Холодное зеркало Линьаня

Пролог

Город Линьань сдался в четыре часа утра.

Резиденция маршала Чжэна на вершине холма больше не олицетворяла власть. В сером рассветном тумане она казалась обломком старой эпохи. Резные галереи потемнели от сырости, каменные львы у ворот онемели. Раньше здесь пахло сандалом и дождем. Теперь — пороховой гарью и мокрой известью.

Чжэн Сюйцзэн решил остаться. Это было безумие, продиктованное той породой гордости, которую не ломают штыки. «Маршал уходит последним», — сказал он, и дом превратился в склеп.

Ворота не открыли — их вырвали. Тяжелые створки рухнули на камни со скрежетом, и тишину двора подмял под себя ритмичный марш кованых сапог. Бой был коротким. Личную охрану не заставили отступить — людей просто методично вычеркивали из списка живых.

Теперь их тела размечали геометрию двора.

Кровь на светлых плитах в предрассветных сумерках казалась черной. Она медленно заполняла желобки между камнями, двигаясь по ним, точно живое существо. Японские солдаты не суетились. В их движениях не было ярости — только глубокая, въевшаяся в кости дисциплина. Они не грабили комнаты. Они перекраивали мир под себя.

Маршала вывели на середину двора. За ним — его дочь, Чжэн Юй. Солдаты не кричали. Просто надавили на плечи — сухая, бесстрастная сила. Колени Юй ударились о холодный камень. Боль была острой. Она чувствовала, как шелковый подол впитывает чужую кровь, но не отвела взгляда.

Отец сидел рядом. Спина — прямая линия. Лицо — застывшая маска из обожженной глины. Маршал не смотрел на убитых гвардейцев, чьи имена знал наизусть. Он смотрел сквозь солдат, сквозь стены — в ту пустоту, которой стал его город. Его молчание весило больше любого проклятия.

Для Юй этот двор, где она когда-то училась рисовать тушью, стал рубежом. Вчера здесь была жизнь. Сегодня — инвентаризация пленных. Где-то в глубине дома, за двойной кладкой тайника, замер восьмилетний Бо. Юй слышала собственный пульс: только бы не заплакал. Если захватчики узнают о наследнике, тишина этого утра станет вечной.

Японский офицер прошел мимо, задев носком сапога край рукава Маршала. Победителям не нужно было доказывать превосходство криками — оно читалось в идеальном строю и будничности, с которой они принимали капитуляцию.

Их заставили подняться и ввели в дом. Теперь они стояли на коленях на паркете отцовского кабинета. Это не было концом. Это было начало их уничтожения.

Над Линьанем взошло солнце. Оно не принесло тепла — только безжалостный свет, обнаживший каждый шрам на теле дома, который им больше не принадлежал.

Глава 1

Он вошел не сразу.

Сначала створки дверей разошлись шире, чем того требовал этикет, впуская в комнату полосу мертвого света. Никто не спешил их закрывать. Воздух в кабинете, застоявшийся и тяжелый от запаха старой бумаги и пороховой гари, колыхнулся. Только когда подошвы сапог коснулись паркета, двери затворились. Щелчок замка был коротким, как спуск курка. В наступившей тишине он прозвучал оглушительно.

Генерал замер у порога. В этой неподвижности чувствовался расчет — так останавливается человек, знающий цену каждому своему движению. Он не осматривал разгромленный кабинет и не пересчитывал пленных. Он просто занял собой пространство.

Тишина стала физически ощутимой. Казалось, даже пылинки замерли в лучах света.

Первый шаг. Медленный. Весомый.

Чжэн Юй видела его снизу вверх, с колен. Первое, что врезалось в память — сапоги. Черный лак, начищенный до зеркального блеска. В нем размыто отражался её собственный окровавленный подол. Это была кожа, привыкшая к пепелищам, но сохранившая безупречный вид. На брюках — ни единой лишней складки. Весь его облик транслировал пугающую, возведенную в абсолют дисциплину.

Он подошел ближе. Остановился ровно там, где заканчивалась граница личного пространства. Ни сантиметром дальше.

Теперь он посмотрел.

Сначала — на отца. Взгляд Такэды Масанори не был тяжелым. Он был аналитическим. Так смотрят на сложную карту или на документ, написанный на забытом языке. Долго. Внимательно. Лишая права на тайну. Маршал не отвел глаз. Юй чувствовала, как напряглось плечо отца, превращая его тело в натянутую струну. В этом безмолвном столкновении воздух в кабинете, казалось, начал гудеть.

Генерал не изменился в лице. Он просто зафиксировал увиденное как факт. Затем взгляд сместился. Плавно, без резких углов.

Теперь он смотрел на неё.

Юй не опустила голову. Это был инстинкт: она понимала, что если сейчас отведет глаза, то перестанет для него существовать как человек, превратившись в предмет интерьера.

Такэда не рассматривал её лицо. Его взгляд проникал глубже, под кожу, к самому сердцу. Он не искал слабость — он проверял, осталась ли в этой изломанной семье сила, с которой стоит считаться.

В углу кто-то судорожно сглотнул. Молодой конвоир. Звук разорвал вакуум. Генерал не повел бровью, но Юй заметила, как на мгновение сузились его зрачки.

Он отвернулся первым. Тест был завершен.

— Доклад, — произнес он.

Голос был лишен интонаций. Ни металла, ни бархата — просто голос человека, чьи приказы не обсуждаются. От этой ровной манеры по коже Юй пробежал холод.

Офицер штаба шагнул вперед, шелестя бумагами. Юй всё еще чувствовала присутствие генерала — не кожей, а каким-то животным чутьем. Он стоял рядом, как невидимый пресс. В этот момент ей открылась истина: сила Такэды не заключалась в жестокости. Страшнее было то, что для него они — и этот город, и этот кабинет — уже стали прошлым.

Доклад офицера — сухая дробь фактов о складах и потерях — бился о стены, как пойманная птица. Генерал, казалось, перестал слушать на первой же фразе.

В этот момент дверь бесшумно подалась назад. В кабинет вошла женщина.

Ей было далеко за пятьдесят, но возраст на её лице выглядел как безупречная полировка камня. Мягкие черты лица и волосы, собранные в строгий узел, создавали обманчивое ощущение покоя. На ней было темное кимоно из тяжелого шелка, не издавшее ни единого шороха.

Сакамото Томоэ. Офицеры расступились перед ней с тем же безмолвным почтением, что и перед генералом. В её руках был лаковый поднос с чашкой и белым полотенцем.

Томоэ не смотрела на карты. Её взгляд, неподвижный, как вода в старом колодце, сразу нашел Юй. В нем не было ни зависти, ни триумфа. Она смотрела так, будто знала о боли больше, чем все мужчины в этой комнате.

Она подошла к Такэде. Без поклона. Просто встала по правую руку, превратившись в его тень. Генерал, не оборачиваясь, взял чашку.

В комнате воцарилась тишина, от которой звенело в ушах.

Такэда пил медленно. Пар едва касался его лица, а он продолжал смотреть в окно на догорающий Линьань. Юй чувствовала, как затекают мышцы. Ожидание превращалось в пытку. Человек мог с тем же лицом, с каким он сейчас вдыхал аромат чая, через минуту приказать их расстрелять.

Томоэ стояла рядом, продолжая изучать Юй. В её мягком лице не было угрозы, и именно это лишало последних сил.

Генерал сделал глоток. Тихий всплеск воды прозвучал в мертвой тишине как выстрел.

Он молчал. Томоэ ждала. Ужас захлестывал Юй этой идеальной, дисциплинированной неподвижностью врага.

Глава 2

Генерал молчал.

Он стоял у окна, едва заметно склонив голову к затихающему гулу улиц. Доклад о шифрах и связях Маршала с южанами разбивался о его спину. Такэда не спрашивал — он знал.

Наконец он медленно повернулся. Взгляд зацепился за Чжэн Сюйцзэна. В этом взоре не было ненависти — только холодный интерес коллекционера, оценивающего состояние надломленной вещи.

Такэда не произнес ни слова. Он просто едва заметно кивнул.

Этого короткого жеста хватило, чтобы тишина кабинета взорвалась. Солдаты разом подобрались. Хватка на плечах отца стала железной. Но прежде чем они успели двинуться, из коридора донесся звук, от которого у Чжэн Юй перехватило дыхание.

— Отпустите! Я сам! Отец!

В кабинет втащили Бо. Мальчик отчаянно вырывался, его маленькие ладони скользили по грубому сукну японских мундиров. Он видел только отца на коленях и сестру с мертвенно-бледным лицом.

— Сестра!

Гордость Юй рассыпалась в прах. Она рванулась вперед, не замечая, как штыки преградили путь, едва не коснувшись горла.

— Не трогайте его! — голос сорвался на хрип. — Он ребенок! Он ничего не знает!

Генерал перевел взгляд на мальчика. Затем — на неё. В наступившей тишине Юй поняла: слова здесь бесполезны. Колени подкосились. Холодный паркет пах пылью и чужими сапогами.

— Прошу... — выдохнула она в пол. — Только не его. Заберите меня. Пожалуйста.

Над ней повисло тяжелое ожидание. Такэда смотрел на затылок склоненной дочери Маршала. Его лицо оставалось маской. Ни тени сочувствия, ни искры триумфа.

Генерал снова кивнул. Один раз — офицеру. Второй — Сакамото Томоэ.

Никаких приказов. Только жесты.

Солдаты сработали мгновенно. Юй рывком подняли за локти и поволокли к одной двери, в то время как отца и Бо потащили к другой.

— Нет! Папа! Бо! — она пыталась зацепиться взглядом за брата, но между ними выросла стена из серых шинелей.

Коридоры резиденции стали бесконечными и чужими. Юй затолкнули в подсобку в глубине хозяйственного крыла — тесную каморку без окон, пахнущую мылом и сыростью.

Дверь захлопнулась. Щелкнул засов.

Она осталась в абсолютной темноте. Генерал не сказал ни слова о судьбе её близких. Он просто вычеркнул её из реальности, оставив один на один с неизвестностью. В этом и был его метод: заставить жертву саму изводить себя ожиданием.

Юй сползла по двери на пол, прижав ладони к ушам. Но страшная тишина всё равно была наполнена эхом детского крика.

Глава 3

Утро началось без рассвета.

Её подняли не криком, а коротким ударом дерева о дерево. Скрип двери, тяжелый шаг конвоира и низкий голос Сакамото Томоэ, разрезавший сумерки:

— Вставай. Ночь закончилась, остался только порядок.

Резиденция маршала Чжэна теперь жила чужой, пугающе отлаженной жизнью. Вилла превращалась в штаб. В коридорах, где раньше пахло жасмином, теперь гулял сквозняк и резкий запах хлорки. Юй вывели во внутренний двор. У фонтана, который больше не пел, уже стояли женщины — бывшие служанки её дома. Старая повариха Мэй, чей смех раньше был слышен у ворот, теперь сжалась, став похожей на серую тень. Горничная Лянь мелко дрожала, не поднимая глаз от разбитых плит.

Пять теней прошлого.

Томоэ вышла к ним медленно. На ней было всё то же безупречное кимоно.

— Отныне этот дом — чистое пространство, — произнесла она на китайском с жестким выговором. — Грязь — это хаос. Хаос — это неуважение к Императору.

Она прошла вдоль строя. Остановилась напротив Юй. Взгляд Томоэ скользнул по её грязному подолу и волосам, в которых забилась пыль подсобки. В этом взоре не было ненависти. Только намерение исправить дефектную вещь.

— Ты, — Томоэ указала на Юй. — Начнешь с низов. Сапоги офицеров и мундиры. Твой отец и брат живы.

У Юй перехватило дыхание, словно от удара под дых.

— Но жизнь в этом доме — товар переменчивый, — продолжала Томоэ. — Генерал не держит лишних ртов. Пока ты полезна, пока твоё подчинение абсолютно — они будут дышать. Каждое лишнее слово или капля нерадивости отнимет у них по дню.

Томоэ подошла вплотную, обдав Юй холодным ароматом сандала.

— Ты больше не дочь маршала. Ты — залог их безопасности. Помни об этом, когда руки откажут.

Юй отвели в боковую комнату, где отец когда-то учил её каллиграфии. Теперь здесь был склад. Горы серого и темно-зеленого сукна пахли гарью, потом и тем самым металлическим ароматом, который Юй узнала еще во дворе — запекшейся кровью. Сапоги стояли в ряд, покрытые коркой линьаньской грязи.

Юй опустилась на колени. Щетка, деготь, ледяная вода. Она драила молча, до боли в суставах, до содранной кожи на пальцах.

Позже её перевели в главный зал. На темном паркете виднелись пятна. Те самые, которые не смыть просто водой.

— Тщательно, — Томоэ стояла в проеме. — Сегодня будут важные гости. Они не должны видеть следов вчерашнего дня.

Юй терла до потемнения в глазах. Вода в ведре быстро стала бурой. Она не просто убирала грязь — она помогала врагу стирать историю. Здесь отец принимал доклады. Здесь Бо играл на ковре. Теперь она, стоя на коленях, уничтожала последние свидетельства их жизни.

К полудню дом окончательно перестал быть её домом. На стенах появились свитки с японской каллиграфией. Воздух пропитался запахом хвои, вытеснившим родной дух корицы и старого дерева.

Она вытянулась в струну у стены, когда начали прибывать гости. Оккупанты чувствовали себя хозяевами. Для них она была лишь частью интерьера. Функцией.

И вдруг пространство сжалось. Тишина поползла по залу, обрывая разговоры. Такэда Масанори вошел в зал.

Он прошел совсем рядом. Тень его шинели на мгновение накрыла её руки, покорно сложенные на переднике. Юй видела только его сапоги. Они сияли безжалостным блеском.

Он не остановился. Не посмотрел. Не удостоил даже мимолетным кивком. Это ударило сильнее любого оскорбления. Быть врагом — значит признавать твою силу. Быть вещью, которую не замечают, — это окончательное поражение.

Юй смотрела в начищенный пол и видела в нем свое отражение: бледную тень, которая учится дышать в мире, где её больше не существует.

Глава 4

Праздник в Линьане начался с шума, который казался Юй оскорблением.

Дом наполнился чужими голосами и тяжелыми, слишком уверенными шагами. Мужчины в мундирах цвета полыни входили в зал как в законно купленное имение. Они небрежно бросали перчатки на антикварные столики и принимали напитки, едва кивая в ответ. Следом вошли женщины. Их кимоно шелестели по паркету, как змеиная чешуя, а выбеленные лица напоминали маски, за которыми скрывалось ледяное превосходство.

Юй двигалась между ними с подносом. В висках пульсировало одно: «Сдохните. Сдохните все». Она чувствовала на себе взгляды — не похотливые, а оценивающие. Одна из японок в кимоно цвета ночного неба задержала на ней взор. В нем не было злобы, лишь ленивое равнодушие к красивой, но надломленной вещи.

Столкновение произошло внезапно.

Офицер с тяжелым, красным от саке лицом перехватил Юй, когда она проходила мимо. Его пальцы, пахнущие табаком, больно впились в её предплечье. Он что-то хохотнул соседу, кивнув на неё. Тот хмыкнул, а женщина рядом прикрыла рот веером, скрывая усмешку.

Мир сузился до этой потной ладони на коже. Отвращение поднялось к горлу — горькое и неудержимое. Юй не думала о последствиях. Она была зверем, которого решили погладить против шерсти.

Рука дернулась сама.

Юй перехватила стакан с подноса и прежде, чем успела осознать содеянное, плеснула шампанское прямо в лицо офицеру. Стеклянный край с резким звоном задел его скулу. Брызги разлетелись по мундиру, стекая по орденам грязными ручьями. Стакан упал на пол и рассыпался на сотни осколков.

Тишина накрыла зал не сразу, а слоями. Сначала смолкли те, кто стоял рядом. Затем звук стал затихать в дальних углах, пока не осталось ничего, кроме тяжелого дыхания оскорбленного мужчины. Японка-надсмотрщица побледнела, её рука инстинктивно дернулась к поясу.

Офицер медленно вытер залитое лицо. Глаза налились кровью. Он занес руку для удара, и Юй выпрямилась. Она не закрыла глаза. Она смотрела на него с ненавистью, которую больше не нужно было прятать.

— Довольно.

Голос не был громким. Он был стальным. Он разрезал воздух, как удар клинка.

Все обернулись.

Генерал Такэда стоял у колонны, в тени. Он не сменил позы, но всё пространство зала теперь принадлежало ему. Его взгляд, неподвижный и тяжелый, был прикован не к офицеру.

Он смотрел на неё.

Такэда медленно сделал шаг в круг света. В зале воцарилась такая тишина, что стало слышно, как капля вина падает с рукава офицера на паркет. Юй впервые подняла глаза и встретилась с ним взглядом. Прямо. Без поклона. Между ними теперь был не просто забор, а брошенный вызов.

Генерал молчал, и это молчание было страшнее приговора.

Глава 5

Слово «Довольно» не оборвало праздник — оно его выключило.

Генерал Такэда не двигался. Он стоял, заложив одну руку за спину. Лицо оставалось неподвижным, словно вырезанным из мертвого камня. Ни ярости, ни осуждения. Офицер, чье лицо еще горело от спирта и унижения, мгновенно вытянулся во фрунт, превратившись в безмолвную деталь интерьера.

Такэда не удостоил Юй даже словом. Он лишь едва заметно прикрыл веки — в его мире этот жест означал окончательный вердикт.

Двое солдат возникли за спиной Юй как тени. Они не хватали её грубо; они вели её с механической точностью, словно убирали с пола мусор. Зал расступился. Музыка возобновилась прежде, чем за Юй закрылись створки дверей. Смех вернулся, и теперь он казался ей будничным и страшным. Для этих людей она уже перестала существовать.

Дверь подсобки захлопнулась, отсекая свет.

Тьма здесь пахла пылью, щелочным мылом и сыростью. Юй постояла секунду, вцепившись пальцами в дверную ручку. Она надеялась, что Сакамото Томоэ сейчас откроет дверь и скажет, что происходящее всего лишь недоразумение . Но за дверью слышался только удаляющийся, мерный шаг караульного.

Она сползла по стене. Холод камня просочился сквозь шелк, но Юй его не чувствовала. Внутри всё выжгло. Осталась только пульсирующая мысль: «Что я наделала?»

Перед глазами встал Бо. Не тот испуганный ребенок в руках солдат, а прежний — бегущий по солнечному двору с деревянным мечом. Подарком отца. Юй помнила, как он хмурил брови, подражая гвардейцам, и как пахли его волосы после дождя.

— Ты старшая, — часто говорила мать. — Твоя задача — быть щитом, пока его рука не окрепнет.

Она обещала. И вот она — щит, который треснул от первого же удара.

«Я должна была терпеть», — Юй до крови прикусила губу, подавляя всхлип. «Должна была стать тенью. Пылью под их сапогами. Молчать, даже если бы мне плюнули в лицо. Ради Бо».

Она знала, как устроена эта машина. Генерал Такэда не был жестоким ради забавы — он был системным. А дисциплина требует возмездия. Если она нарушила порядок — платить будет вся семья.

Живы ли они?

Эта мысль была самой острой. Вдруг в тот самый момент, когда стакан разбился о скулу офицера, кто-то в другом крыле дома нажал на курок, потому что залог больше не имеет ценности?

— Бо… — шепнула она в пустоту.

Она чувствовала себя предательницей. Секундная вспышка гордости могла перечеркнуть жизнь брата. Она приняла удар не как дочь маршала, а как капризная девочка, забыв, что на кону стоит наследник рода Чжэн.

Слёзы жгли глаза, но она не дала им упасть. В этой темноте она училась ненавидеть не врагов — те просто выполняли свою работу. Она училась ненавидеть себя за слабость, которую приняла за силу.

Япония не прощает ошибок. Теперь её «завтра» зависело от того, насколько глубоко она сможет зарыть свою гордость в грязь, чтобы дать брату шанс просто дышать.

Тьма молчала — тяжелая и бесстрастная, как взгляд генерала Такэды.

Глава 6

Кабинет маршала Чжэна изменился. За несколько часов из него выветрился дух старой семьи: исчезли свитки с мягкой каллиграфией и запах дорогого табака. Теперь здесь пахло оружейным маслом, свежим деревом и хлоркой. Всё лишнее исчезло. Осталась только функция.

Генерал Такэда сидел за массивным столом. Спина — безупречная вертикаль. Ладони лежали на столешнице параллельно друг другу. Он не смотрел в карту и не листал бумаги. Он владел тишиной.

Дверь открылась без звука. Вошла Сакамото Томоэ. Она остановилась на положенном расстоянии и опустилась в поклон — ровно настолько глубокий, насколько требовал статус хозяина комнаты. Такэда не поднял глаз. Его взгляд был прикован к пустому пространству перед собой.

— Девушка, — произнес он. Голос был ровным, лишенным интонаций. Голос самой необходимости. — Остается в доме. В распоряжение Сакамото-сан.

Томоэ не шелохнулась.

— Территорию не покидать. Глаз не спускать.

— Поняла вас, господин, — едва слышно ответила Томоэ.

В кабинете снова воцарилось безмолвие. Слышно было только, как за окном меняется караул — четкий, лязгающий звук металла. Томоэ помедлила. Она знала Генерала слишком долго, чтобы не заметить тончайшего изменения в атмосфере комнаты.

— Девушка проявила... несдержанность. На глазах у штаба.

Такэда медленно поднялся. Его движения были выверенными, лишенными суеты. Он подошел к окну. Внизу, в густых сумерках, сад казался черным провалом. Где-то там, в подсобке, его воля превращалась в страх для одной китаянки.

— Это была не гордость, — сказал он, глядя на свое отражение в стекле. — Это было отчаяние.

Он замолчал. Томоэ ждала. Генерал не терпел лишних слов, он ценил только точность калибровки.

— Наказать, — бросил он, не оборачиваясь. — Лично.

Слово «лично» означало, что Томоэ должна провести грань. Не ломать кости, но выжечь в сознании Юй понимание: её прежняя жизнь мертва.

— Она должна видеть, как мы едим, как мы спим, как мы правим, — добавил он. — Пусть станет тенью в углу. Пусть помнит, по чьему полу она ходит. И чью милость она еще не заслужила.

Томоэ склонилась еще ниже. Она поняла всё: Юй превращали в живой памятник поражению своего народа.

— Исполню.

Когда за женщиной закрылась дверь, Такэда остался один. Он опустил взгляд на поверхность стола — там, в углу, виднелась старая, едва заметная царапина на резьбе, оставленная когда-то прежним хозяином. Генерал медленно накрыл её ладонью, стирая само воспоминание о чужом присутствии. В его мире не существовало «прежде». Существовало только «сейчас», и в этом «сейчас» он уже полностью владел судьбой девушки, посмевшей поднять на него глаза.

Глава 7

Время в подсобке загустело, пропитавшись запахом сырости.

Дверь распахнулась. Свет коридора разрезал темноту, Юй не успела заслониться — двое солдат рывком поставили её на колени. Вошла Сакамото Томоэ. В её руках не было оружия, но само присутствие женщины заполняло комнату ощущением неизбежности.

— Подбородок выше, — негромко произнесла Томоэ.

Юй подчинилась. Она смотрела на японку снизу вверх. Лицо Томоэ оставалось чистым, как лист бумаги.

— Ты решила, что этот дом всё еще принадлежит тебе, — Томоэ подошла почти вплотную. — Решила, что твои чувства имеют значение. Это ошибка.

Короткий кивок солдату.

Ведро опрокинулось. Ледяная вода обрушилась на голову Юй. Воздух мгновенно вылетел из легких, мышцы свело судорогой. Вторая волна накрыла её прежде, чем она успела сделать вдох.

— С этого мгновения, — голос Томоэ звучал ровно, без капли злобы, — ты — пустое место. Твои глаза принадлежат полу. Твой голос принадлежит тишине. Твое тело принадлежит работе.

Юй мелко дрожала. Жидкий лед стекал за шиворот, превращая платье в мокрый панцирь. Зубы стучали так сильно, что она боялась прикусить язык.

— Ты будешь мыть полы там, где сегодня пролилось вино, — Томоэ наклонилась к её уху. — И если снова поднимешь руку... напоминание будет вечным. Господин приказал, чтобы ты жила. Постарайся, чтобы эта жизнь не стала непосильной ношей.

Дверь закрылась. Юй осталась сидеть в луже. Холод снаружи был ничем по сравнению с тем, как внутри вымерзали остатки надежды. Это не было местью. Это была дрессировка.

В то же время в главном кабинете камин пожирал поленья с коротким, сухим треском.

Офицер, чье лицо хранило багровый след, стоял в центре комнаты. Его спина была прямой, но кончики пальцев подрагивали. Генерал Такэда сидел в кресле, глядя на огонь. Блики пламени на его лице делали его похожим на маску театра Но. Тишина была такой плотной, что офицеру казалось — он задыхается.

— Вы осквернили форму, — наконец произнес Такэда. Голос был мягким. — Не девушка оскорбила вас. Вы оскорбили Империю, позволив инстинктам управлять вашей рукой.

— Господин генерал... я был пьян, я не...

— Форма — это не одежда, — перебил Такэда, и в голосе прорезалась сталь. — Это ваша кожа. Если кожа гниет — её отсекают.

Генерал поднялся и подошел к офицеру. Взгляд опустился на правую руку виновного — ту, что схватила Юй за предплечье.

— В нашем мире рука — это продолжение воли. Ваша воля оказалась слабой.

Короткий кивок. Двое охранников шагнули из тени. Без лишних слов они заставили офицера опуститься на колени перед каминной плитой. Тот не сопротивлялся — он знал законы своей крови.

— Потеряв контроль, вы теряете право на инструмент, — произнес Такэда, глядя в огонь.

Сухой, короткий хруст. Офицер вскрикнул — сдавленно, через стиснутые зубы. Он рухнул лбом на ковер, прижимая изувеченную кисть к груди. Кровь капнула на светлый ворс. Такэда не поморщился.

— Благодарю за науку... господин генерал, — прохрипел офицер, сохраняя остатки достоинства.

— Свободен. Приведи себя в порядок.

Офицера вывели. Генерал остался у огня. Ему было плевать на чувства китаянки. Он восстанавливал симметрию. Юй наказана за хаос, офицер — за бесчестье.

Для Такэды Масанори система снова стала совершенной. Он поправил перчатку и сел в кресло, глядя, как огонь доедает дерево.