскочила на улицу, ловя такси. По дороге лихорадочно пыталась дозвониться Артему. Снова и снова. Безответно. Это было хуже всего. Эта тишина.

Лицей «Альфа» встретил меня безмолвным величием. Высокие потолки, портреты ученых на стенах, идеально натертый пол, в котором отражались торжественные люстры. Здесь всегда было тихо, как в музее. И сегодня эта тишина давила на виски.

Секретарь, строгая женщина в строгом костюме, проводила меня взглядом, полным немого укора, до массивной дубовой двери с табличкой «Директор. Арсений Эдуардович Степнов». Я глубоко вдохнула, собираясь с мыслями. Я была готова драться. Готова отстаивать своего мальчика перед кем угодно. Даже перед самим воплощением школьной системы.

Я вошла без стука.

Кабинет был таким, каким я его и представляла: просторным, строгим, выдержанным в темных тонах. Пахло старыми книгами, дорогим деревом и… чем-то еще. Тревогой.

Глава 3

За столом сидел он. Арсений Эдуардович Степнов. Впервые я видела его не мельком на школьных линейках, а вблизи. Он был моложе, чем я ожидала. Лет сорока. С жесткими, четко очерченными чертами лица, прямым носом и упрямым подбородком. Волосы темные, с проседью на висках, аккуратно зачесаны назад. Но главное — глаза. Серые, холодные, оценивающие. Они поднялись на меня, когда я вошла, и в них не было ни капли тепла или приветствия. Только чистая, незамутненная концентрация.

И в углу кабинета, на стуле, сидели они. Двое. Мой Артем, с разбитой губой, испачканной рубашкой и вызывающим, яростным взглядом. И напротив него — хрупкая девочка с бледным, заплаканным лицом и большими, полными слез глазами. Она сидела, сгорбившись, и не смотрела ни на кого. Это была его дочь. София. Я узнала ее — тихая, умная девочка, про которую Артем иногда говорил с непонятным ему самому раздражением: «Ну она же идеальная, мам. Отличница, паинька. С ней же поговорить не о чем».

— Вероника Сергеевна, — голос директора был ровным, низким, без эмоций. Он не предложил мне сесть. — Спасибо, что нашли время.

— Что произошло? — спросила я, опускаясь на стул рядом с Артемом, не отрывая от него взгляда. — Артем, что случилось? Ты подрался?

— Он не дрался, — холодно ответил за него Степнов. — Он совершил акт вандализма. И публично оскорбил мою дочь.

Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. — Что? — это было все, что я смогла выжать из себя.

— После уроков, в коридоре, ваш сын намеренно испортил личные вещи Софии — портфель и учебники. А когда она сделала ему замечание, он… — директор на мгновение замолчал, и я впервые увидела, как в его глазах вспыхивает нечто живое — гнев. — Он позволил себе ряд крайне оскорбительных и нецензурных высказываний в ее адрес. При свидетелях.

Я обернулась к Артему. Он смотрел в пол, его скулы были напряжены. Щеки горели румянцем стыда или ярости. — Это правда? — прошептала я.

Он молчал.

— Артем! — голос мой дрогнул.

— Она сама виновата! — вдруг выкрикнул он, поднимая на меня взгляд, полый отчаяния и злобы. — Она и ее друзья! Они… они травили Серегу Гусева! Смеялись над ним! А она… эта паинька твоя… — он яростно ткнул пальцем в сторону Софии, — она просто молча стояла и смотрела! А потом еще и учебник ему отдала, который он обронил, как будто он прокаженный! Я видел! А ты мне не веришь! Никто никогда не верит!

София всхлипнула и опустила голову еще ниже. Плечи ее мелко задрожали.

Арсений Эдуардович медленно поднялся из-за стола. Он был действительно высоким. Его фигура заслонила свет от окна. — Даже если то, что вы говорите, правда — а это еще предстоит проверить — это не дает вам права портить чужие вещи и употреблять ненормативную лексику в адрес одноклассницы. В этом лицее есть правила. И есть допустимые рамки поведения.

Его тон был убийственно спокойным. В нем не было ни крика, ни надрыва. Только непоколебимая уверенность в своей правоте. И это бесило меня больше всего.

— Подождите, — я встала, чтобы быть с ним наравне. — Вы сейчас серьезно говорите о правилах, когда ваша дочь, по словам моего сына, участвовала в травле другого ребенка? Или, как минимум, ее молчаливо поощряла?

Его глаза сузились. В кабинете повисло напряженное молчание.

— Обвинения моего ребенка в чем-либо также требуют доказательств, Вероника Сергеевна. На данный же момент факт противоправных действий вашего сына налицо. И он не отрицает этого.

Я посмотрела на Артема. Он снова уставился в пол, сжав кулаки. Он не отрицал. Значит, было. И слова, и, возможно, порча вещей. Сердце мое упало. Я всегда знала, что его бунтарский дух и обостренное чувство справедливости могут однажды привести к беде. Но чтобы такое…

— Что вы предлагаете? — спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал твердо. Внутри все превратилось в один сплошной сжатый комок нервов.

— Я предлагаю начать с самого простого, — сказал Степнов. — Ваш сын приносит моей дочери публичные извинения. В присутствии того же самого круга свидетелей. Затем мы обсуждаем вопрос о компенсации испорченного имущества. И затем, — он сделал паузу, давая словам нужный вес, — мы переходим к обсуждению дисциплинарных мер. Вплоть до отстранения от занятий на несколько дней.

— Что? — вырвалось у меня. — Вы хотите его отстранить? Из-за какой-то дурацкой драки?

— Это не драка, — холодно парировал он. — Это системный сбой в поведении. И я не могу допустить, чтобы подобные инциденты повторялись. Атмосфера в лицее — мой приоритет.

Я увидела в его глазах не просто директора. Я увидела отца. Оскорбленного, яростного, готового защищать своего ребенка любыми средствами. И в тот же миг я поняла, что во мне проснулось точно такое же чувство. Да, мой сын был неправ. Да, он нахулиганил. Но он сделал это по причине, которая, как мне казалось, его если не оправдывала, то хотя бы объясняла. А этот… этот ледяной судья даже не собирался вникать в причины! Он уже вынес приговор.

— Нет, — сказала я тихо, но четко. — Простите? — он не понял.

— Я сказала нет. Никаких публичных извинений. Мы принесем извинения вашей дочери. Сейчас. Здесь. Лично. И я компенсирую стоимость портфеля и учебников в двойном размере. Но мой сын не будет унижаться перед всем классом. И он не будет отстранен от занятий. Потому что это наказание не соответствует проступку. А вместо этого, — я сделала шаг вперед, чувствуя, как адреналин пульсирует в висках, — мы с вами займемся настоящей проблемой. Мы разберемся с этой историей про травлю. Вызовем сюда родителей этого Сережи. Поговорим с другими детьми. Выясним, что происходит в вашей идеальной атмосфере лицея.

Я видела, как он замер. Его холодные серые глаза впервые за весь разговор с интересом уставились на меня. В них промелькнуло что-то… удивленное? Возможно, даже уважительное. Никто, видимо, не говорил с ним таким тоном в его же кабинете.

Он обвел взглядом нас всех: свою плачущую дочь, моего взъерошенного и яростного сына, и меня — стоящую напротив него с вызовом во взгляде.

— Вы очень категоричны, — наконец, произнес он. — Когда дело касается моего ребенка — да, — не моргнув глазом, ответила я.

Наступила пауза. Длинная, тягучая. Было слышно, как за окном проехала машина и как тихо всхлипывает София.

— Хорошо, — неожиданно сказал он. — Приносите извинения здесь и сейчас. И мы… мы отложим дальнейшее обсуждение до выяснения всех обстоятельств.

Это была не победа. Это было перемирие. Шаткое и зыбкое.

Я обернулась к Артему.

Глава 4

Тишина, которая повисла в кабинете после того скомканного, вымученного «извини», была гуще супа-пюре и плотнее бетонной стены. Она давила на уши, на виски, на легкие. Артем стоял, насупившись, уставившись в узор на дорогом персидском ковре, будто надеясь в нем раствориться. София, все так же не поднимая головы, тихо шмыгала носом. А я и Арсений Эдуардович Степнов смотрели друг на друга через эту внезапно выросшую между нами нейтральную полосу, заминированную взаимными претензиями, родительской яростью и каким-то странным, щекочущим нервы любопытством.

Он нарушил молчание первым. Его голос, все такой же ровный и лишенный эмоций, прозвучал как выстрел в тире. — София, иди в мой подсобный кабинет. Умойся, приведи себя в порядок. Миссис Крылова, вам, полагаю, тоже нужно время, чтобы обсудить произошедшее с сыном наедине. Будьте любезны, пройдите в учительскую. Через пятнадцать минут я приду к вам, и мы продолжим наш… разговор.

Это не было предложением. Это был приказ. Четкий, выверенный, не терпящий возражений. Мне страстно захотелось огрызнуться, сказать что-то вроде «мы не солдаты, чтобы нам указывать», но здравый смысл, а главное — вид моего несчастного, перепачканного сына — заставили меня проглотить эту пилюлю. Кивок был коротким и таким же холодным, как его тон.

— Артем, пошли, — я положила руку ему на плечо. Он вздрогнул, но не отстранился, позволив мне вывести его из кабинета.

Учительская оказалась пустой — шел последний урок. Пахло чаем, мелом и старой бумагой. Я притворила дверь, облокотилась о столешницу, заваленную стопками тетрадей, и выдохнула, впервые за последние полчаса позволяя себе расслабить хотя бы мышцы спины.

— Ну что, — сказала я, глядя на него. — Рассказывай. С самого начала. И без дураков. Что случилось с Гусевым? И каким боком тут оказалась София Степнова?

Артем отвернулся, принялся разглядывать плакат с таблицей Менделеева на стене.

— Да ничего особенного не случилось, — пробормотал он. — Гусев — тюфяк. С ним всегда так. Но в этот раз они его конкретно достали. Отобрали телефон, кинули в унитаз в туалете учебник по литературе… Он там, Бродского какого-то читает, а они его за это…

— Кто «они»? — мягко перебила я.

— Да Стас Громов и его прихвостни. Ну, знаешь, папикины сыночки.

— А София?

— А она что? — он зло сплюнул, хотя сплевывать было некуда.

— Она с ними. Ну, не то, чтобы с ними… Она как бы не участвует, но она с ними в одной компании тусуется. Они все из одного круга, мам. Им с Гусевым не по пути. А она… я видел, как она смотрела. Как они над ним ржут, а она стоит сбоку и улыбается. А потом он, Гусев, убегал, у него из рюкзака учебник выпал. Она его подняла, посмотрела, как на говно, и сунула обратно. А потом пошла к своим. И у меня просто… в голове что-то щелкнуло.

Он обернулся ко мне, и в его глазах я увидела ту самую яростную, слепую боль, которую сама не раз испытывала в юности от несправедливости мира. — Я подошел к ней и сказал… — он замялся, покраснел. — Ну, сказал, что она… что она такая же, как они. Только прикидывается белой и пушистой. Что ее папа директор, и она может все, а она смотрит на таких, как Гусев, свысока. А она… а она посмотрела на меня своими большими глазами и сказала: «А тебе-то какое дело? Ты что, в него втюрился?» И потом… потом я не помню. Я просто толкнул ее портфель. Он упал, замок сломался, все высыпалось. А она закричала. И я… я назвал ее…

Он снова замолчал, сглотнув. Мне не нужно было слышать это слово. Я и так знала, что оно было плохим. Очень плохим.

— Артем… — выдохнула я беззлобно. — Ты же сам все испортил. Вместо того чтобы помочь Гусеву, ты набросился на девочку. Ты дал им повод сделать из тебя монстра.

— А что я должен был делать? — взорвался он. — Подойти и вежливо попросить не травить человека? Да они меня тоже на смех поднимут! Ты не понимаешь, как тут все устроено! Тут либо ты с сильными, либо ты — лузер. Третьего не дано!

Дверь в учительскую скрипнула. На пороге стоял Арсений Эдуардович. Он слышал последнюю реплику. Его лицо было каменным, но в глазах, тех

самых холодных серых глазах, я прочла что-то сложное. Не просто гнев. Что-то вроде… понимания? Нет, не может быть.

— Извините, что прерываю, — сказал он. — Вероника Сергеевна, могу я поговорить с вами наедине?

Артем напрягся. Я кивнула ему. — Подожди меня в коридоре. И не уходи.

Он мотнул головой и, шаркая ногами, вышел, стараясь не смотреть на директора.

Арсений Эдуардович прикрыл за ним дверь и остался стоять рядом. Он был так близко, что я снова почувствовала его запах — не одеколон, а просто запах чистого, свежего белья и чего-то древесного, возможно, от мебели в его кабинете.

— Я поговорил с дочерью, — начал он без предисловий. — Она подтвердила слова вашего сына относительно инцидента с Гусевым. С некоторыми оговорками, но суть передала верно.

Я остолбенела. Я ожидала чего угодно — новых обвинений, ультиматумов, холодной ярости. Но только не этого.

Глава 5

— То есть… вы признаете, что травля имела место? — осторожно спросила я.

Он тяжело вздохнул и на мгновение отвел взгляд. И в этот миг он показался мне не всемогущим директором, а просто уставшим мужчиной.

— Я не слепой, Вероника Сергеевна. Я знаю, что происходит в стенах лицея. Дети есть дети. Социальное расслоение, борьба за статус, жестокость… это не ново. И да, группа учеников, в которую входит и мой сын, Станислав Громов, позволяет себе излишне резкие выпады в адрес тех, кого они считают… не своими.

— «Излишне резкие выпады»? — не удержалась я. — Это вы про телефон в унитазе называете «излишне резким выпадом»?

Его губы сжались.

— Я выражаюсь так, как принято выражаться в официальных протоколах. Суть от этого не меняется. Да, ситуация требует вмешательства. И она его получит. Я поговорю с Громовым-старшим. Он человек влиятельный, но… адекватный.

Он помолчал, глядя куда-то мимо меня, как будто обдумывая следующую фразу.

— Что касается вашего сына… его поступок неоправдан. Груб и недопустим. Но… — он сделал паузу, и это «но» прозвучало громче любого крика, — я понимаю мотив. Глупый, юношеский, но понятный. Защита слабого. Пусть и таким уродливым способом.

Я не верила своим ушам. Это говорил тот самый человек, который полчаса назад грозился отстранить его от занятий?

— Поэтому, — продолжал он, и его взгляд наконец-то сфокусировался на мне, тяжелый и пронзительный, — я предлагаю пересмотреть санкции. Публичные извинения отменяются. Отстранение — тоже. Но он остается после уроков на две недели. Убирает территорию лицея вместе с техничками. И… — он снова запнулся, и это было так на него не похоже, — и он приносит личные извинения Софии. При мне. И при вас. Чтобы я был уверен, что это не превратится в новое унижение для нее.

Я молчала, переваривая. Это было более чем справедливо. Это было даже милостиво.

— А Гусев? — спросила я. — Что будет с Гусевым? И с теми, кто его травил?

— С Гусевым поработает школьный психолог. С Громовым и его компанией — я. Официально и строго. Обещаю вам это.

В его тоне была такая непоколебимая уверенность, что не оставалось сомнений — он сделает так, как говорит.

— Хорошо, — кивнула я. — Я… я принимаю ваши условия. Спасибо.

Он кивнул в ответ, и в углу его рта дрогнула какая-то тень, не то, чтобы улыбка, а нечто, лишь отдаленно ее напоминающее.

— Не за что. Я… ценю вашу прямоту. И вашу готовность защищать своего ребенка. Даже когда он не прав.

Наши взгляды встретились и сцепились. В его серых глазах было что-то новое. Не лед, а скорее туман — сложный, переменчивый, полный скрытых течений. В этом кабинете, пропахшем чаем и мелом, вдруг стало душно. Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Не от страха. От чего-то другого. Острого и щекотливого.

— Тогда, пожалуй, я пройду, — он отступил к двери, нарушая этот странный, затянувшийся момент. — Приведите сына в мой кабинет через десять минут. Мы все вместе и закончим этот разговор.

Он вышел, оставив меня одну в тихой учительской. Я стояла, опершись о стол, и пыталась перевести дух. Что это было? Почему он так резко сменил гнев на милость? Из-за правды о Гусеве? Из-за моей настойчивости? Или… или из-за чего-то еще?

Мое размышление прервал вибрирующий в кармане телефон. Я машинально достала его. Сообщение от ассистентки Кати. «Вероника, все в порядке? Клиенты беспокоятся. Дарина Олеговна звонила три раза, интересуется, когда выйдет эскиз розового кабинета».

Мир с его перламутрово-розовой глупостью и авралами снова накрыл меня с головой. Я фыркнула и сунула телефон обратно в карман. Потом подошла к окну и выглянула во двор. Шел мелкий, противный дождь. Под одним из козырьков, съежившись, стоял Артем. Мой заблудший, яростный, благородный дурак.

И где-то здесь, в этом же здании, был он. Арсений Эдуардович Степнов. Человек-загадка. Человек-ледышка, в котором, как оказалось, тлел какой-то огонь.

Я чувствовала, что что-то сдвинулось. Не только в этой истории, но и во мне самой. Острая, колкая искра интереса тлела где-то глубоко внутри, оттесняя даже усталость и раздражение.

Черт возьми, Вероника, призвала я себя к порядку. Он директор. Ты — мать его ученика. У вас конфликт. Не выдумывай глупостей.

Но щекотливое, настойчивое чувство где-то под ложечкой не желало уходить. Оно шептало, что эта история далека от завершения. И что самый неожиданный поворот еще впереди.

Кое-что интересное...

Дорогие мои!

Хочу поделиться с вами важное и интересной информаций!

Как вы уже поняли, моя книга участвует в литмобе "Учитель для мамы". И в его рамках выходит целых 8 интереснейших книг о непростой любви, страсти, надеждах и тяжелом выборе!

Так что я приглашаю вас присоединиться к чтению их всех! Буду постененно обо всех рассказывать! Приятного вам чтения!