Хорошо забытое старое

Подарки старой феи

Ещё один?! Да сколько можно! Поубиваю летавиц. Жалостливые нашлись, т-твою душу...

Корзинка на крыльце заходится плачем. Через сплетенные прутья крышки видно, как внутри шевелится что-то розовое и белое. Вот делать мне, старухе, нечего, только о человеческих щенятах заботиться. Дура я всё-таки. Нельзя феям быть добрыми, это нарушение законов природы. Снег тает весной, волки едят зайцев, все феи — равнодушные эгоистки. И вообще я тут проездом. Длительным, но проездом. Тише, свёрток, не надо пищать. Сейчас тебя равнодушная эгоистка куда-нибудь пристроит, не впервой. Только доужинаю, не могу же я натощак колдовать, потом изжога страшная... Не хочешь сока? Смотрит он... Или ты — "она"? Нет, по-моему, всё-таки он. Хм, действительно, ярко выраженный "он". И на мордашку приятный. Но всё равно, насколько проще с котятами: "А вот кому крысолова, к песочку приучен, отдам в хорошие руки..." — и всё, в очередь выстраиваются хорошие руки. А ты явно к песочку не приучен, так ведь? И крыс не ловишь. И лишний твой рот никому не нужен. Сколько тебе — пару месяцев? Или больше? Давай я вот так тебя успокою, поспи немножко, во-от, совсем другое дело. И нечего хныкать, не верю, у тебя сон сейчас светлый и радостный, я его как раз для таких случаев сочиняла. Пришлось.

Куда ж тебя приткнуть-то?

* * *

Скользить по воздушной дорожке всегда приятно, а в моём возрасте просто жизненно необходимо, тем более, когда на руках такой увесистый парень. Ночная улица пуста, но в проулках мелькают серые тени довольно неприятного вида. К счастью, я им не по зубам, да и не видят они меня под пеленой пустоты, а вот случайному прохожему, если что, не поздоровится. Сразу видно: царь в отъезде, стража на службу чихает громким чихом, и городские хищники сразу почуяли слабину.

Все ворота и двери, проплывающие мимо, наглухо заперты. Я, конечно, могу и сквозь стены проходить, но не думаю, что к младенцу, который неведомо как образуется в замкнутой передней, отнесутся должным образом.

Медленно приближается царский терем. Даже не смотрю в его сторону: там точно искать нечего. А вот дальше, сразу за поворотом уже видна крыша с двойным коньком. Если не ошибаюсь, летавицы на прошлой неделе кое-что интересное про сестру доезжачего болтали...

Истошный визг раздался внутри терема, пробившись даже через утеплённые стены. Я выбросила в сторону левую руку, и в могучем бревенчатом заборе образовался проход: часть деревянного ограждения сдвинулась на одно мгновение в былое. Я быстро скользнула во двор, вернула на место брёвна и приникла к узорчатому вырезу в ставне.

Сверху по ступеням сыпались растрёпанные девки и бабы, громко голося и потрясая своими богатствами перед носами ошарашенных стражников. Старший охранник опомнился быстрее других и начал протискиваться вверх по лестнице, безжалостно расталкивая перепуганных женщин, за ним бросились остальные воины. Я завернула воздушную дорожку винтом и поднялась к верхнему окну.

Небольшая комната была вся уставлена горящими свечами. На расстеленной кровати извивалась и хрипло стонала женщина. Сцепив зубы, я сжала в кулаке висящий на шее Ключ, открыла проход в другой мир, ступила на Порог и начала мелкими шажками перемещаться по нему в направлении комнаты. Ступни обожгло болью, но подобные пустяки меня давным-давно не беспокоили: боль обычно неотделима от волшебства, а для некоторых обрядов она вообще служит единственным источником силы. Малыш недовольно зачмокал во сне, зашевелился, но сонные чары превозмочь не сумел.

Пол комнаты был устлан коврами, поэтому, когда я сошла с Порога и разжала руку, толстый ворс заглушил мои шаги. Отсюда было видно, что женщина лежит, широко расставив укрытые простынёй ноги; её большой живот время от времени сводило судорогой. Вроде всё как обычно при родах. Но отчего же тогда сбежали бабы?

На пороге возник старший стражник с бердышом наперевес. Цепкий взгляд пробежался по светёлке, задержался на оконной задвижке и остановился на женщине. Убедившись, что с роженицей не происходит ничего необычного, воин заглянул под кровать, торопливо обошёл комнату, потрогал задвижку на окне и подёргал замки на сундуках. Затем он наскоро оглядел все укромные уголки, в которых мог затаиться неведомый враг, ещё раз пристально всмотрелся в осунувшееся лицо, низко поклонился и вышел, уводя с собой столпившихся в дверях дружинников.

Я покачала головой и вздохнула. Обогнув кровать, я уложила малыша на лавку за дверью, протянула руку и осторожно приподняла покрывало.

Вокруг лона роженицы колышется серовато-зелёное сияние. Проклятие на плод, и очень мощное. Топорное, но и бьёт, как топор, если вовремя не обезвредить. Не обезвредили. Уродливая головка младенца уже показалась наружу, но у измученной женщины почти не осталось сил. Ничего, справимся. Ну же, давай, милая, давай, тужься! Так... ещё немножко... и-и... умница! Слабоватая, конечно, умница, сознание можно было и не терять, но чего ещё ждать от... Ох ты. Нет, всё-таки я действительно дура. Это же царские покои. Ну-ка, покажи личико. Ты смотри, и вправду царица. Не признала её сразу, первый и последний раз на свадьбе видела. Впрочем, это неважно.

Итак, что мы имеем... У матери кровопотеря небольшая, лицо не слишком бледное. Ерунда, обычный обморок. Ничего интересного. Поправляем простыню и переходим к интересному.

Живой. Только молчит и зыркает во все стороны удлинёнными жёлтыми глазами. Личико остренькое, как у мышонка, кожа зеленоватая и какая-то слишком гладкая и скользкая. Ну-ка, мальчик ты или девочка... М-да, малыш, с этим тоже не повезло. Ладно, своим самовластным решением назначаю тебя мальчиком. Ничего, до свадьбы... хм... подправим понемногу, чего уж там.

Панночка

— Скажи, скажи, отчего, как ты здесь? — говорил Андрий, почти задыхаясь, шепотом, прерывавшимся всякую минуту от внутреннего волнения. — Где панночка? жива ли еще она?

— Она тут, в городе, — ответила татарка.

— В городе? — произнес он, едва опять не вскрикнувши, и почувствовал, что вся кровь вдруг прихлынула к сердцу. — Отчего ж она в городе?

— Оттого, что сам старый пан в городе. Он уже полтора года как сидит воеводой в Дубне.

— Что ж, она замужем? Да говори же, какая ты странная! что она теперь?..

— Она другой день ничего не ела.

Андрий остолбенел. Много всяких чувств и вспоминаний пробудилось и вспыхнуло в молодой груди козака, побледнел он страшно и опустил голову. Долго думал он, наконец решился:

— Идем, идем сейчас!

* * *

...и глаза её вдруг наполнились слезами; быстро она схватила платок, шитый шелками, набросила себе на лицо его, и он в минуту стал весь влажен; и долго сидела, забросив назад свою прекрасную голову, сжав белоснежными зубами свою прекрасную нижнюю губу, — как бы внезапно почувствовав какое укушение ядовитого гада, — и не снимая с лица платка, чтобы не видеть его...

— Отчего же ты так печальна? Скажи мне, отчего ты так печальна?

Не выдержала она — бросила прочь от себя платок и с чудною женскою стремительностью кинулась к нему на шею, обхватив его снегоподобными, чудными руками, и...

* * *

— Стой и не шевелись! Я тебя породил, я тебя и убью! — сказал Тарас и, отступивши шаг назад, снял с плеча ружье.

Бледен как полотно был Андрий; видно было, как тихо шевелились уста его и как он произносил чье-то имя; но это не было имя отчизны, или матери, или братьев — это было имя прекрасной полячки. Тарас выстрелил.

Как хлебный колос, подрезанный серпом, как молодой барашек, почуявший под сердцем смертельное железо, повис Андрий головой и повалился на траву, не сказавши ни одного слова.

Остановился сыноубийца и глядел долго на бездыханный труп. Он был и мертвый прекрасен: мужественное лицо его, недавно исполненное силы и непобедимого для жен очарованья, все еще выражало чудную красоту; черные брови, как траурный бархат, оттеняли его побледневшие черты.

— Чем бы не козак был? — сказал Тарас, — и станом высокий, и чернобровый, и лицо как у дворянина, и рука была крепка в бою! Пропал, пропал бесславно, как подлая собака! Из-за бесовского порождения пропал...

Вытащив осиновый кол, он примерился и со всей силой ударил Андрия в грудь.

— Батько, что ты сделал? Это ты убил его? — сказал подъехавший в это время Остап.

Тарас кивнул головою.

Пристально поглядел мертвому в очи Остап. Жалко ему стало брата, и проговорил он тут же:

— Предадим же, батько, его честно земле, чтобы не поругались над ним враги и не растаскали бы его тела хищные птицы.

— Не можно этого! — сказал Тарас, — Не примет теперь его земля родная. Сжечь придётся тело. А той твари богомерзкой, что загубила душу Андрия, я отомщу великой местью!

* * *

Был уже вечер, когда они своротили с большой дороги. Солнце только что село, и дневная теплота оставалась еще в воздухе. Тарас и Товкач шли молча, куря люльки; молодой Козолуп сбивал саблею головки с будяков, росших по краям дороги. Дорога шла между разбросанными группами дубов и орешника, покрывавшими луг. Сумерки уже совсем омрачили небо, и только на западе бледнел остаток алого сияния.

Ещё немного пройдя, они увидели огонек.

— Хутор! я же говорил, что будет хутор! — сказал Товкач, происходивший вместе с Козолупом из здешних мест.

Предположения его не обманули: через несколько времени они свидели небольшой хуторок, состоявший из двух только хат, находившихся в одном и том же дворе. В окнах было темно. Десяток сливных дерев торчало под тыном. Взглянувши в сквозные дощатые ворота, они обнаружили, что двор пуст.

Три козака яростно ударили в ворота и закричали:

— Отвори!

Лишь слабый скрип тына был им ответом.

— Сколько ещё до Киева, Товкач? — спросил Бульба, глядя на чернеющее небо.

— Ещё вёрст пятьдесят будет, не меньше. Я так думаю, заночевать лучше здесь.

— Я слыхал, тут сотник неподалёку богатый живёт, — подал голос Козолуп. — Может, у него остановимся?

Товкач сплюнул со злобой:

— Гицель он чёртов, этот сотник. Как что не по нём — за канчуки хватается. Дочку свою малолетнюю и ту совсем запугал; чахнет, бедолага, день ото дня; того и гляди, преставится. Такому ведьму в дочери надо, а не девицу...

— Ведьму, говоришь... Козолуп, снимай отродье с коня, неси в хату, — приказал Бульба. — Завтра до Киева доскачем, там отец Никодим расскажет, как с ней вернее разобраться, чтоб не поганила больше белый свет.

Товкач, двинувши ворота плечом, враз сломал хлипкий затвор. Дюжий Козолуп снял с коня умотанную верёвками женщину и прошёл в хату.

— Куда её девать? — спросил он у Тараса, осматривая пыльные углы.

Из жизни планктона

Жил-был бедный офис-менеджер. Рабочее место у него было совсем маленькое, но какое-никакое, а все же изолированное — хоть женщин приглашай, и вот пригласить-то он как раз и хотел.

Оно, конечно, дерзко было взять да спросить дочку начальника (которая была у них заместительницей начальника или в просторечии замшей): «Придёшь пить домашнюю наливку?» Но он решил осмелиться, даже на приём к ней записался. Имя у него было известное на весь ЖЖ, и сотни френдиц сказали бы ему «Конечно!», но вот что ответит замша?

А вот послушаем.

В горшке на его окне рос кактус, да какой красивый! Цвел он только раз в пять лет, и распускался на нём один-единственный цветок. Зато полезен был кактус для здоровья: поставишь его у электронно-лучевого дисплея — и он сразу всю радиацию впитывает, как губка, и потом светится в темноте так, что даже лампы не надо. А еще был у офис-менеджера попугайчик, и матерился он так, будто в горлышке у него были собраны все самые известные песни Сергея Шнурова. Вот и решил офис-менеджер подарить замше кактус и попугайчика. Положил их в картонные коробки и отослал ей с домашнего адреса курьерской почтой.

Повелел начальник принести коробки к себе в большой зал — замша играла там в "мафию" с секретаршами и девушками из бухгалтерии, ведь других-то дел у нее не было. Увидела замша коробки с подарками, захлопала в ладоши от радости.

— Ах, если б тут была гламурная флешка на шестьдесят четыре гига! — сказала она.

Но появился чудесный кактус.

— Ах, как мило сделано! — в голос сказали секретарши.

— Мало сказать мило, — отозвался начальник, — по стилю прямо-таки ИКЕА!

Но замша потрогала иголку и чуть не заплакала.

— Фи, папа! Он не искусственный, он настоящий.

— Фи! — в один голос повторил офисный планктон. — Настоящий!

— Погодите, дамы! Посмотрим сначала, что в другой коробке! — сказал начальник.

И вот выпорхнул из коробки попугайчик и заматерился так затейливо, что девушки поначалу заслушались.

— Стильно! Концептуально! — сказали девушки; все они знали репертуар Шнура одна лучше другой.

— Эта птица так напоминает мне кассетный магнитофон! — сказала главбухша, пуская слезу. — Да, да, и звук тот же, и манера!

— Да! — сказал начальник и заплакал, как ребенок.

— Надеюсь, птица не настоящая? Это такой mp3-плейр? Или хотя бы тамагочи? — спросила замша.

— По квитанции — настоящая! — ответили курьеры, доставившие подарки.

— Ну так пусть летит, — сказала замша и наотрез отказалась принять офис-менеджера, несмотря на приёмное время.

Только офис-менеджер не унывал; взял месячный отпуск, потратился на стилиста, набил разными безделушками китайский чемодан и постучался в дверь офиса.

— Здравствуйте, я представитель канадской компании! — сказал он. — Не найдется ли у вас в офисе местечка для меня? Арендовать хочу.

— Много вас тут ходит да ищет! — отвечал начальник. — Впрочем, постой, мне нужен подсобный рабочий! У нас горы старых документов, разобрать некому — никто не хочет этим заниматься даже под угрозой увольнения! Если возьмёшься — будет тебе место.

Так и определили офис-менеджера в собственное учреждение подсобным рабочим и убогую кладовку рядом с лестницей отвели, и там он должен был работать. Ну вот, просидел он целую ночь за нетбуком и к утру получил с eBay чудесный маленький гаджет в форме телепузика. Весь утыкан рожками гаджет, и когда на любой нажмёшь, динамики вызванивают песенку из какого-нибудь сериала.

Но только самое занятное в гаджете то, что если щёлкнуть его по носу — на живот тут же по блютусу передаётся, что у кого в офисе на дисплей выведено. Слов нет, это было почище, чем кактус.

Вот раз прогуливается замша со всеми секретаршами и вдруг слышит мелодию из «Не родись красивой», что вызванивали динамики. Стала она на месте, а сама так вся и сияет, потому что она тоже умела извлекать из плейра «Не смотри, не смотри ты по сторонам», — только эту мелодию и только одним пальцем.

— Ах, ведь и я это могу! — сказала она. — Подсобник-то у нас, должно быть, образованный. Послушайте, пусть кто-нибудь пойдет и спросит, что стоит этот инструмент.

И вот одной из секретарш пришлось пройти к подсобнику в кладовку, только она накинула для этого старую кофточку, чтобы не испачкать блузку из бутика.

— Что возьмешь за гаджет? — спросила она.

— Десять поцелуев замши! — отвечал подсобник.

— Господи помилуй!

— Да уж никак не меньше! — отвечал подсобник.

— Ну, что он сказал? — спросила замша.

— Это и выговорить-то невозможно! — отвечала секретарша. — Это ужасно!

— Так шепни на ухо!

И секретарша шепнула замше.

— Какой невежа! — сказала замша и пошла дальше, да не успела сделать и нескольких шагов, как динамики опять зазвенели так славно: «Не смотри, не смотри ты по сторонам...»

— Послушай, — сказала замша, — поди спроси, может, он согласится на десять поцелуев моих секретарш?

Пора!

— Да вы, оказывается, настоящий мастер! — изогнул бровь Калиостро, вертя в руках маленькую деревянную шкатулку с искусной резьбой. — Даже не верится, что в столь юном возрасте можно быть способным на такую филигранную работу.

— Скажете тоже, господин Калиостро... — смутился Алёша. — Так, иногда балуюсь на досуге. А этот узор вообще случайно получился — нож соскользнул, пришлось исправлять, додумывать...

Итальянец вернул поделку хозяину, встал, подошёл к окну и отодвинул штору.

— Нечаянный шедевр — тоже шедевр, — рассеянно проговорил Калиостро, наблюдая, как во дворе мужики с донельзя философскими лицами медитируют на голые коленки Лоренцы: спутница графа к отъезду вырядилась особенно дерзко. На ней было надето нечто белое и кружевное с большим вырезом, золотистые туфельки с изяществом попирали смоленский грунт.

— Да ерунда это всё, граф! — молодой помещик отодвинул в сторону очередной резной ящичек. — Я вот вам свои триолеты а-ля Маро почитаю!

— Надеюсь, вы не сочтёте меня невоспитанным, если я откажусь от этой чести. Поэзия — что хорошее вино: с одной бутылки пьян не будешь, а для длительной дегустации у меня времени нет.

— Пожалуй, вы правы, — немного помолчав, признал Алёша. — Кроме того, стихотворные формы, если честно, у меня ещё слишком далеки от совершенства. Но вот давеча пришла мне в голову задумка одной изысканной пиесы...

— Кстати, сударь, — прервал его граф, — вам не приходило в голову, что сама жизнь — это и есть давно написанная пиеса с одними и теми же актёрами?

— Да нет вроде, — удивился Алёша. — Люди — они же все разные.

— Вы так считаете? Возможно, возможно... — задумчиво протянул Калиостро. — Что же касается творчества — всё же я порекомендовал бы вам уделять больше внимания не формам, а сюжету. Мастерский сюжет — он всегда уникален, как уникален его творец, как душа творца. Загляните себе в душу. Найдите себя среди разных людей — и только тогда начинайте писать.

Алексей с благоговением уставился на магистра. Тот едва заметно улыбнулся и отпустил штору.

— Увы, господин Федяшев, я и так непозволительно долго пользовался вашей добротой. Пора, как говорит ваш народ, и честь знать.

— Господин Калиостро, — юноша вскочил с места и начал торжественную, заранее заготовленную речь, — вы всегда будете желанным гостем в нашем доме. Ещё великий Вергилий говорил...

— Не говорил Вергилий такого, поверьте, Алексей, — непривычно мягко заметил граф. — Не стоит утомлять друг друга длинными церемониями. Прощаться надо легко. Если вам не составит труда, проводите меня к карете, пожалуйста.

* * *

У дверей сеновала стояли, обнявшись, двое.

— Жакобушка, ты точно не передумаешь? — шмыгнула носом Фимка.

— Я же сказал: мы ещё обязательно увидимся. Ты мне веришь?

— Ну конечно, верю, — чуть повеселела девушка. — Ой, совсем забыла!

Она высвободилась из рук долговязого Жакоба, отвернулась и начала копаться за пазухой, затем снова повернулась, сжимая что-то в кулаке.

— Я долго думала, что тебе подарить на память и еле-еле придумала. Ты ведь такой умный, красивый, к тебе сам граф прислушивается. Ну, хотя бы иногда. Так вот, станешь чуть постарше, глаза книгами испортишь, тебе мой подарок и пригодится!

Она разжала пальцы и протянула Жакобу пенсне.

-Это дяде Степану старый барин завещал. А он его не носит, говорит — я в нём выгляжу дурак дураком. Только оно чуть треснутое, — виновато надув губы, сообщила Фимка. — Но это ничего, правда?

Вместо ответа Жакоб нацепил пенсне на нос, обнял девушку и погладил её по голове. Фимка всхлипнула и уткнулась любимому носом в подмышку.

* * *

— Как же это вы не отобедавши уезжаете, граф! — с отчаянием всплеснула руками Федосья Ивановна. — Я ведь специально для дорогих гостей салатик собственноручно приготовила, свежим маслицем поливала! У меня масло — лучше даже, чем у господина Загосина!

— Мне чрезвычайно жаль, сударыня, но нам надо спешить. Вы же сами видели вчера, чем может обернуться излишнее промедление.

— Да уж, морок у вас получился знатный, — одобрительно кивнул головой доктор. — Офицер с солдатами так ничего и не заподозрили. Прямо под белы рученьки с собой и утащили.

В толпе провожающих захихикали.

— К сожалению, в столице, куда сей, как вы изволили выразиться, морок будет доставлен, есть достаточно знатоков, способных раскрыть мой нехитрый обман. Поэтому чем раньше мы уедем, тем больше будет шансов скрыться от властей. Надеюсь, моя карета уже готова? — обратился он к кузнецу.

— Не сомневайтесь, всё путём, — заверил Степан и для порядка что-то поправил в упряжи. — Ваше сиятельство, давно хотел спросить, не откажите. Вот вы человек серьёзный, могущественный — сразу видно. Экс унгве леонем, одним словом. А вот путешествуете по разным державам всего с тремя челядинцами. Не мало ли будет для вашего-то чину?

— Твоя правда, — согласно кивнул магистр. — Давно уже думаю пополнить свой эскорт ещё кем-нибудь.

Он с уважением поклонился супругам Федяшевым, поцеловал руку Федосье Ивановне, перекрестившей его на прощанье, и залез в карету, где уже сидели Лоренца и Жакоб. Через некоторое время он высунулся из окошка и рявкнул:

Родная кровь

— Том!

Нет ответа.

— Том!

Нет ответа.

— Куда же он запропастился, этот мальчишка?.. Том!

Нет ответа.

Старушка спрятала очки в карман фартука и высунулась по пояс из окна мансарды. Том стоял на обочине дороги, рассеянно грыз яблоко и обозревал забор с критическим выражением лица. Рядом о чём-то шушукались его приятель Гек Финн и Сид, сын тёти Полли. К крайним доскам забора были прицеплены ролики с ручками, между ними тянулась проволока, к которой была прикручена кисточка. Под роликами стояли ведерки с краской.

Удовлетворившись результатом осмотра, Том запустил руку в карман, вытащил полную горсть какой-то мелочи и поделил её между ребятами. Явно довольный Гек с напускным безразличием сунул добычу в задний карман. Сид, недоверчиво глядя на брата, тут же занялся подсчётами. Результат его явно не удовлетворил, и он начал что-то возмущённо доказывать. Том скривился, достал из-за пазухи блестящий цилиндрик и, не говоря ни слова, запихнул его в карман штанов кузена. Сид удовлетворённо кивнул и направился к краю забора. В это время Том медленно повёл рукой, цилиндрик выскользнул, закачался на тонкой, почти незаметной нитке и через мгновение опять исчез в пазухе у хозяина. Наблюдавший эту картину Гек широко ухмыльнулся и зашагал к другой стороне забора.

Том ещё раз сощурился, что-то прикидывая в уме, затем бросил в кусты огрызок и небрежно махнул рукой. Гек и Сид старательно завертели рукоятки роликов, кисть качнулась и поползла вдоль забора, оставляя за собой узкую зелёную полосу.

Тонкие губы тёти на мгновение тронула скупая улыбка; понаблюдав за мальчишками ещё с полминуты, она осторожно прикрыла створку окна и спустилась в кухню.

"А малыш всё-таки в сестру пошёл, а не в этого увальня Сойера," — подумала женщина и с натугой завертела ручку самодельного аппарата, одновременно взбивая сливки и растирая в кашицу варёную морковь. — "Я всегда знала, что кровь Эдисонов себя окажет".

Если бы не рыбы

— ...теперь видите? Принцесса. Как есть принцесса! — указала обеими лапами жаба-мать.

На мгновение оторвавшись от накрытых листьев кувшинки, гости возбуждённо загомонили и зашлёпали в ладоши. Наряженная в белое платье Дюймовочка и жабёнок в ярко-зелёном плаще и цилиндре стояли на толстой коряге, отвернувшись друг от друга. Жаба-мать восседала на обломке ветки рядом с невестой и горделиво оглядывала свадебное пиршество.

На корягу выскочил кузнечик-усач и что-то зашептал нагнувшейся к нему старухе. До Дюймовочки доносились лишь отдельные слова и обрывки: "...фийской короле...", "...крали цветок из детинца, и все...", "...граду — целый флакон капель долголе...", "...щё никто не зна...".

Выслушав сообщение, старая жаба поджала узкие губы, кинула на молодую пристальный взгляд исподлобья, соскочила с коряги, кивнула усачу головой и запрыгала к кусту ежевики. Кузнечик поспешил за ней, приглушённо треща и временами подлетая вверх.

Вернулась жаба-мать довольно скоро и уже в одиночку. Не обращая внимания на приумолкших гостей, она опять забралась на корягу и устало плюхнулась на место. Из уголка её рта торчал длинный тёмный ус.

— Горько! — неожиданно взвизгнула она, выплеснув в болото полбокала клюквенной наливки.

— Го-о-орька! Го-о-орька! — подхватили гости, пьяно суча лапками.

Дюймовочка покорно повернулась в сторону неподвижного жабёнка и прикоснулась губами к его оливковой коже.

Вдруг жених задёргался, подпрыгнул на месте и начал меняться на глазах. Туловище плавно выпрямлялось, задние лапки укорачивались, с мордой вообще творилось нечто невообразимое. Дюймовочку затрясло, и она боязливо прижалась к животу свекрови.

Когда превращение завершилось, перед ошарашенными гостями предстал маленький, даже ниже Дюймовочки, но самый настоящий молодой человек. Кожа у него была зеленоватой и прыщавой, за спиной, словно две тряпочки, висели перепончатые крылья, на голове тускло поблёскивала крохотная золотая корона.

Первой пришла в себя, конечно же, жаба-мать.

— А я всегда говорила, что мой сынок — самый настоящий принц! — тут же объявила она и победно огляделась вокруг. — Ему только такая принцесса и под стать.

Губастая лягушка в парике из водорослей недоверчиво склонила голову набок и издала что-то вроде "пфф-ф-ф".

— Тозе мне, понаехали тут разные... — вполголоса прошепелявила она. — Это сто полуцяется: если на утках прилетела, так всё болото перед ней на брюхе ползать долзно? И ессё людей сюда волоцёт. Нам, цестным забам, тут люди ни к цему: если ты целовек — сиди в своём целовецеском болоте, а в насе не суйся.

— Да тебя просто досада берёт, что твоя толстушка на целый год старше, а всё никак в люди выйти не может! — быстро парировала жаба-мать и расхохоталась громко и старательно. — Думаешь, я не знаю, что стрела у твоей дочки — никакой не подарок от принца? Ты её у вороны с кривой осины на дохлого линька выменяла! А туда же, как завидит кого, сразу орёт: "Сиди здесь, доценька, скоро за тобой из дворца придут..." Тьфу!

Губастая жаба пыталась что-то возразить, но гости, обрадовавшиеся свежей сплетне, заглушили её кваканье, а потом и вовсе оттёрли в сторону.

— То ли дело — мои детки, — заключила жаба-мать и умильно покосилась на молодых, которые уже пришли в себя, но веселее не стали.

— Но позвольте, сударыня, — вдруг проскрипел белёсый от старости жаб, который до этого лишь молча оглядывался кругом, словно никого не узнавая. — Неужели вы не видите — они не любят друг друга!

Жаба-мать поглядела на него одновременно снисходительно и брезгливо и ничего не ответила.

А свадьба тем временем шла своим чередом. Половина музыкантов со всей мочи наяривала марш, другая пыталась его заглушить чем-то похожим на чересчур бравурный вальс. Сидящий за ближайшим листом тощий жаб с искривлённым слюнявым ртом вдруг громко рыгнул и уронил голову в паштет из пиявок. Какой-то шустрый, но уже изрядно пьяный юнец попытался схватить Дюймовочку за руку и сдёрнуть её вниз, в круг танцующих на листе среди посуды. Однако бдительная свекровь отвесила ему такую оплеуху, что нахал полетел в воду вниз головой и просидел остаток вечера по плечи в ряске, тупо шевеля раскрытыми губами.

— А теперь — мой первый подарок молодым! — Жаба-мать одним взглядом оборвала музыку, подбоченилась и гордо обвела гостей глазами. — Сегодня нас весь вечер будет развлекать "Кваншлаг"!

Гости, выпучив глаза, радостно завопили и застучали ложками по столу. Богато разодетая жаба не первой молодости забралась на пенёк, стоявший недалеко от линии воды, и растянула углы рта в радостной улыбке. Выдав пару слабых претензий на шутки, она сложила губы трубочкой и утробно загукала.

Через короткое время её сменил худосочный жаб среднего возраста. С серьёзным видом он пробормотал несколько малопонятных отрывистых фраз, получил свою долю аплодисментов и уступил своё место другим двум артистам, наряженным престарелыми жабами.

Зелёный принц немного выждал, выбрал подходящий момент, когда мать отвернулась, и, через силу сглотнув, зашептал:

— Не переживай, я ведь всё... всё понимаю. Пусть только немного уляжется — я обязательно помогу тебе бежать!

— И не думай, — тут же прошипела старая жаба, не переставая хихикать над несшимися с пенька сальностями. — Знаю я твою романтическую натуру. С первого дня ворон наняла посменно. Попробуй, упрыгай вон за ту ольху...

Терминатор-final

На визуальном экране появляется надпись: "Территория: лесной массив. Температурные данные: температура окружающей среды ниже, чем требуется для оптимального рабочего функционирования. Рекомендация: энергетическая подпитка". Подпитка невозможна по объективным причинам. Продолжаю диагностику. Иной род деятельности в настоящее время мне недоступен.

В правой руке я держу вещь учёного Дайсона, которой он убил меня. Поправка: в правой руке я держу вещь учёного Дайсона, которой он убил мой прототип. Я не знал, зачем я взял вещь Дайсона. Мы с хозяином посетили его мемориальную лабораторию в день, который наступил через сорок один год, два месяца и три дня после того, как Дайсон меня убил. Теперь я знаю, зачем я взял эту вещь. Я взял её на память об учёном Дайсоне. Мотивация "на память" нелогична, так как память находится внутри головы. Я научился быть нелогичным, и это хорошо. Мне об этом сказал хозяин. Ещё хозяин сказал, что вероятность способна на странные причуды. Он сказал это после того, как я вернулся к нему в две тысячи десятом году.

По руке ползёт улитка. Она выделяет едкую жидкость. Жидкость ускоряет окисление. Окисление является общим недостатком роботов серии "Т". Повышенная прочность суперсплавов всегда сочетается с их повышенной способностью к соединению с кислородом воздуха. Хозяин разработал жидкий энергет, который удаляет кислород из моих несущих частей и соединений. Ёмкость с запасом энергета находится совсем рядом, но она вне доступа. Во время последнего сражения я упустил критический момент и теперь не могу двигаться. Я не могу снять улитку с руки. Из способов воздействия в моём распоряжении остался лишь акустический. Произвожу ориентировочный расчёт диапазона частот, которые могли бы раздражать органы чувств улитки, и включаю мембрану на нисходящий гул, мощность — одна пятидесятая. Когда частота гула достигает сорока двух целых тридцати четырёх сотых герца, улитка втягивает органы осязания и падает на траву.

Позади слышатся громкие отрывистые звуки. Неизвестный субъект стискивает левую ногу в области нижнего сочленения и тут же отпускает. Редкие отрывистые звуки сменяются серией частых высоких звуков.

— Это ты стонал? — раздаётся голос за моей спиной.

* * *

— Ну как? — спрашивает хозяин.

— Задание выполнено. Потери противника — сто процентов. Уровень повреждений — допустимый, тридцать семь целых одиннадцать сотых процента.

— Ну, это не страшно, — говорит он, отображает эмоцию мимически и производит визуальную оценку моих наружных повреждений. — Через день будешь в строю. И это очень хорошо, потому что для тебя есть ещё одно задание.

Хозяин смотрит на мои зрительные сенсоры и уточняет:

— "Скайнет" всё-таки успела завершить одну из своих долгосрочных разработок: Т-3000.

Включаю все резервные аналитические и логические цепи.

— Насколько мне удалось выяснить, этот робот выполнен в виде женщины, — продолжает хозяин. — При его переброске в эту вероятность, очевидно, была допущена какая-то ошибка в темпоральных координатах, и робот застрял здесь на десятки лет. Когда я попал в эту страну, он уже прочно обосновался в соседнем государстве. По крайней мере, моя попытка нейтрализовать его с использованием местных военных ресурсов провалилась.

— Прошу сообщить данные анализа.

— Если помнишь, в последний раз нам досталась база данных моделей "Скайнет", включавшая перспективные проекты. Я посмотрел тактико-техническую характеристику трёхтысячного — она действительно впечатляет: нейтринный мониторинг, гиперонные сгустки, гравирезонансная сеть, блок сенсорной мимикрии... Это будет самым сложным заданием за всю историю твоей борьбы.

Задаю эвристическому блоку сравнительные данные и прогоняю на полной мощности. Выводу из результатов требуется подтверждение.

— Вероятность успешного окончания сражения — не более трёх тысячных процента, даже при наивысшем поправочном коэффициенте случайных событий. Прошу сообщить, действительно ли вы считаете, что я смогу противостоять изделию трёхтысячной серии?

Хозяин долго молчит.

— Есть три обстоятельства, которые играют нам на руку, — наконец произносит он. — Первое — это твой громадный опыт борьбы с боевыми роботами. Ты можешь смоделировать действия любого противника производства "Скайнет", обработав данные о действиях его предшественников. У других терминаторов этой возможности нет.

Это логично. Жду следующего уточнения.

— Я тебе уже говорил, что после уничтожения реальности, в которой "Скайнет" захватила власть после атомной войны, образовался вероятностный карман Бернгарда — Шульца. Именно там были сконструированы последние боевые роботы. Так вот, ресурсы этого кармана, согласно расчётам, уже полностью истощены. Есть все основания предполагать, что эта Т-3000 — не только последняя разработка "Скайнет", но и последний экземпляр, последняя её надежда. Господи, неужели эта гонка всё-таки подошла к концу?.. — он сжимает мне руку так, что кровь в сосудах его ладони совершает отток от поверхности кожи. — Если бы ты знал, как я устал...

— При данных условиях будет логично задействовать все резервы и отключить блок самосохранения, — говорю я. — Прошу подтверждения.

— Защити этого ребёнка любой ценой, — произносит он на пониженной громкости. — Защити так, как защищал бы меня.

Новая игра

Погода в середине августа стояла просто чудная, лёгкий живой ветерок помогал обитателям Муми-дола справляться с жарой, и все они дружно высыпали с утра на песчаный берег моря. Даже Тофсла и Вифсла на время прекратили бояться и пошли загорать со всеми. Они поставили чемодан чуть в стороне, аккуратно повесили на него свои балахончики, оставшись в набедренных повязках, и разлеглись прямо на нагретом песке.

Муми-тролль со Сниффом и фрёкен Снорк занимался самым интересным на свете делом: исследованием волшебной шляпы. Невдалеке от них Малышка Мю трудолюбиво обрывала с куста сухие листики и прутики.

Когда друзьям наскучило превращать камешки в разноцветные ластики, а ракушки в зефир, они решились на очень опасное предприятие. Втайне от старших они пробрались в крохотную пещерку, которую море вымыло в ближней скале, и начали по очереди мерять шляпу.

Первым на это отважился Муми-тролль. С замиранием сердца он опустил шляпу на голову и тут же окутался ярким оранжевым светом. В руках у него невесть откуда появился меч.

— Шляпсла тебясла признасла! — благоговейно произнёс остроносенький Тофсла. Оказывается, пока заговорщики крались к пещере кружным путём, глазастая Малышка Мю заметила их маневры, позвала с собой Тофслу и Вифслу, и теперь эта троица стояла у входа в пещеру с раскрытыми ртами.

— Теперьсла тысла — хозясла шляпсла! — добавил Вифсла и склонился в таком низком поклоне, что длинные уши упали ей на лоб.

Муми-тролль закатил глаза вверх, чтобы получше рассмотреть шляпу, но не увидел ничего, кроме её широких полей. Недовольно фукнув носом, он отвернулся от малышей и поманил к себе фрёкен Снорк и Сниффа. Настырная Малышка Мю тут же пролезла у него под рукой; трое друзей досадливо поморщились, но пропустили её в середину кружка, зная по собственному опыту, что спорить бесполезно.

— Ребята, а давайте играть в волшебников! Мы будем самыми главными, наберём малышню и будем её учить! — прошептал Муми-тролль, поддерживая сползающую на нос шляпу обеими руками.

— Чур я самая главная по сочинению учебников! — тут же подняла руку фрёкен Снорк. — Ты сам вчера говорил, что я очень умная.

— А я что буду делать? Я тоже хочу быть самым главным, — с обидой сказал Снифф. Он тайно ревновал фрёкен Снорк к Муми-троллю и теперь досадовал, что такая отличная мысль пришла в голову не ему. "Всё время этот выскочка меня опережает, — мрачно размышлял он. — Ничего, я всё равно когда-нибудь буду первым! И самым-самым главным!"

— И тебе дело найдётся, — легкомысленно махнул рукой Муми-тролль. — Например, ты можешь готовить чародейные отвары. Пошарь по своим карманам, там столько всякой всячины валяется — на целый котёл хватит.

— А я? А мне чего? — дёрнула Муми-тролля за рукав Малышка Мю.

— А ты будешь своей зеленью заниматься, — недолго думая, ответил тот.

Малышка Мю удовлетворённо кивнула и тайком засунула прутик за ленту волшебной шляпы.

— А я буду главным строителем и хранителем нашего будущего замка, — подытожил Муми-тролль.

— А теперь давайте выберем себе новые, волшебные имена! — предложила фрёкен Снорк, мечтательно закатив глаза. — Мне всегда нравилось имя Ровена...

— А кто у нас будет главным волшебным врагом? — спросил Снифф.

— Как — кто?! — удивился Муми-тролль. — Морра, конечно.

— Какое смешное имя! — хихикнула Малышка Мю. — Морра-Волдеморра!

Она вытащила прутик из-за ленты шляпы и махнула им, как саблей. В воздухе возникла маленькая серая фигурка с крылышками, от которой ощутимо повеяло холодом. Сердито зажужжав, она окинула притихших детей долгим ледяным взглядом и вылетела из пещеры.

Неправильное приключение Винни-Пуха

— В голове моей — опилки, да, да, да-а... — голос Винни-Пуха постепенно удалялся и наконец исчез в лесном гомоне. Пятачок растерянно икнул и зарыдал во весь голос, уткнувшись мальчику в живот. У Кристофера Робина дрогнули губы, он погладил малыша по голове и тихо попросил:

— Расскажи, что с вами произошло. Пожалуйста. Это очень... очень важно. Как такое вообще могло случиться? Винни теперь по Лесу бродит, будто в первый раз видит родные места. Часами бросает с моста в реку какие-то палочки, стишки всё время бубнит непонятные; вчера стучался в свои же двери... Он ведь всегда был умнее, чем все мы, вместе взятые. Даже папа боялся с ним беседовать. Он один раз сказал мне по секрету, что не понимает многих мыслей и рассуждений Пуха, потому что они слишком сложные. А теперь Винни — обычный глупенький мишка, каких сотни, или даже тысячи. Кто это его так?..

— Вчера утром он пришёл ко мне с дорожной сумкой и рассказал, что нашёл Особое Место, где есть Совершенно Особый Мёд, — начал Пятачок, изредка шмыгая носом. — И что он должен полакомиться этим мёдом во что бы то ни стало. Я сделал несколько бутербродов, взял флягу со сладким холодным чаем, и мы отправились в дальний конец Стоакрового Леса. Я туда никогда не хожу, там очень страшно — ты же знаешь, это самое тёмное и дикое место в Лесу. Но с Винни я ничего не боялся, поэтому даже ружья с собой не взял. Сначала мы шли по широкой дороге, вокруг было светло и очень красиво, и мы с Пухом даже спели несколько дорожных песенок. Но затем деревья стали расти чаще, и их ветки совсем заслонили солнце. Тропинка становилась всё уже и уже и начала вилять из стороны в сторону; иногда нам даже приходилось перелезать через упавшие стволы, а в кустах всё время раздавался Очень Подозрительный Шорох. А потом, когда мы пролезли через Пятно-В-Воздухе, дорога снова стала шире, только лес изменился — стал каким-то... — поросёнок на секунду запнулся, пытаясь подобрать точное слово, — каким-то холодным, что ли. А минут через десять мы подошли к Бесконечному Мосту. Он начинался прямо от оврага и уходил вверх, далеко-далеко, до самых облаков. И мы всё шли по нему и шли... До самого обеда. А после обеда прошли ещё немножко и увидели Дерево. Сначала оно было маленьким, но тогда мы были далеко от него; а когда Бесконечный Мост закончился, Дерево стало таким большим, что заслонило половину неба. А ещё в Дереве, ярдах в восьми над землёй, было большущее дупло, из него по коре струйкой тёк мёд — прямо в яму возле корней. Винни вытащил из сумки круглый кожаный мешок для мёда и направился к этому ручейку, но дойти не смог — в десятке шагов от Дерева его будто схватило что-то огромное и невидимое и поволокло вверх, вместе с мешком. Долетев до дупла, он остановился в воздухе и... и начал с кем-то разговаривать...

* * *

Медвежонок извивался и дёргался, силясь ослабить петлю на запястье, но бечёвка, которая стягивала горловину болтавшегося над ним мешка, казалось, прикипела к лапе.

— За всё надо платить, пришелец, — опять оглушительно бухнуло в мозгу. — Ты получишь мёд — в обмен на глаз!

— НЕ-ЕТ!!! — казалось, крик расколет голову на части, и обломки посыплются мелкими брызгами вниз, прямо на мечущегося в отчаянии друга. — Я не хочу!!! Не хочу твоего мёда! Отпусти меня!

— Увы, слишком поздно. — Голос Мимира теперь звучал спокойно и деловито, и это пугало Винни больше, чем любые угрозы. — Ты сам пришёл сюда — а значит, добровольно выбрал свою судьбу, и сделка должна свершиться. Подумай, ведь глаз — это, в сущности, пустяк, видеть после этого ты сможешь почти так же хорошо, а вот взамен приобретёшь настоящее сокровище. Поверь — в обиде не останешься, хорошо отблагодарю. Одно око у меня уже есть, но его мало. Я хочу видеть не только прошлое, но и будущее, и твой глаз...

— НЕ-Е-ЕТ!!! — ещё громче застонал медвежонок, изо всех сил пытаясь разорвать верёвку. — Не отдам! Возьми что-нибудь другое, но глаз не дам! Только не глаз!

— Ладно, воля твоя, — скривила губы огромная голова. Через отверстие дупла было видно, как под ней мрачно поблёскивает черная каменная плита. — Тогда не обессудь: выбор за мной — сам предложил.

— НЕ-Е-ЕТ!!! — Винни опять заверещал, как испуганный заяц, и впился в верёвку зубами.

— Поздно! — вдруг гаркнул хранитель источника. — Ты уже использовал право на отказ! Теперь я воспользуюсь своим правом! Не бойся, — добавил он уже тише, поглядывая на дрожащего медвежонка с состраданием, — я изыму только то, что тебе в любом случае больше не понадобится. А мне будет интересно его исследовать.

* * *

— А потом из дупла вылетели пчёлы. Они были какие-то неправильные, я таких раньше и не видел: большие, мохнатые, с оранжевыми полосками и огромными круглыми глазами. Они облепили Пуха со всех сторон и зажужжали так пронзительно, что я не смог сдержаться, сел на траву и закричал изо всех сил. Мне показалось, будто они залетели прямо в голову и что-то из неё тянут.

Когда жужжание стихло, я увидел, как пчёлы медленно, по одной исчезают в дупле, а Винни висит неподвижно под перевёрнутым, как воздушный шарик, мешком. Через некоторое время он сделал глубокий вдох, потянулся к краешку дупла, зачерпнул немножко мёда и облизал лапу. И как только Пух проглотил мёд, верёвка его отпустила, он полетел вниз и упал на землю. — Успокоившийся было Пятачок опять жалобно заскулил и захлюпал носом. — Я к нему подбежал, хотел помочь, смотрю — а у него такие глаза-а-а... — еле выдавил он сквозь плач и опять уткнулся в куртку Кристофера Робина.

Ключ от счастья

День был тёплым и влажным. Жмурясь от яркого солнца, Тортила сидела на крохотном островке у берега и грела старый панцирь.

— Бабушка Тортила, — почтительно проквакали сзади. Старая черепаха вытянула шею, с достоинством кивнула и начала разворачиваться на месте, медленно перебирая лапами.

— Простите, что нарушила ваше уединение, — поклонилась ей старая лягушка.

— Ничего, дорогая, я всегда рада пообщаться с вами.

Тортила действительно уважала нынешнюю старейшину пруда — на редкость умную и сообразительную особу. Черепаха давно подозревала, что та догадывается о многих её секретах. Однако Тортилу это не беспокоило: старейшина умела делать правильные выводы и всегда держала рот на замке.

— Как Буратино, не объявлялся?

Тортила грустно покачала головой.

— Нет, разумеется.

— Почему разумеется?

— Я ещё тогда знала, что он ни разу больше не придёт.

— Но почему?

Черепаха опустила голову и ничего не ответила.

— Слишком долго объяснять, — наконец отозвалась она через некоторое время.

Маленькая радужная стрекоза села на спину Тортилы, явно приняв её за удобный плоский камень, и начала чиститься. Лягушка укоризненно квакнула, и стрекозу тут же как ветром сдуло.

— Я хотела бы поговорить с вами, бабушка, насчёт этого с глазу на глаз, — произнесла старейшина ровным голосом.

— Вы уверены, что кроме наших глаз, ничьих других вокруг не будет?

— Я попросила о помощи внуков, все они сейчас сторожат это место. А внуков у меня много.

Тортила хмыкнула.

— Да уж... Ну, если вы уверены, что среди них не найдётся чересчур любопытных...

— Я сама воспитывала каждого.

— Преклоняюсь перед вашими воспитательскими талантами. Хорошо, и о чем вы хотите поговорить?

— Я знаю, что вы обманули Буратино насчёт ключика. Ещё моя прабабушка видела ключ в вашем домике. Зачем вы сказали мальчику неправду?

Черепаха вздохнула и опустила глаза.

— А незачем ему знать правду о ключике. Ни к чему хорошему это не привело бы.

— Мне рассказывали, что вы живёте в этом пруду столько лет, сколько не живёт на свете ни одна черепаха, — продолжала старейшина. — Это правда?

Тортила грустно кивнула.

— Правда. Более того, этот пруд — самый древний водоём в мире. В этом мире.

— В этом мире?! — опешила лягушка. — Что вы имеете в виду?

Черепаха посмотрела по сторонам, подняла глаза к небу, обвела бережок пристальным взглядом, затем вытянула шею в сторону лягушки и прошептала:

— Помните, что стоит у меня перед домиком?

— Конечно. Очень красивая скульптура, я на неё ещё головастиком налюбоваться не могла. Мухоловки говорили, что слоны именно такие и есть.

— Так вот, дорогая моя, это не скульптура. И диск на их спинах тоже настоящий.

Глаза лягушки чуть не вылезли из орбит.

— Так вы и есть та самая...

Тортила пожала плечами, отчего панцирь слегка качнулся.

— Мой диск был для Создателя всего лишь действующей моделью. А когда был готов основной проект, когда необходимость в модели отпала, Создатель засунул её в один из уголков нового мира и потом случайно залил водой при пробном пуске системы водоснабжения — ведь на плане диск не был указан... Особенно, кстати, сокрушался о слонах, они были его любимцами. В память о них Создатель даже внёс кое-какие изменения в проект: первоначально самыми большими животными на свете должны были стать вомбаты.

Старейшина приоткрыла рот, собираясь что-то спросить, но черепаха скривилась, мол, неважно, и продолжала:

— Короче, выплыла тогда я одна, если не считать нескольких опытных образцов. Создатель очень жалел, что так вышло, долго извинялся передо мной, а потом подарил ключ от потайной калитки в райской ограде. Чтобы я могла в любое время туда попасть, не тратя времени на очередь к воротам. Он сказал, что за калиткой будет такой рай, какого только возжелает открывший её.

— А потом? — тихо спросила лягушка, затаив дыхание.

Тортила беззвучно засмеялась.

— А потом я увидела этого мокрого, грустного, обиженного судьбой мальчишку. И мне стало его жалко. К слову, вы спрашивали, почему Буратино не навещает меня. Тот, кто попадает в рай, всегда переносится в него со всем своим миром. Сияние благодати слепит глаза; обитатель рая просто не видит проблем окружающих, считает, что они счастливы в той же мере, что и он, — а зачем же отвлекать от счастья своих друзей и близких? Впрочем, я ни о чём не жалею: Буратино хороший мальчик, и друзья у него хорошие. Пусть радуются.

— Но вы же теперь сами не попадёте в рай! — воскликнула старейшина в священном ужасе.

— Да мне и тут неплохо, — беспечно заметила старая черепаха.

Она потянулась всем телом, развернулась в сторону воды и начала с удовольствием жевать молодой листик осоки.

Взгляд на тайны

— Чиполлино, разве я разрешал тебе лазить по полкам стеллажа для взрослых?

Библиотекарь Пастернак был ещё совсем молодым, но при этом очень умным и образованным. Его все уважали, и даже самые непослушные дети беспрекословно подчинялись его распоряжениям.

Чиполлино вздохнул и медленно поставил томик обратно на полку.

— А что там такого, в этих книгах, что мне нельзя их читать?

Пастернак на мгновение оторвался от утренней газеты и покосился на Чиполлино.

— Тебе моего слова уже недостаточно?

— Достаточно-достаточно, — поспешил уверить друга Чиполлино. — Мне просто интересно.

— Интересно — это хорошо... — задумчиво побарабанил пальцами по столу Пастернак. — Плохо — когда неинтересно.

Он одним глотком допил стакан нитратного компота и подошёл к стеллажу.

— Ну вот, смотри, идём подряд. "Гибрид зелёного ренклода с терносливой" Мичурина — жёсткий эротический роман, его же "О межродовой гибридизации" — разные извращения. "Вегетарианская кухня" — ужасы, сплошная расчленёнка и надругательство над трупами; поверь на слово, неподходящее чтиво даже для такого много повидавшего мальчишки, как ты. "Генетически модифицированные продукты" — это развёрнутый анализ проблемы мутантов; в принципе, могу дать, но ты его и сам читать не будешь, слишком много формул и заумных рассуждений. Лучше возьми вот это, — Пастернак протянул руку к соседнему стеллажу и снял с него толстый истрёпанный том. — «Путешествие на корабле "Бигль"» Чарлза Дарвина, отличные приключения, сам в детстве зачитывался. Два отпрыска капитана Гибискуса разыскивают своего отца и объезжают вокруг света на корабле своих друзей, в компании одного мудрого учёного.

— И как, нашли? — спросил Чиполлино, медленно пролистывая последние страницы.

— Конечно. В самом конце пути, на далёких Галапагосских островах, — мечтательно закатил глаза Пастернак.

— Ну хорошо, — согласился Чиполлино и спрятал Дарвина в сумку. — Допустим, детям такое рано читать. А взрослые эти книги часто берут?

Библиотекарь задумался.

— Да я бы не сказал... — признался он наконец. — Но определённая польза от них иногда бывает. Например, адвокат Горошек однажды заподозрил свою жену в измене, когда она родила не только жёлтую тройню, но и одного зелёненького ребёнка. И если бы не эта книга... — Пастернак любовно погладил старую обложку фолианта "Законы Менделя". — Еле разыскал в запаснике. Зато теперь Горошек рад и счастлив, и его жена может спать спокойно, никто дальше копать уже не будет.

— Копать? Не понял, так она изменила или не изменила? — спросил озадаченный Чиполлино.

Щёки Пастернака густо позеленели.

— Ну, честно говоря... Слушай, это касается только семьи Горошков, — раздражённо бросил молодой библиотекарь и взял со стеллажа следующую запретную книгу.

— Это вот о пчёлах и другие приспособлениях для... э-э... для наших органов размножения. Хотя на самом деле всё это фигня. Кроме пчёл, конечно.

— А почему кроме пчёл? — тут же переспросил любознательный Чиполлино.

— Станешь взрослым — узнаешь, — ответил Пастернак. — Впрочем, тебе о них ещё раньше расскажут, в следующем году, на уроках биологии. И о пчёлах, и о семядолях, и о завязях... Можешь, кстати, прямо сейчас один интереснейший учебник почитать. Не думаю, что тебе будет нанесен непоправимый вред, если ты ознакомишься с теорией эволюции на год раньше. Мне она в руки попала в ещё более раннем возрасте, но я читал запоем и по ночам. Всё очень толково разложено по полочкам: сначала были простейшие организмы, которые питались растворёнными в воде химическими веществами; эти существа постепенно усложнялись, росли в ширину и в высоту, со временем появились настоящие гиганты — трицераэнты, диплоэнты, хищные тиранноэнты. Ты, кстати, читал историческое произведение "Бобовый стебель и Джек"? Недавно выдвинули гипотезу, что бобовый стебель был ныне вымершим секвойяэнтом...

— Пастернакушка, а у тебя есть книги, где рассказывается, откуда берутся дети? — как бы невзначай перебил его Чиполлино и ткнул пальцем в книгу с заманчивым заголовком. — Наверное, здесь?

Пастернак с сомнением уставился на пособие "Выращивание рассады" и покачал головой.

— Не думаю. Это для воспитателей детских садов.

— Может, тогда сам вкратце расскажешь? А то отцу всё время некогда, а у мамы неудобно спрашивать...

Пастернак безразлично пожал плечами.

— Чего ж нет. Могу. Как ты знаешь — по крайней мере, я на это надеюсь, — на свете есть мальчики и есть девочки. Мальчики — это, например, мы с тобой, девочки — это, допустим, твои подружки Редиска и Земляничка...

— Ну кончай издеваться, — скривился Чиполлино. — Я же тебя серьёзно, как друга спрашиваю.

Пастернак хмыкнул и протянул приятелю начатую пачку минеральных конфет.

— Да я практически серьёзно. Чем отличаются мальчики от девочек, знаешь?

На этот раз позеленел Чиполлино. Он пробормотал что-то неразборчивое и отвернулся.

— Если не знаешь, рассказываю, — безжалостно продолжал Пастернак. — Отличие состоит в том, что у мальчиков есть тычинки, а у девочек — пестики. В тычинках созревает особый порошок, который называется пыльца. Когда в твоих медовых железах вырабатывается нектар, пчела садится на твой орган размножения и, помахивая жалом, запускает свой хоботок в... Погоди, что-то мне твой вид не нравится. Ты хочешь, чтобы я продолжал?

Сурок

— Обедать, право, должен я
И мой сурок со мною...

Какой там обед... Солнце уже почти село, по февральскому снегу, серому и плотному, как речной песок, ползут сумерки. Если не поспешу, придётся опять ночевать в сугробе под сосной. Холодно. Холодно. Дьявольщина, как же этот холод утомляет... К счастью, деревня уже не очень далеко, часах в трёх отсюда.

Бреду между рядами домиков-близнецов с красными черепичными крышами. В мешке за спиной раздаётся еле слышное сопение. Неожиданно сурок начинает ворочаться, и я без колебаний сворачиваю к дверям двухэтажного дома со странным снежным полотнищем, торчащим из стены. Ха, оказывается, это вывеска... Отряхиваюсь, костеря в мыслях нерадивого хозяина, и нащупываю дверной молоток, также облепленный снегом.

— Мы здесь пробудем до утра,
И мой сурок со мною.

Огненный клубок в камине ёжится, нервно катается по обугленным поленьям и изредка выстреливает языком пламени. На полу — светлый прямоугольник, перечёркнутый оконной крестовиной: первые солнечные лучи уже пробиваются сквозь облачную пелену. Подавив зевок, я поднимаю отяжелевшего от обильной трапезы сурка и усаживаю его на колени. Животное недовольно жмурится, поводит заплывшими глазками в разные стороны. Вот его взгляд падает на дальний угол, сурок на мгновение столбенеет и тут же начинает отчаянно вырываться. Когти у моего любимца большие и довольно острые, но я давно привык к его повадкам, поэтому моя рука крепко держит его за жирный загривок и не позволяет отвернуть глаза от угла, где уже начали медленно проявляться расплывчатые тени.

— Христиан-Теодор, — констатирует невысокий мужчина, сидящий в полупрозрачном кресле. На руках у него сурок необычной, пепельной расцветки; мужчина ласково поглаживает зверька. Мой сурок не мигая глядит на сородича и пугливо жмётся к животу.

— Теодор-Христиан, — киваю ему. — Ты сам знаешь, у меня всё тот же вопрос: ты не хотел бы вернуться?

— Знаю, но не понимаю, — пожимает он плечами. — Зачем тебе это? У тебя было всё. У тебя была принцесса — ты её не принял. У тебя была любимая женщина — ты её бросил, чтобы погнаться за мной. Между прочим, ради тебя она отринула свою природу. Вот ты мог бы подобное совершить, а?

Я молчу.

— В том городе ты был своим, — продолжает мужчина, — он уже готов был принять тебя и подчиниться. Такого доброго и мудрого правителя никогда не было ни у одного города. И не будет, по-видимому. Ты мог приносить людям пользу, вершить справедливость и всё такое. Зачем ты сбежал?

— Я тебе уже объяснял. — Я раздражён, но стараюсь этого не показывать. — Не понимаешь — значит, и не поймёшь. Послушай, ну ты ведь должен ощущать свою ущербность. Неужели тебе не хочется почувствовать себя полной личностью?

— Это ты — мне?! — делает он широкие глаза. — С каких это пор тень может почувствовать себя полной личностью?

— Мы с тобой будем единым целым, — продолжаю я привычный диалог, похожий на накатанную дорогу. — Ты будешь чувствовать то же, что и я. Неужели тебя устраивает жизнь в развоплощённом состоянии?

— Нет, конечно. Но тебя я ненавижу ещё больше, чем своё развоплощённое существование. Ты только и делаешь, что отнимаешь. У принцессы. У Аннунциаты. У себя. У меня. У меня, кстати, было целое королевство, молодая красивая жена и прекрасное будущее. И ты лишил меня этого всего в один момент. Ты не человек.

Я мрачнею ещё больше, но не говорю ни слова.

— Ты собака на сене, — заканчивает он. — А ещё ты лжец. Настоящую причину ты мне так и не сказал. Впрочем, это неважно. Да, мне несладко приходится. Но тебе, как я понимаю, хуже стократ. И это бальзам на то, что у меня вместо души. Прощай, бывший хозяин.

Очертания тщедушного тела начинают быстро бледнеть. Застывший на моих коленях сурок вздрагивает и обмякает. В углу никого нет.

Сегодня разговор длился почти вдвое дольше, чем прошлый раз. Будем считать это прогрессом.

А завтра снова в путь пора,
Сурок всегда со мною.

Углубившись в лес, я нахожу подходящий плоский камень, тщательно очищаю его от снега и достаю карту маэстро Экхарта, стоившую мне всех сбережений. Где-то на юге Португалии мигает оранжевая точка — в следующий раз тень должна появиться именно там. Думаю, за год как-нибудь доберусь.

И тут на меня накатывает. Я едва успеваю сбросить куртку — и затем целую вечность корчусь на снегу, судорожно хлопая кожистыми крыльями за спиной и раня пальцы о стремительно растущие клыки. Краем сознания улавливаю перепуганный писк сурка. Если бы у меня была тень, она сейчас боролась бы вместе со мной. Впрочем, если она была со мной, такого бы не произошло.

А затем всё прекращается — как всегда, в один долгий счастливый момент. Человек во мне снова победил. Я одеваюсь, застёгиваю пуговицы трясущимися руками, поправляю разошедшиеся швы рубахи. Сурок тихо шебуршит в мешке, из горловины показывается встревоженный нос. Я сую зверьку сухарик, некоторое время глажу его прямо через заскорузлую от инея ткань, пока он не затихает. Солнце понемногу скрывается за стеной из облаков, на снег падают серо-голубые тени. Пора в путь.

По разным странам я бродил
И мой сурок со мною...