Холодный дождь

Капли дождя отчаянно барабанили по машине, стекая быстрыми дорожками по стёклам. Казалось, не существует больше остального мира, потому что для неё сейчас были только он и глубокая ночь за пределами машины.

Никто не узнает.

Никто не узнает, как она первой подалась ему навстречу.

Никто не узнает, как она плачет о нём наедине с собой, а сейчас позволяет горячим ладоням проходиться по шее.

Никто не узнает, как отключается её сознание в те моменты, когда он опускается поцелуями ниже

и ниже…

и она на дне.

Никто не узнает, как это было неправильно, — вновь позволить себе эту слабость. Не слушать себя, а просто выйти к нему, потому что…

Ноги сами понесли её туда.

И обрушившаяся стена из дождя не останавливала. А он лишь усиливался с каждым приближающимся шагом.

Никто не знает, как ей нужно почувствовать себя так, как она чувствует с ним. Пусть даже на какие-то жалкие пару часов раз в полтора месяца.

Ей нравилась эта бешеная горячка, что струилась по венам и позволяла чувствовать это тепло, пока за окнами её поджидали гром и ливень.

Ей нравилось, как его пальцы сжимаются у неё на коже, оставаясь темными пятнами после и напоминая о себе следующими днями.

Ей нравилось чувствовать себя нужной.

Потому что в тот момент так и было.

Он нуждался.

Только не в ней. А в том, как она отдаёт ему себя полностью, позволяя испить всю до остатка и не отдавать ничего взамен. Ему нужно было, чтобы она не отталкивала. Нужно было прижимать её к себе, чувствовать, как она горит изнутри и умирает от его ласки. Он чувствовал её ненависть и вместе с тем дикую безудержную страсть. Он зарывался пальцами в её волосы, и движения его были лишены какой-либо нежности. Она хотела шептать его имя, как ненормальная, а он не желал слышать её голоса. Она хотела промокнуть с ним под дождём, а он отказался выходить из машины. Она могла броситься к нему на людях, а он прятал её ото всех. Ей было больно от того, какими сладкими были его губы, но ему нравилось то, что ей было наплевать. Она просто хотела. Его. Он мог содрать с неё кожу, обжечь её внутренности, пропитать насквозь своим ядом, а потом залечить торопливыми ласками. Он мог выпить её кровь, и она позволяла. Ненавидела себя, но позволяла. Все вокруг твердили ей, что она поступает плохо. Но почему же он ощущался для неё так хорошо?

Он в её мыслях.

Он в её снах.

Он на ней.

Он в ней.

В её голове.

Он душил её, она захлёбывалась воздухом, но целовать он не забывал.

Он прибьёт её к стене, сломает ей кости, как сломал её, но она выдержит.

Она выдержит всё, вплоть до сломленной души.

Потому что он целует.

И когда она перестанет отдавать всю себя… когда решит повернуться спиной, выбросить его, как истлевшую сигарету, и закурит новую, он не вернётся.

Она ждёт, что он, наконец, увидит её, почувствует её значимость, но этого не случится. Дождь продолжит биться о стёкла, а она будет все также сидеть на пассажирском, истекая кровью, израненная и заплаканная.

И он не обнимет. Не возьмёт за руку, не прижмёт к себе, он даже не посмотрит.

И вот она уже выходит из машины, промокая под этими каплями, что падают с громовых туч, и сквозь пелену из слёз наблюдает за тем, как он садится в новую, к другой, и уезжает уже с ней.

Одежда её мгновенно промокает насквозь. Она наблюдает за тем, как он удаляется, и чувствует, что дождь больше не беспокоит. Мрачные тучи медленно следовали за его машиной, оставляя её. Но волосы промокли. Одежда неприятно прилипла к телу, втаптывая её в это ощущение грязи, а холодные капли заставили тело дрожать.

И она остаётся одна.

И слёзы засыхают.

И она ломается.

Только он больше не целует.