Хлебная душа

Хлебная душа

Зима в Лесных Уделах выдалась долгой и люто-голодной. Мельник, старик с глазами, потухшими от безысходности, смолол в прах последние остатки заплесневелой ржи. Жена его, кости да кожа, обернутая в холстину, вздохнула, и звук этот был похож на шелест могильной земли.
«Нет больше муки. Только мякина да отчаяние».
«Отчаяние — плохая приправа», — проскрипел старик. Он вымел горсть пыли с подлатаного жернова, смешал ее с горстью снега, щепоткой соли — последней щепоткой — и каплей собственной крови, что просочилась из раны на его руке. Не тесто, а унылый ком глины вышел. Но старуха, движимая каким-то забытым инстинктом, сунула его в печь.
Огонь пожирал последние щепки. В раскаленном чреве печи комок затвердел, но не сгорел. А когда его вынули, он смотрел на них. Две угольные ягодки-изюминки горели в его округлой голове не светом, а бездонной, старой пустотой. Он был не живым, не мертвым. Он был Голодом, принявшим форму.
«Я Колобок», — сказал он, и голос его был тихим, как шепот ветра в пустых амбарах. — «Я уйду. Или останусь и съем вас последних».
Он покатился. Не прыгал весело, а катился, как катящаяся голова, упрямо и беззвучно, оставляя на снегу влажный след.

Первая Встреча.

В чаще ему преградил путь Изгнанник. Оборванец с длинными кроличьими ушами, отрезанными у основания за воровство, с искривленными ногами прыгуна. Его зубы, острые и желтые, блестели в полумраке. «Стой, кусок! Падаль пахнет тленом, а ты — чистым отчаянием. Я съем тебя».
«Не ешь меня, Безухий Изгой», — сказал Колобок, и его изюминки-глаза вспыхнули тусклым багрянцем. — «Я вкушаю тех, кто хочет вкусить меня. Я — зерно, что проросло на крови. Твоя кровь стара и горька. Пропусти меня, и я оставлю тебя глодать твои кости дальше».
Изгнанник почуял древнюю магию, магию голодных лет и выжженных полей. Он отпрянул, зашипев, и растворился в тенях.

Вторая Встреча.

У сгоревшего стога его ждал Серый Воевода. Огромный зверо-муж, в шкурах и ржавых кольчугах, с мордой, искалеченной капканом. Его стая — такие же полузвери — окружала поляну. «Катишься, выпечка? Мой род голодает. Мы разорвем тебя на крохи, хватит на всех».
«Твоя стая слаба, Воевода», — ответил Колобок. — «Их желудки сожрут их самих изнутри. Я — не пища. Я — пустота. Я высушу их до последней капли слюны». Он покатился прямо на Воеводу. Тот зарычал, но уловил запах тлена и праха, исходящий от круглого путника. Это был запах конца, а не насыщения. Он махнул лапой, и стая расступилась, пропуская катящуюся погибель.

Третья Встреча.

На ветхом мосту через черную реку стоял Могучий Хозяин Леса. Но Величия не осталось. Ребра проглядывали через редкую шерсть, один глаз был затянут бельмом голода. Он был тираном, чье царство умерло. «Стой! Ты тверд и пахнешь пеплом. Но я раздавлю тебя, смешаю с грязью и проглочу. Моя мощь еще жива!»
«Твоя мощь — воспоминание, Хозяин Пустого Трона», — проскрипел Колобок. — «Ты сгниваешь заживо. Прикоснись ко мне, и твое тление ускорится. Я — спора той плесени, что съест твой лес до основания».
Медведь поднял лапу, но в глазах Колобка увидел отражение своего остова, белеющего на весенней земле. Лапа опустилась. Могучий заревел от бессильной ярости и пропустил его.

Четвертая Встреча.

И вот она, опушка у норы, что больше походила на склеп. Здесь ждала его Рыжая Плутовка. Она была не хитрой, а древней. Ее мех отливал серебром былой роскоши, а глаза были яркими, ясными и безжалостными, как лед. Она не рычала. Она улыбалась.
«Какой прекрасный, круглый… дух», — сказала она голосом, сладким, как забродивший мед. — «Такая редкость. Такая сила. Ты прошел через многое, маленький голод. Но устал. Послушай мои песни. Я знаю песни забытых полей и полных закромов».
Колобок замедлил ход. В ее словах не было угрозы. Была… тоска. Тоска по тому, что было. Ее магия была иной — не магией выживания, а магией памяти, обмана и сладкого забвения.
«Спой», — сказал он. Его голос впервые дрогнул. В нем проснулось что-то, чего не было раньше — не голод, а смутное воспоминание о том, чтобы быть частью чего-то. Мукой в мешке. Зерном в земле. Не изгоем, а частицей целого.
Рыжая запела. Она пела о теплой печи, о щедрой руке, о том, как хорошо быть нужным, быть съеденным с любовью, стать плотью и силой другого. Это была ложь. Но самая прекрасная ложь на свете.
«Я так устал катиться», — простонал Колобок, и трещина, тонкая, как волос, прошла по его корке. Изюминки-глаза померкли. — «Я так хочу… перестать быть».
«Я знаю, милый. Я знаю. Подкатись ближе. Дай мне рассмотреть тебя», — прошептала Плутовка.
Он подкатился. Замер у самых ее лап.
«Совсем близенько…»
Он сделал последний оборот. И тут он увидел не глаза обманщицы, а отражение в них. Отражение двух стариков у мертвой печи. Они отдали ему последнее. Даже надежду. И он ушел, чтобы не съесть их. Он был не просто Голодом. Он был Жертвой. Последним даром обреченных.
И в этой жертве была крошечная, неприкосновенная искра. Не жизни. А смысла.
Трещина на его корке сомкнулась. Тусклый огонь в глазах вспыхнул в последний раз — не багрянцем угрозы, а чистым, ясным золотом зерна, которое может прорасти даже в аду.
«Нет», — сказал Колобок. Тихим, но твердым голосом.
Плутовка перестала улыбаться.
Он рванулся с места, не назад, а вперед, мимо нее, к темному лесу, что зиял за ее спиной. Он катился, обжигая снег, уходя в непроглядную тьму чащи. Рыжая не бросилась в погоню. Она лишь смотрела ему вслед, и в ее ледяных глазах мелькнуло нечто, похожее на уважение, а потом — на голодную досаду.
Он катился. Теперь уже не от чего-то, а к чему-то. Он нес в себе не только пустоту. Он нес в себе последнюю щепотку соли, каплю крови и память о тепле печи. Это была ничтожная надежда. Но в мире, где выживают только монстры, даже ничтожной надежды достаточно, чтобы катиться дальше. Сквозь мрак. Навстречу новым опасностям.
В Лесных Уделах по-прежнему царила зима. Но там, где прошел Колобок, на сером снегу кое-где проступали черные точки. Как будто что-то проростало. Или тлилось.