Хирург моей души. Верните мне сына, барон!

Глава 1

Смерть пахла не ладаном и не сырой землей. Она пахла хлорированной известью, казенным мылом и безнадежностью белых стен, которые за пять лет стали моей личной вселенной.

Я лежала, глядя в серый потолок палаты, и слушала ритмичный шерох аппарата ИВЛ. Вдох — механический мех раздувает легкие. Выдох — пластмассовый клапан выпускает остатки жизни. Врачи называли мое состояние «реактивным психозом с элементами кататонии». Для них я была сумасшедшей Кларой, которая потеряла рассудок в той аварии.

Но я-то знала правду.

Пять лет назад на том перекрестке я видела, как синяя воронка, похожая на пульсирующий зрачок самого космоса, сожрала нашу машину. Она не просто раздавила металл — она всосала в себя Прохора и нашего Семёна. Я видела их вытянутые в ужасе лица за мгновение до того, как реальность схлопнулась. Я выжила, чтобы каждый божий день доказывать санитарам: они не погибли. Они там. Ждут. Ищут выход.

Мое сердце, изношенное ожиданием и транквилизаторами, вздрогнуло. Словно внутри натянулась тонкая струна и, наконец, лопнула с сухим, почти неслышным звоном.

— Ну вот и всё, — прошептала я одними губами.

Ритм на мониторе сбился. Длинный, тонкий писк полоснул по ушам. Перед глазами поплыли те самые синие искры — предвестники шторма, который я ждала слишком долго. Тьма навалилась мягко, как ватное одеяло, а потом… потом меня вывернуло наизнанку.

Я рванулась вверх, жадно хватая ртом воздух. Горло обожгло холодом, легкие расправились с такой силой, что в груди хрустнуло.

Это был не морг. И не палата.

На меня давил тяжелый, расшитый золотыми нитями балдахин. Воздух вокруг был густым, пахнущим старым камнем, воском и чем-то приторно-сладким, вызывающим мгновенную тошноту. В голове гудело, словно по черепу били чугунным молотом.

— Госпожа… Госпожа Каталинабель! Она дышит! Хвала Пресветлому, она дышит!

Голос был тонким, девчоночьим, пропитанным чистым, неразбавленным страхом. Я повернула голову — шея отозвалась резкой болью — и увидела девчушку в чепце и сером платье из грубого полотна. Она сжимала в руках таз с водой, и её глаза на бледном лице казались двумя плошками.

Я попыталась опереться на руки, чтобы сесть, и замерла, глядя на свои ладони.

Это были не мои руки.

Мои были сухими, с сеточкой морщин и выступающими венами — руки сорокапятилетней женщины, пережившей ад. Эти же… тонкие, с безупречно белой, почти прозрачной кожей, длинными пальцами и розовыми ноготками. Руки скрипачки или изнеженной аристократки.

Я медленно перевела взгляд на свою грудь, прикрытую тончайшим шелком сорочки. Юное, крепкое тело. Мне снова было около двадцати пяти.

«Синяя воронка не убивает, — пронеслось в голове холодным, рассудительным лейтмотивом. — Она переносит. Значит, я не сошла с ума. Значит, Семен и Прохор тоже получили новые тела?»

Дверь спальни распахнулась с тяжелым, властным стуком. По каменному полу зашаркали шаги — медленные, размеренные, от которых по коже пробежал мороз.

— Выйди, Марта, — проскрежетал голос, похожий на звук ржавой пилы.

Служанка пискнула, поклонилась так низко, что едва не перевернула таз, и пулей выскочила из комнаты.

В спальню вошел он. Маркиз Филипп д’Орсе. Я узнала его имя мгновенно по памяти прежней владелице тела— оно просто всплыло в моей памяти вместе с чужими обрывками чувств: липким ужасом, одышкой и ощущением полной беспомощности.

Ему было за семьдесят. Пергаментная кожа, обтягивающая череп, редкие седые пряди и глаза — бесцветные, как застоявшаяся вода в луже, в которых не было ни капли сострадания. Он был одет в черный бархатный камзол, расшитый тусклым серебром, и от него пахло тленом и дорогими притираниями.

Но я видела больше. Мой дар парапсихолога, который в Москве считали шизофренией, здесь развернулся во всю мощь. Над маркизом колыхалось серое, грязное марево. От его груди к моей кровати тянулись тонкие, едва заметные щупальца ауры — присоски энергетического паразита.

Этот старик не просто был моим мужем. Он буквально выпивал жизнь из этой девочки, Каталины

— Очнулась, — Филипп подошел к кровати, и я почувствовала, как воздух вокруг него становится ледяным. — Ты напугала моих лекарей, дорогая. Они уже собирались заказывать заупокойную мессу.

Он протянул свою костлявую руку к моему лицу. Его пальцы напоминали лапы паука. Раньше Каталина зажмурилась бы и задрожала, позволяя ему тянуть из неё силы.

Но я — не Каталина. Я — женщина, которая пять лет провела среди тех, кто воображал себя Наполеонами и богами. Меня не напугать дряхлым стариком.

Я резко, по-мужски жестко перехватила его запястье.

Пальцы маркиза были холодными, как у трупа. Он замер. В его блеклых глазах промелькнуло изумление, сменившееся яростным недоумением.

— Вы сегодня не в духе, маркиз, — сказала я. Мой голос прозвучал непривычно высоко и нежно, но интонации были моими — спокойными, профессиональными, какими я когда-то ставила на место буйных пациентов. — И ваша рука слишком холодна. Вам стоит позаботиться о своем кровообращении, а не дежурить у моей постели.

Филипп медленно вытянул руку из моей хватки. Его ноздри раздулись. Серый туман вокруг него заколыхался, выбрасывая шипы.

— Ты ведешь себя странно, — прошипел он. — Смерть изменила твой нрав? Не забывайся, Каталина. Ты — моя жена. Моя собственность, и я не потерплю истерик. Тебе еще предстоит отработать сегодняшний приступ.

— Отработать? — я приподняла бровь, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. — Я только что вернулась с того света, Филипп и я Вам советую оставить меня в покое. Мне нужно выспаться. И… велите подать мне нормальной еды, а не той дряни, которой пахнет из этой склянки на столике.

Я указала на небольшой флакон из синего стекла, стоявший рядом с кроватью. Маркиз сузил глаза.

— Это твое лекарство. Оно поддерживает твое сердце.

— Это лекарство убивает мое сердце, — отрезала я, глядя ему прямо в зрачки. — Я чувствую его состав даже на расстоянии. Больше я его не приму. А теперь — вон. Мне нужен отдых.

Глава 2

Солнце в Эдельгарде не ласкало — оно пробивалось сквозь узкие, похожие на бойницы окна замка д’Орсе холодными, пыльными иглами. Я открыла глаза и впервые за пять лет не почувствовала в голове ваты. Мысли были острыми, как свежезаточенный инструмент.

Отсутствие яда в крови творило чудеса. Мое новое, двадцатипятилетнее сердце билось ровно, без той чечетки, которую навязывала ему наперстянка. Я приподнялась на локтях, разглядывая свою спальню при дневном свете. Роскошь здесь была тяжелой и давящей: стены, затянутые темно-синим гобеленом с изображением сцен охоты, где гончие рвали плоть оленя; массивный шкаф с резными химерами на дверцах; и этот запах — застарелый дух воска, сырости и дорогих, приторных благовоний, которыми маркиз пытался заглушить запах собственного увядания.

Я откинула тяжелое одеяло и встала. Босые ступни коснулись холодного камня, и по телу пробежала волна бодрости. В зеркале я снова увидела Каталинабель. Золотые волосы путались на плечах, белая сорочка подчеркивала изящные изгибы. Красивая. Но в зеркале была не только она. В глубине зрачков мерцала сорокапятилетняя Клара, которая в Москве вытягивала людей из глубочайших депрессий. Там, в прошлой жизни, я учила пациентов брать ответственность за каждый свой вдох. Пора было последовать собственному совету.

Дверь тихо скрипнула, и в комнату бочком проскользнула Марта. Увидев меня стоящей у окна, она едва не выронила стопку свежих простыней.

— Госпожа? Вы… вы встали? Ох, Пресветлый, вам же нельзя! Маркиз велел, чтобы вы лежали до прихода лекаря!

Я повернулась к ней. Марта была совсем юной, не старше восемнадцати, с веснушками, рассыпанными по переносице, и вечным испугом в глазах. Над её головой я видела ауру нежно-лимонного цвета — цвет преданности, смешанной с животным страхом.

— Марта, — мой голос прозвучал спокойно, но в нем лязгнула сталь, которой раньше у этой девочки не было. — Открой окна. В этой комнате пахнет склепом. И приготовь мне платье. Не то серое, в котором я похожа на побитую моль, а синее, с высокой талией.

— Но госпожа… — Марта замялась, комкая в руках простыню. — Мадам Агнесса сказала, что вам нужно принять капли и оставаться в тени. Она говорит, солнце вредит вашей крови.

— Солнце вредит только плесени, Марта. А я — не гриб на стене. Открывай.

Девчонка вздрогнула и кинулась к окнам. Тяжелые засовы поддались не сразу, но когда створки распахнулись, в комнату ворвался свежий ветер, пахнущий хвоей и свободой. Я глубоко вздохнула. Это был вкус жизни, которой меня лишили в клинике.

Шнуровка корсета оказалась тем еще испытанием. Марта дрожащими пальцами затягивала ленты, а я рассматривала себя в зеркале, привыкая к весу тяжелой юбки. Каждое движение отдавалось в мышцах забытой гибкостью.

— Расскажи мне, Марта, — я старалась говорить непринужденно, пока она расчесывала мои волосы. — Что говорят в замке? О чем шепчутся слуги на кухне?

— Ох, госпожа, о чем только не болтают… — Марта запнулась, поймав мой взгляд в зеркале. — Говорят, что вы вчера дали отпор маркизу. Мадам Агнесса была сама не своя, всё утро кричала на поварят. Говорят, вы… изменились. Будто вас подменили в тот час, когда сердце ваше замерло.

— Люди всегда боятся того, чего не понимают, — я слегка улыбнулась. — Что еще? Какие вести из столицы? Или от наших соседей?

Марта замялась, но любопытство и желание угодить новой, пугающей хозяйке взяли верх.

— Поговаривают, на севере неспокойно. Орден Чистоты сжигает всё больше книг. Но люди всё равно едут в баронство Шталь. Там… там творятся странные дела, госпожа.

У меня внутри всё натянулось, как струна.
— Баронство Шталь? — я заставила себя сохранить маску безразличия. — И чем же оно знаменито?

— Тамошним хозяином. Его называют «Бароном-Мясником». Говорят, он лечит людей железом и огнем. Сама кухарка рассказывала, будто он вспорол живот одному фермеру, вытащил оттуда злую опухоль, а потом зашил кожу шелковой нитью. И фермер выжил! Молится на барона теперь. Церковники в ярости, называют это чернокнижием, но сам Король запретил их трогать. Барон Генри фон Шталь пять лет назад спас наследного принца, когда тот истекал кровью после охоты.

Пять лет. Пять чертовых лет он здесь.
Сердце кольнуло — не от яда, а от острой, пронзительной нежности и боли. Генри. Мой Прохор, хирург от Бога, не смог просто пасти овец. Он остался собой даже в этом варварском мире.

— Барон фон Шталь… — повторила я, пробуя имя на вкус. Оно звучало солидно, твердо. — Должно быть, он очень одинокий человек, раз занимается такими делами.

— О нем разное говорят, — Марта понизила голос до шепота. — Будто он ищет кого-то. Спрашивает у всех странников о женщине с золотыми волосами, которая знает «тайные слова сердца». Но ведь это просто сказки, верно?

Я не ответила. Ком в горле мешал дышать. Я заставила себя встать и выйти из спальни. Мне нужно было остыть, иначе я выдала бы себя перед первым же встречным.

Замок д’Орсе был типичным порождением своего времени — холодным, мрачным и функциональным. Коридоры, выложенные серым камнем, освещались редкими факелами, чья копоть осела на сводах. На повороте к лестнице я столкнулась с мадам Агнессой.

Экономка была женщиной лет пятидесяти, сухой и прямой, как палка, которую проглотила в детстве. Её платье было застегнуто на все пуговицы, а связка ключей на поясе звенела при каждом шаге, словно кандалы. Её аура была цвета застоявшегося болота — зависть, приправленная фанатичной преданностью маркизу.

— Маркиза? — она замерла, её тонкие брови поползли вверх. — Куда вы направляетесь? Лекарь будет через час. Вам предписан покой. Вы не выпили свои капли.

Я остановилась в шаге от неё. Я была выше этой женщины, и сейчас, в этом молодом теле, я ощущала свое превосходство почти физически.

— Мадам Агнесса, — я сделала паузу, давая тишине надавить на неё. — Я направляюсь в библиотеку. И если я еще раз услышу в своем доме слово «предписано», адресованное мне, вы отправитесь проверять предписания для кухонных девок. Вы меня поняли?