Хозяйка долины.

Пролог.

Хозяйка долины. Теперь всё будет по-моему
Пролог

Лошадей Мойра Маклейн любила больше, чем некоторых людей, и считала это не слабостью, а здравым взглядом на жизнь.
Лошади, во всяком случае, никогда не обещали перезвонить и не исчезали на три дня с чужой женщиной, а потом не возвращались с лицом мученика и фразой: «Ну ты же всё понимаешь». Лошади либо доверяли тебе, либо нет. Либо шли за рукой, либо прижимали уши и честно давали понять, что характер у них сегодня хуже, чем у налоговой инспекции в понедельник.
Утро выдалось ясным, прохладным, с тонким белёсым паром над лугами и таким запахом влажной земли, что хотелось вдохнуть поглубже и никуда не идти. Но идти надо было. На ферме «Тихий лог» никто не интересовался тонкими душевными порывами. Коровы требовали корма, две кобылы — осмотра, а жеребёнок по кличке Барон с утра уже умудрился разодрать дощатую перегородку и посмотреть на мир так, будто это не он хулиган, а все вокруг недоразумение.
Мойра затянула потуже старую жилетку, подхватила ведро и толкнула плечом дверь конюшни.
Тёплый пар, запах сена, кожи, навоза, влажных досок и лошадиного пота обнял её так знакомо, что она невольно улыбнулась. Вот здесь она всегда чувствовала себя на месте. Не в городских магазинах, не в банках, не в бесконечных очередях, не в этих блестящих, как леденцы, офисах, где люди в дорогих костюмах пили кофе на овсяном молоке и говорили «созвонимся», а потом пропадали навсегда.
А тут — всё честно.
Скрипели петли. Сонно фыркнула серая кобыла Вишня. В дальнем стойле переступил копытами старый мерин Гром. За перегородкой раздалось шорканье и недовольное посапывание — это Барон уже услышал знакомые шаги и приготовился строить из себя сироту, которую не кормили с Пасхи.
— Ну что, ваше высочество, — пробормотала Мойра, идя к нему, — опять мир не оценил твой талант к разрушению имущества?
Жеребёнок высунул рыжеватую морду, ткнулся ей в плечо и тут же полез губами в карман куртки. Мойра хмыкнула.
— Вот ведь паразит. Никакой духовности. Только еда, криминал и беспорядки.
Она почесала его между ушами, потом присела, осматривая порез на ноге у кобылы в соседнем стойле. Ничего страшного. Ссадина. Обработать, перевязать, проследить, чтобы не лезла в грязь. На ферме она числилась помощницей по уходу за животными, но за последние годы успела выучить столько, что иной ветеринар, по её язвительному мнению, рядом с ней выглядел бы как студент-первокурсник, забывший очки на экзамене.
Когда ей исполнилось сорок девять, она не села на диван вязать носки и ругать правительство. Она пошла на курсы. Сначала по уходу за животными, потом по базовой ветеринарной помощи, потом по переработке молока, потом по домашней консервации и копчению мяса. Потом ещё на какие-то кулинарные вебинары, где бодрые девочки в идеально белых кухнях учили, как приготовить паштет из печени так, чтобы гости просили рецепт и плакали от счастья.
Гостей у Мойры было немного. Зато была внучка.
Алиса.
Семилетняя, рыжая, вертлявая, с веснушками на носу и такими хитрыми зелёными глазами, что иной взрослый на её фоне выглядел наивным зайчиком. Ради Алисы Мойра и училась, и придумывала, и закатывала в банки такое, на что нормальный человек махнул бы рукой и купил готовое.
Потому что обычную бабушку Алиса любила бы просто так. А вот бабушку, которая умеет сделать пастилу из яблок, печенье в форме лошадок и копчёные рулетики, которые пахнут так, что соседская собака теряет моральный облик, — такую бабушку Алиса боготворила.
— Ба! Ба, а если ты это снимешь и расскажешь, у тебя будет канал! — заявила она как-то в начале зимы, сидя у Мойры на кухонном столе и болтая ногами в полосатых гетрах.
Мойра тогда фыркнула в кружку с чаем.
— Какой ещё канал? Я похожа на женщину, которая страдает жаждой славы?
— Нет, — серьёзно сказала Алиса. — Ты похожа на женщину, которая всем объяснит, как правильно солить грибы, чтобы они не были соплями.
И, подумав, добавила:
— Это людям нужно.
Так появился блог «Бабушка Мойра знает». Название придумала, конечно, Алиса. Она же настояла, чтобы бабушка не стеснялась камеры, не щурилась, не хмурилась и обязательно «говорила как обычно, а не как тётенька из телевизора». Мойра попробовала. Первый ролик сняла на телефон прямо на кухне, с кастрюлей куриного бульона и комментарием в стиле: «Если вы опять решили сварить безвкусную воду с плавающей морковкой, я вас не осуждаю. Но зачем так жить?»
Ролик неожиданно посмотрели. Потом ещё один. Потом ещё. Люди писали ей, спрашивали про сыр, про копчение, про домашние колбасы, про заготовки, про квашеную капусту, про солёные груши, про яблочную пастилу, про то, как распознать у козы проблемы с кормлением, и про то, правда ли, что если жеребёнок лижет рукава, то это он тебя любит, а не просто считает съедобной.
Мойра отвечала всем. Иногда ночью, в очках на кончике носа, сидя под лампой у окна. Иногда утром, пока варилась овсянка. Иногда на ферме, прислонив телефон к ведру, пока в кадр сзади не влезал какой-нибудь любопытный козёл и не начинал жевать край её шарфа.
Она в этом новом для себя мире не потерялась. Не сразу, но научилась. Сначала внучка терпеливо показывала, где кнопка монтажа, как наложить подпись, как поставить музыку. Потом Мойра сама стала искать ролики, смотреть, как люди утепляют птичники, как делают коптильни из старых бочек, как сохраняют яблоки до зимы, как сушат травы, как плетут корзины, как правильно разбивать грядки, чтобы земля не выдохлась за один сезон. Она смотрела с интересом, с насмешкой, с вечным своим бурчанием.
— Ну да, конечно, — говорила она телефону, пока чистила картошку. — У тебя всё просто. Три доски, две руки и «вдохновение». А муж, дети, корова, дождь и давление ты куда денешь, артист?
Но запоминала. Почти всё. И это входило в неё не сухими знаниями, а живыми образами — как резать, как сушить, как укладывать, как хранить, чем заменить, если нет нужного. Мойра вообще любила понимать, как вещи работают. Не потому, что мечтала всем доказать свой ум. Просто ей нравилось, когда в голове был порядок.
В любви, к сожалению, порядка не бывает.
С Виктором, её бывшим мужем, они прожили почти двадцать пять лет. Познакомились ещё в школе, когда он — рыжий, длинноногий и наглый, как голодный щенок, — подрался из-за неё с мальчишкой из соседнего двора и потом два дня ходил с заплывшим глазом, но видом таким гордым, будто выиграл рыцарский турнир. Она тогда смеялась над ним, а потом вышла за него замуж.
Любовь у них была настоящая. Не книжная, без скрипок и лепестков роз на подушке, а человеческая. С ссорами из-за денег, с простудой, с вареньем, которое вместе варили в августе, с больницами, с похоронами родителей, с поездками на рынок, с воскресной жареной картошкой, с обидами, с примирениями, с привычкой молчать рядом и понимать всё без слов.
А потом однажды они просто устали быть мужем и женой.
Никто никого не предал. Никто никого не унизил. Просто к какому-то году стало ясно, что любовь никуда не делась, но стала другой. Тише. Роднее. Не мужской и женской, а почти семейной в другом смысле. Они посидели на кухне, выпили чай, посмотрели друг на друга и решили, что не будут превращать остатки уважения в драку за прошлое.
Развелись. По-доброму.
Виктор снимал домик в соседнем посёлке, приезжал чинить ей кран, привозил Алисе деревянных лошадок, ругался на её старую калитку и по-прежнему называл Мойру «Моркой», когда хотел вывести её из себя.
— Ты, Морка, если когда-нибудь решишь умереть, предупреждай заранее, — сказал он однажды, помогая ей натягивать проволоку вдоль забора. — А то я тебя знаю. У тебя даже конец света будет по записи и с претензией к качеству.
— Не дождёшься, — отозвалась она, придерживая молоток. — Я тебя переживу исключительно из вредности.
— Верю, — спокойно сказал он. — И вообще это твой главный жизненный двигатель.
Она тогда засмеялась так, что пришлось опереться рукой о столб.
Их дочь, Ирина, была совсем не похожа на Мойру. Тонкая, темноволосая, собранная, вечно спешащая, с аккуратными ногтями, ноутбуком, двумя телефонами и работой, которая занимала половину её жизни. Она трудилась в логистической компании в городе, умела говорить с людьми таким ровным, вежливым голосом, что даже самый скандальный клиент через пять минут начинал извиняться. Домой приезжала усталая, но улыбалась, целовала мать в щёку и первым делом спрашивала:
— Мам, ты ела?
— А я похожа на женщину, которая лежит при смерти в окружении голодных котов? — обычно отзывалась Мойра.
— Иногда — да.
— Неблагодарная ты дочь.
Ирина смеялась, вешала пальто и шла обнимать Алису.
Семья у них была странная, если мерить чужими мерками, и очень хорошая, если смотреть сердцем. Бывший муж, который оставался близким человеком. Дочь, которая ворчала на мать и всё равно привозила ей тёплые носки и чай без ароматизаторов. Внучка, которая могла весь вечер провести у бабушки, завёрнутая в плед, слушая, как та читает ей вслух.
Читала Мойра много. Всегда. И любила, к своему тайному стыду, романтические истории. Настоящие, добрые, где герой сначала упрямый дубина, а потом выясняется, что он благородный, надёжный и смотрит так, что у героини сердце спотыкается. Она смотрела старые фильмы, где мужчины носили длинные пальто, умели молчать красиво и не произносили фраз вроде: «Скинь геолокацию». Она вздыхала, закатывала глаза на самые сахарные сцены, но всё равно в глубине души была неисправимой романтичной дурой.
— Ба, а ты опять про любовь смотришь? — щурилась Алиса, заглядывая ей через плечо.
— Я изучаю человеческую глупость, — важно отвечала Мойра.
— А почему у тебя тогда лицо такое довольное?
— Потому что глупость иногда бывает очень симпатичная.
Алиса смеялась так заразительно, что даже чай в кружке казался вкуснее.
В тот день, который потом разделил её жизнь на «до» и «после», всё начиналось до смешного обыкновенно.
Был апрель. Ранний, ветреный, ещё не тёплый по-настоящему, но уже пахнущий чернозёмом, прошлогодней травой и новой водой в канавах. Небо было высоким, чистым, с быстрыми облаками. На ферме с утра суетились больше обычного: должны были привезти молодую лошадь из частного хозяйства, нервную, не слишком объезженную, с дурной привычкой бить копытом по стене, если ей что-то не нравилось.
— Значит, будет у нас новая звезда, — сказала Мойра, проверяя ремни на деннике. — Как будто прежних мало.
— Ты только не лезь под неё сразу, — предупредил хозяин фермы Семён, грузный, краснолицый мужчина с вечной кепкой на затылке. — Она дурная.
— У меня половина знакомых дурные, — отозвалась Мойра. — И ничего, живём.
Семён хмыкнул.
После обеда должна была приехать Ирина с Алисой. Внучка обещала показать бабушке, как правильно оформить «шапку профиля», потому что «у тебя, ба, всё вкусно и умно, но эстетики маловато». Мойра с утра уже мысленно спорила с этим словом. Эстетика у неё, видите ли, маловата. Да зато у неё огурцы стоят как солдаты, а не как у некоторых эстетичных барышень — вялая тоска в банке.
К полудню солнце поднялось выше, на дворе стало шумно. За оградой заворчал мотор. Привезли лошадь.
Мойра вышла из конюшни, вытирая ладони о фартук. На прицепе, нервно переступая ногами, стояла гнедая кобыла с чёрной гривой и белой звёздочкой на лбу. Глаза у неё были большие, тревожные, дикие. Она тяжело дышала, крутила ушами и уже заранее ненавидела весь этот новый мир вместе с его людьми, верёвками и чужими запахами.
— О-о, — тихо сказала Мойра. — Красавица. И психика как у меня в декабре.
— Вот именно, — буркнул Семён.
Пока мужчины открывали прицеп, Мойра стояла чуть сбоку и наблюдала. Она умела смотреть на животных не жалостливо и не свысока, а внимательно. Где страх. Где боль. Где просто характер. Где граница, за которую лучше не заходить.
Кобыла сошла неровно. Дёрнула головой. Застыла. Ноздри дрожали. На шее выступила тёмная жилка. Один из парней потянул повод.
И всё произошло быстро. Настолько быстро, что потом в памяти осталось не событие, а набор отдельных вспышек.
Кобыла рванулась.
Крик.
Резкий, режущий уши звук копыта о дерево.
Отлетевшая в сторону лопата.
Мойра шагнула вперёд почти автоматически — не геройствовать, не ловить, а отвести парня от удара.
— Не тяни, дурень! — крикнула она.
Кобыла взбрыкнула.
Мир качнулся.
Что-то тяжёлое и страшно точное врезалось ей сбоку, в висок, ближе к темени.
Боли в первую секунду почти не было. Только оглушительный звон, будто внутри головы кто-то разбил огромное стекло. Небо вдруг стало невозможно ярким. Земля ударила в плечо. Чей-то голос далеко-далеко закричал её имя.
— Мойра!
Она ещё успела подумать с какой-то нелепой, раздражённой ясностью, что вот теперь Семён точно вычтет из зарплаты, а Алису она так и не довезёт до секции по конному спорту, и это будет очень обидно, потому что ребёнок неделю готовился показать новый шлем с блёстками.
Потом поверх света поплыла тень.
В этой тени мелькнуло лицо Алисы — рыжие кудряшки, распахнутые глаза, надутые губы.
«Ба, только не умирай, ладно?»
Мойра захотела сказать: «Ты что, с ума сошла, я слишком злая, чтобы умереть просто так».
Но губы не шевельнулись.
Стало холодно.
Потом жарко.
Потом не осталось ни фермы, ни неба, ни людских голосов. Только чёрная, густая темнота, в которой сначала не было ничего, а потом вдруг появился запах.
Не больничный.
Не спирт.
Не земля после весеннего дождя.
Дым. Старое дерево. Влажная шерсть. Кислая капуста. Чужая одежда. Копоть. И ещё — какой-то тяжёлый, затхлый дух, словно долго не проветривали комнату, где слишком много людей слишком долго жили не так, как хотелось бы.
Сознание всплыло рывком.
Под затылком оказалось нечто жёсткое. На щеке — грубая ткань. Во рту пересохло так, будто она не пила трое суток. Голова раскалывалась.
За тонкой стеной или, может быть, за плохо прикрытой дверью говорили две женщины.
— …я тебе говорю, пока она в себя не пришла, надо всё решить, — произнёс резкий, сухой голос, от которого сразу захотелось закатить глаза, хотя глаза Мойра ещё не открыла. — Иначе потом возни не оберёшься.
— Да что она сделает? — протянул второй голос, ленивый, капризный, молодой. — Она и раньше только плакала да молилась.
— Раньше — да. А теперь не знаю. После такого удара по голове всякое бывает.
Послышался шорох юбок.
— В монастырь её. И дело с концом. Скажем, нервы, слабость, душевная смута. Батюшка у сестры мой человек, пристроят. А домом займёмся сами.
— А если Кормак вернётся?
— Не вернётся он скоро, — отрезала первая. — А если и вернётся, ему будет не до неё. И вообще, не тебе меня учить.
Мойра лежала неподвижно, не открывая глаз.
Имя было чужим.
Голоса — чужими.
Запахи — чужими.
Слово «монастырь» врезалось в сознание холодной иглой.
Она медленно вдохнула, чувствуя, как по телу растекается не страх даже, а яростное, злое изумление.
Потом очень осторожно пошевелила пальцами.
Под ладонью оказалась не простыня. Грубое полотно.
На запястье — не её часы.
На ней самой — не футболка и не рабочие штаны, а длинная, тяжёлая сорочка.
Мойра открыла глаза.
И поняла, что Алисе, пожалуй, всё-таки придётся вести блог без неё.

Глава 1.

Глава 1

Первым желанием было застонать.
Вторым — открыть рот и очень внятно сообщить всем присутствующим, что если её ещё раз кто-нибудь попытается сдать куда-нибудь без её письменного согласия, то этот кто-то сильно удивится.
Но Мойра Маклейн прожила на свете достаточно, чтобы знать: когда ты лежишь неизвестно где, в чужой постели, с треском в голове, сухим ртом и двумя змеями за дверью, изображать гордую героиню рановато. Сначала смотри. Потом думай. Потом действуй. И только потом, если останутся силы, язви.
Она ещё раз медленно моргнула, не шевеля головой.
Потолок был низкий. Деревянный. Неровные тёмные балки тянулись поперёк, между ними белела грубо выбеленная известью штукатурка с серыми трещинами. По углам скапливалась копоть. Никакой люстры, естественно. Вместо неё — железный крюк и потемневшая от времени цепочка, на которой, видимо, по вечерам подвешивали лампу или свечной светильник. На стене справа висело деревянное распятие. Простое, тяжёлое, без украшений. Ни телевизора тебе, ни пластикового окна, ни даже занавески.
Слева виднелся крошечный проём окна, затянутый чем-то мутным — не стеклом, а, кажется, промасленной тканью или тонким рогом. Свет через него проходил сероватый, глухой, будто сам был не уверен, стоит ли сюда заглядывать.
Пахло плохо.
Не катастрофически, не как в заброшенном сарае, где неделю лежала дохлая курица, но очень, очень далеко от привычного человеческого комфорта. Старое дерево, влажная шерсть, застоявшийся дым, грязная одежда, дешёвое мыло, если его здесь вообще знали, кислое тесто, жир, какой-то отвар, который давно перекипел, и застарелый запах человеческой болезни — пот, который никто не смыл, тряпки, которые давно не стирали как следует, и воздух комнаты, где живут не так, как надо.
Мойра, не меняя выражения лица, мысленно сказала всё, что думала о санитарии человечества в целом.
Голоса за дверью ещё звучали, чуть глуше, как будто женщины отошли на пару шагов.
— Я не собираюсь дальше жить в этой грязи, если ты снова передумаешь, — недовольно тянул молодой голос. — Мне и так обещали другое. Кормак говорил, что после зимы мы переберёмся в дом получше.
— Кормак тебе много чего говорил, — отрезала старшая. — Мужчины болтают, чтобы юбки сами поднимались. Удивила.
— Он меня любит.
— Он любит себя. И то не слишком умело.
Если бы голова у Мойры не болела так, будто в ней кто-то пытался ковать подковы, она бы, наверное, даже усмехнулась. Голос старшей был сухой, неприятный, с тем самым оттенком женщины, которая давно привыкла не просить, а распоряжаться. Молодая говорила лениво, с тянущейся обидой, как человек, уверенный, что ему мир должен и лучше не забывать об этом.
— А если она напишет родне? — прозвучало чуть тише.
— Не напишет. С чего бы? Писем ей в руки никто не даёт. А сама она дальше кухни и молитвенника никогда не смотрела.
Мойра замерла.
Писем ей не дают.
Родня где-то есть.
И, судя по тону, она — та, которая лежит, — до этого была тихой, послушной и, вероятнее всего, полезной для всех, кроме самой себя.
— Слушай, — молодая понизила голос ещё сильнее. — А если она упрётся?
— Куда? — язвительно фыркнула старшая. — Её можно напугать, пристыдить, загнать молитвами. Да и после удара по голове она сегодня не встанет. А завтра уже будет поздно. Я уезжаю к сестре к полудню, поговорю с отцом Малахием. Если повезёт, дня через три-четыре всё будет решено. Тебе останется только не распускать язык.
— Я и так молчу.
— Вот и молчи дальше.
Раздался шорох ткани, шаги, потом вдруг совсем близко скрипнули доски пола. Мойра с усилием прикрыла глаза, оставив узкую щёлочку сквозь ресницы.
Дверь чуть приоткрылась.
Она увидела край тёмной юбки, потёртый подол, тяжёлую кожаную туфлю. Потом в комнату вплыл силуэт женщины — не молодой, высокой, сухопарой, с прямой спиной и таким лицом, которое само по себе могло испортить молоко. Узкое, вытянутое, с тонкими губами, стиснутыми в нитку, с острым носом и двумя морщинами у рта, будто их туда вдавили постоянным недовольством. На голове — белый чепец, из-под которого не выбивалось ни волоска. На шее — крест и цепочка. На пальцах — два кольца, одно тяжёлое, явно не по нужде, а по любви к себе. Платье на ней сидело добротно, ткань была хорошая, тёплая, тёмно-вишнёвая, с вышивкой по краю рукавов. Не роскошь двора, конечно, но и не бедность.
«Ага, — мрачно подумала Мойра. — Значит, маменька на себе не экономит. Какая неожиданность».
Женщина подошла ближе, наклонилась над постелью. От неё пахло сушёными травами, кислым вином и тем самым самодовольством, которое не смывается ничем.
Мойра изобразила глубокий обморок.
Чужие пальцы, сухие и сильные, на мгновение коснулись её виска, потом подбородка. Женщина недовольно цокнула языком.
— Всё ещё без памяти, — сказала она уже в сторону двери. — И хорошо.
— А если умрёт? — раздалось оттуда, и в голосе молодой не было ни печали, ни страха. Одна досада.
— Не умрёт. Такие тихони умирают только тогда, когда всем надоедают. А она пока ещё полезна.
Мойра едва не открыла глаза от возмущения. Полезна. Ну спасибо, матушка, за оценку. Прямо премию вручайте.
Шаги удалились. Дверь прикрыли, но не до конца. Где-то в доме хлопнула другая дверь, кто-то быстро пробежал по полу лёгкими ногами, потом раздался детский смех — короткий, звонкий, и сразу же оборвался, будто его прихлопнули ладонью.
Мойра лежала ещё с минуту, считая удары собственного сердца.
Голова по-прежнему гудела, но вместе с болью в ней уже включался привычный внутренний механизм. Спокойно. По пунктам. Не истерить. Она, конечно, любила романтические фильмы, но в жизни предпочитала логистику.
Пункт первый: она не на ферме.
Пункт второй: либо ей снится исключительно злобный и подробный сон, либо произошло что-то настолько безумное, что лучше пока не давать этому название.
Пункт третий: здесь есть муж по имени Кормак, любовница, мать этого Кормака, некая родня, которой не дают писать, и монастырь как способ избавиться от неудобной жены.
Пункт четвёртый: если она сейчас сядет и закричит: «Вы все сошли с ума, я из двадцать первого века!», её, скорее всего, не поймут, а потом, возможно, ещё и добьют на всякий случай.
Пункт пятый: сначала нужно понять, кто она здесь, где находится и чем владеет. Если владеет вообще чем-то, кроме головной боли.
Она осторожно пошевелила ногами под тяжёлым одеялом. Тело отозвалось чужим, непривычным ощущением. Оно было легче её собственного, моложе, но заметно слабее. Мышцы — мягкие, не натруженные. Плечи уже. Руки тоньше. Ладони не её. Она подняла правую руку и несколько секунд смотрела на неё с мрачным интересом.
Пальцы длинные, аккуратные. Кожа светлая, почти прозрачная, с тонкими голубыми жилками у запястья. Ни её шрама у основания большого пальца, который она заработала в двадцать три, разделывая баранью тушу. Ни тёмного пятнышка на костяшке. Ногти короткие, чистые, но явно не от хорошей жизни, а от привычки делать всё самой и не иметь лишнего.
На безымянном пальце — простое золотое кольцо.
Жена. Ну вот и приехали.
Она с усилием села. Мир тут же качнулся, в висках ударило, по затылку прокатилась горячая волна. Мойра ухватилась за грубое льняное покрывало, переждала. Потом, стиснув зубы, огляделась внимательнее.
Комната была маленькая. Кровать, сундук у стены, низкая скамья, деревянный столик, на нём глиняная миска с засохшими листьями какого-то отвара, кувшин и чашка. На крючке висело платье — серое, толстое, простое до тоски. У стены стояли башмаки. На полу лежала половичка, вытканная грубо, но старательно. Всё выглядело не нищенски, но бедно. И при этом запущенно. Пыль в углах. След копоти над очаговой жаровней, которую, кажется, сюда ставили зимой. На сундуке — стопка аккуратно сложенного белья, но такого заштопанного, что Мойра невольно нахмурилась.
— Золушка, значит, — пробормотала она себе под нос хриплым чужим голосом.
Голос был моложе её собственного, ниже и мягче, но в эту секунду прозвучал с такой же ядовитой интонацией, что Мойра чуть не успокоилась.
Она спустила ноги на пол. Доски были ледяные. Башмаки подошли идеально. Значит, она не в чужой комнате случайно. Это её место. Или было её местом.
До двери она дошла медленно, держась рукой за стену. Открыла чуть шире щель и выглянула.
Коридор оказался не коридором, а просто узким проходом с двумя дверями и лестницей вниз. Дом, видимо, был небольшой — не поместье, не господская усадьба, а что-то между крепким коттеджем и расширенным крестьянским жилищем. Внизу слышались голоса, бряканье посуды и тот характерный шум, который бывает, когда на кухне работает один человек, а командуют трое.
Мойра тихо вышла и, ступая почти бесшумно, добралась до лестницы.
С неё открывался вид на общую комнату внизу. И вот здесь ей захотелось присвистнуть, но воспитание и инстинкт самосохранения удержали.
Дом был в точности таким, каким она не любила его видеть ни в жизни, ни на картинках.
Просторная, но тёмная комната с низкими потолочными балками. Большой стол, уже заляпанный чем-то жирным. Длинные лавки. Очаг у дальней стены, над ним почерневший котёл. Вдоль стен — сундуки, полки, кувшины, корзины. И везде, буквально везде, следы того самого небрежного хозяйствования, от которого у Мойры начинал дёргаться глаз. На полу у очага — пролитая жижа. У стола — крошки. В углу — грязная корзина с бельём. На лавке — детская рубашонка, будто её бросили после стирки и забыли. На окне — пыль. У двери — ком грязи, засохший прямо на досках. Стульев не было вовсе, только табуреты. Воздух стоял тёплый, густой, пахнущий дымом, капустой, молоком и давно не мытой шерстью.
У очага возилась девушка лет восемнадцати-девятнадцати. Худенькая, бледная, с заплетёнными в тугую косу светлыми волосами и такими испуганными плечами, будто её можно было согнуть чужим взглядом. На ней было коричневое платье грубой ткани, передник и платок. Она помешивала что-то в котле, при этом то и дело вздрагивая от резкого молодого голоса.
— Не так! — донеслось от стола. — Ты опять всё переваришь, Бриди! Ты вообще умеешь что-нибудь делать руками, кроме как стоять с лицом дохлой курицы?
На лавке у окна сидела красавица. Настолько откровенная, самодовольная и нарочито нарядная, что Мойра сразу всё про неё поняла даже без подсказок. Молодая, рыжевато-каштановая, с белой кожей, высокими скулами и полным ртом, который, вероятно, привык просить, обижаться и получать желаемое. Волосы убраны небрежно-пышно, как у женщины, которая очень хочет выглядеть случайно прекрасной. На ней было платье слишком дорогое для этого дома — тёмно-зелёное, с красноватой вышивкой по лифу, тесное в груди, подчёркивающее фигуру. На шее — цепочка, серьги, на пальцах кольца. Лицо красивое, но неприятное. Взгляд ленивый, губы капризно надуты. В руке она держала яблоко и откусывала его маленькими, раздражёнными укусами.
Рядом на полу сидел ребёнок. Девочка. Рыжая. Худенькая до болезненности, в поношенном сером платьице, с босыми пятками, испачканными землёй, и коленками, на которых засохла грязь. Она строила что-то из камешков и обломков веточек, тихо, увлечённо, почти не глядя на взрослых. Волосы у неё были длинные, спутанные, как старая пакля после ветра, но под этой спутанностью проступало такое нежное маленькое лицо, что у Мойры внутри что-то сразу болезненно толкнулось.
Господи.
Ребёнок был не просто запущенный. Ребёнок был оставленный.
Не голодный впрямую, не избитый сейчас — хуже. Незамеченный. Предоставленный земле, углам, пыли, собственным играм и случайному вниманию чужих рук. Девочка сидела очень тихо, слишком тихо для пяти-шести лет. Так сидят дети, которые давно поняли: чем меньше тебя слышно, тем меньше на тебя падает чужое раздражение.
Мойра почувствовала тот самый щелчок, который потом уже не отменишь.
Любовница, свекровь, муж, монастырь — всё это было неприятно, но пока абстрактно. А вот этот ребёнок на полу — нет. Это было живое, конкретное и очень знакомое чувство. Потому что рыжие пряди, тонкая шея, манера поджимать губу, когда сосредоточена, — всё это на секунду наложилось на образ Алисы так резко, что у Мойры потемнело перед глазами сильнее, чем от удара.
Она невольно ухватилась за перила.
Половица под её ногой скрипнула.
Внизу сразу обернулись все трое.
Первой — рыжая женщина. На её красивом лице вспыхнуло такое неприкрытое раздражение, будто у неё из рук вырвали любимое пирожное.
— О, — протянула она. — Гляньте-ка. Очнулась.
Девушка у очага вздрогнула и опустила глаза.
Девочка на полу подняла голову. Смотрела молча. Настороженно.
Через мгновение из соседней двери в комнату вошла свекровь — Мойра узнала её сразу по осанке и лицу. Та тоже остановилась, увидев её на лестнице. На одну секунду в глазах старухи мелькнуло что-то похожее на досаду. Потом выражение стало почти благостным.
— Слава Господу, — произнесла она сладким голосом, от которого Мойре захотелось перекреститься не от веры, а на всякий случай. — Ты пришла в себя, дитя.
«Дитя, — повторила про себя Мойра. — Ещё раз назовёшь меня дитём — я тебе этим дитём по голове дам».
Но вслух сказала совсем другое.
— Где... я? — хрипло, слабо, как и положено женщине после удара по голове и с полным отсутствием понимания происходящего.
Старуха удовлетворённо моргнула. Любовница скривилась, явно разочарованная, что спектакль не обещает зрелищ.
— Дома, где же ещё, — ответила свекровь. — Ты упала вчера, ударилась. Мы все так тревожились.
Мойра медленно спустилась ещё на две ступени. Придерживаясь за перила не только ради роли — ноги действительно были ватные. Пока она шла, глаза сами цеплялись за детали. Пол длинными досками. У двери — крючки для плащей. На одном висел мужской плащ из добротной шерсти, на другом — женская накидка ярко-красного цвета, которая в этом доме выглядела как павлин в курятнике. На подоконнике стоял горшок с чем-то засохшим. На столе валялись нож, хлебная корка, тряпка и чётки. На груди свекрови поблёскивал крест. На груди любовницы — цепочка с синим камнем. На ногах у ребёнка грязь въелась в кожу так, будто их давно не мыли как следует.
— Я... не помню, — сказала Мойра, остановившись на середине лестницы.
Это было удобно. Полуправда всегда звучит лучше лжи. Она действительно не помнила ничего из жизни этой девушки.
Старуха чуть сощурилась.
— Не помнишь?
— Голова болит.
— Ну ещё бы, — быстро вставила любовница, хрустя яблоком. — Ты так рухнула, будто тебе святой Михаил лично по макушке двинул.
Свекровь метнула на неё взгляд, в котором было обещание расплаты. Любовница невинно подняла брови.
Мойра спустилась вниз окончательно. Ноги коснулись пола. Девочка всё ещё смотрела на неё снизу вверх. Вблизи было видно ещё больше: в уголках губ сухость, руки тонкие, ногти обломаны, под глазами синеватые тени. Ей лет шесть, решила Мойра. Может, семь. И да, рыжая. Тёплая, медовая рыжина, не такая, как у Алисы, но всё равно болезненно цепляющая.
— Иди сюда, — вдруг сказала любовница девочке, но без материнской мягкости, а как окликают собачонку под ногами. — Не мешайся.
Девочка не двинулась.
Свекровь тут же раздражённо щёлкнула языком.
— Лаорен, я сказала — сюда.
Значит, девочку звали Лаорен. Или похоже. Имя легло в голове Мойры, как камешек в карман.
Ребёнок послушно поднялся, но не к матери пошёл, а встал в стороне, ближе к очагу. Девушка-служанка бросила на неё короткий жалостливый взгляд.
Мойра увидела всё это мгновенно, целиком, как умеют видеть женщины, много лет прожившие среди чужих настроений и домашних войн. Кто кого боится. Кто кому служит. Кто здесь кричит от силы, а кто — от бессилия. Кто съедает лучшее. Кто остаётся с костями.
— Мне... воды, — сказала она.
Бледная девушка у очага метнулась так быстро, будто её отпустили с виселицы. Свекровь не успела даже приказать. Через мгновение в руках Мойры уже была глиняная кружка. Вода была прохладная, с лёгким привкусом дерева и железа. Она выпила половину, не отрывая глаз от комнаты.
— Спасибо, — сказала Мойра девушке.
Та так удивилась простому слову, что едва не уронила кружку.
Ага. Значит, «прежняя я» либо не разговаривала с прислугой вовсе, либо была так запугана, что и слова от неё никто не ждал.
— Тебе надо снова лечь, — мягко проговорила свекровь. — Отдых, молитва и смирение — лучшее лекарство после такого потрясения.
«Конечно. И мешок на голову для полноты терапии».
— Не хочу лежать, — тихо ответила Мойра.
Любовница фыркнула. Девочка у очага подняла взгляд.
Свекровь улыбнулась. Если бы улыбка могла резать хлеб, этой хватило бы на три буханки.
— Ты сама не знаешь, чего хочешь, дитя.
— Зато, похоже, вы все знаете, — сказала Мойра и тут же позволила голосу дрогнуть, как будто сказала это случайно, от боли.
В комнате на секунду стало тихо.
Свекровь первая опомнилась.
— После удара ты говоришь странно.
— После ваших отваров, может, и не так заговоришь, — пробормотала Мойра себе под нос.
— Что?
— Ничего, матушка.
Последнее слово она произнесла так невинно, что самой захотелось похлопать себе.
Но сейчас было не до побед. Нужно было жить.
Свекровь ещё немного посмотрела на неё, потом словно приняла внутреннее решение.
— Бриди, отведи хозяйку в кресло. И принеси ей бульону.
Хозяйку.
Слово прозвучало как насмешка. Любовница усмехнулась точно так же. Но слово было ценным. Значит, официально хозяйка здесь всё-таки она. Пусть и хозяйка, которую пытаются сплавить в монастырь под сурдинку.
Мойра позволила посадить себя в тяжёлое деревянное кресло у стены. Оттуда было видно почти всё помещение. Очень удобно. Как с наблюдательного пункта.
Бриди — значит, служанка. Светлая, забитая, но не тупая. Двигается быстро, привычно. Страх в ней сидит давний. И, судя по тому, как она краем глаза следит за свекровью, больше всего боится именно её.
Любовница лениво откинулась на лавке, закинув ногу на ногу так, что стало ясно: скромностью её не калечили. Кольца на пальцах явно дорогие. И серьги тоже. На ткани платья — вышивка ручной работы, тонкая, не местная, скорее привозная. Мойра прищурилась. Да, деньги в доме водились. Просто тратились не туда.
Свекровь села во главе стола и сложила руки на груди. На её лице было выражение женщины, которая привыкла ждать, пока все поймут её превосходство. Девочка стояла у очага, прижимая к себе какую-то деревянную куколку без лица. Кукла была сделана наспех из тряпок и палочек. Мойра увидела это — и внутри у неё опять что-то натянулось.
Бриди принесла бульон.
Мойра взяла миску, понюхала и едва не скривилась. Жидкость была бледной, мутноватой, с редкими островками жира и двумя одинокими кусочками лука. Никакого насыщенного аромата, никакого вкуса, кроме воды, в которой когда-то показывали курицу на расстоянии.
«Ну да. Если так кормить даже здорового, неудивительно, что все вокруг бледные, как прошлогодняя редька».
Она всё равно выпила пару ложек. Силы были нужны. Пока ела, молчала, будто действительно с трудом соображает. На самом деле в голове уже крутились десятки мелких зацепок.
— Ты сегодня, конечно, не встанешь, — вдруг сказала свекровь. — А завтра, как только тебе станет лучше, я поеду к сестре. Нужны будут молитвы о твоём здравии.
Монастырь, значит, под видом заботы. Очень мило.
— Далеко? — спросила Мойра, глядя в миску.
— Не твоё дело, — отрезала любовница раньше свекрови.
Старуха бросила на неё взгляд, но на этот раз не поправила. И это было ценнее любого признания. Значит, да, именно туда и собралась.
— Мне кажется, мне уже лучше, — сказала Мойра, медленно поднимая глаза. — Голова болит, но не до смерти. Отдохну — и пройдёт.
— Не тебе решать, — сухо сказала свекровь.
«А вот это мы ещё посмотрим, матушка».
Она доела бульон и протянула миску Бриди. Та взяла её осторожно, как будто боялась, что хозяйка сейчас укусит.
— Спасибо, — повторила Мойра.
На этот раз служанка даже подняла на неё взгляд. Синий, испуганный, но уже чуть менее стеклянный.
Потом случилось то, что окончательно перевернуло внутренний баланс Мойры.
Лаорен — девочка — тихо подошла к столу. Осторожно, почти боком, как зверёк, который хочет попробовать, не пнут ли. Потянулась к яблочной кожуре, оставшейся рядом с матерью.
Любовница не глядя шлёпнула её по руке.
— Не трогай. Это не тебе.
Ребёнок отдёрнул пальцы и молча отступил.
Без слёз.
Без звука.
Вот это и было хуже всего.
Мойра медленно поставила кружку на стол.
— Ребёнок голодный, — сказала она.
Все трое посмотрели на неё.
— Ничего с ней не будет, — лениво протянула любовница. — Поела утром.
— Что поела?
— Кашу.
Мойра перевела взгляд на девочку. Та опустила голову.
— Какую кашу?
— Не знаю, — раздражённо сказала любовница. — Бриди варила.
Бриди, стоявшая с миской, вздрогнула.
— Овсяную, госпожа, — тихо ответила она.
— И давно?
— Утром.
— А сейчас день.
Свекровь выпрямилась.
— Ты слишком много говоришь для женщины, которая ещё час назад лежала без памяти.
— А вы слишком спокойно смотрите на голодного ребёнка для женщины с крестом на шее, — сказала Мойра и тут же сама себе мысленно велела заткнуться. Рано. Опасно. Но внутри уже поднялось то самое, что унять трудно.
Любовница вскочила.
— Да как ты смеешь!
— Смею что? Глазами видеть?
— Это не твой ребёнок!
И вот тут в комнате как будто что-то перещёлкнуло уже не только у Мойры.
Бриди застыла.
Свекровь побледнела на полтона.
Девочка прижала к себе куклу и ещё сильнее вжала плечи.
А Мойра очень спокойно, почти лениво, поставила локти на подлокотники кресла и посмотрела на любовницу снизу вверх. Так, как смотрят не на соперницу, а на плохо поставленный шкаф.
— Зато в моём доме, — сказала она. — А значит, пока я дышу, с голоду она тут стоять не будет.
Тишина.
Даже огонь в очаге как будто перестал потрескивать.
Свекровь первой обрела голос.
— Тебе следует молиться, а не разыгрывать хозяйку.
— Так я и не разыгрываю, — ответила Мойра.
Ложь? Нет. Она сама ещё не знала, как именно, но это место уже начинало сопротивляться внутри неё не страхом, а упрямством. Этот дом был запущенный, кривой, бедный, чужой, пахнущий дымом и обманом. Но если в бумагах он её, то кто тут, простите, хозяйка?
Любовница хотела ответить, но свекровь резко подняла руку, заставляя её замолчать.
— Бриди, дай девочке хлеба, — сказала старуха сквозь зубы.
Победа была маленькая, смешная, почти невидимая. Но у Лаорен на лице мелькнуло такое короткое, недоверчивое облегчение, что Мойра поняла: всё. Попала. Теперь уже не отступит.
Бриди дала ребёнку ломоть хлеба. Девочка взяла его обеими руками и ушла в угол, словно боялась, что отберут.
Мойра смотрела, как она ест быстро, но аккуратно, не крошит, не мажется, не жадничает напоказ. И от этого было ещё горше.
Свекровь встала.
— Довольно. Тебе нужно наверх.
— Я сама дойду.
— Ты упрямишься.
— Я дышу, матушка. Для начала этого достаточно.
Старуха смерила её долгим взглядом.
— Удар тебя испортил.
— А может, наоборот, — тихо сказала Мойра.
Она поднялась, опираясь на подлокотники. Голова снова отозвалась болью, но уже слабее. Значит, тело молодое, справится. Главное — не рухнуть сейчас носом в пол, а то всё впечатление испортится.
На лестнице она нарочно замедлила шаг. Слышала, как за спиной зашипела любовница.
— Ты это видела? Она мне перечит!
— Видела, — так же тихо ответила свекровь. — И ты тоже это видела: не вздумай сейчас лезть. После удара у неё язык развязался. Ничего. Ненадолго.
— Мне это не нравится.
— Мне тоже. Потому и нужно уезжать быстрее.
Мойра, не оборачиваясь, поднялась наверх и вернулась в свою комнату.
Дверь закрыла не до конца — так, чтобы слышать дом, но делать вид, будто отдыхает. Потом подошла к окну и попыталась выглянуть наружу.
Вид оказался таким, что она на секунду забыла про головную боль.
За домом тянулась долина.
Не та открытка, где всё идеально, а настоящая, живая: влажная весенняя земля, трава ещё не ярко-зелёная, а только просыпающаяся, тёмные полосы вспаханной почвы у дома, несколько голых яблонь, за ними — склон, усыпанный серыми камнями и низким кустарником. Дальше, в ложбине, блестела вода. Река — неширокая, но уверенная, с ленивым изгибом и тихой заводью у берега. У самой воды темнели кусты ивняка. Ещё дальше виднелись крыши деревни — несколько десятков домов, дымки, ограды. А за всем этим поднимались мягкие холмы, один за другим, серо-зелёные под облачным небом.
Красиво.
Очень красиво.
И очень, очень не вовремя.
— Ну и куда меня занесло, — пробормотала Мойра.
Она постояла ещё немного, потом повернулась к комнате. Надо было искать. Если свекровь уедет к полудню — времени немного. И если её правда собираются запихнуть в монастырь, ей нужны любые зацепки до отъезда старухи.
Сундук.
Это было первое, что приходило в голову.
Она опустилась на колени, открыла тяжёлую крышку и начала разбирать содержимое. Бельё, платья, чулки, грубые рубахи, платки. Всё чистое, но штопаное. Никаких украшений. Ни одного. Ни даже дешёвой безделушки. У замужней женщины. В доме, где любовница ходит как рождественская ёлка.
— Ага. Значит, обирали тебя давно и с любовью.
На дне сундука лежал свёрток. Внутри — маленькая книжечка молитв, деревянные чётки и аккуратно перевязанные лентой письма. Сердце Мойры ударило сильнее.
Вот оно.
Она развязала ленту.
Письма были написаны на языке, который она сперва восприняла как шум. Потом глаза зацепились за знакомые латинские буквы, но слова складывались странно. Часть она понимала по звучанию, часть — по смыслу, часть нет. То ли старый вариант языка, то ли смесь. Но главное — это было реально. Бумага шуршала под пальцами. Чернила выцвели. На одном конверте был надломан воск с гербом — щит, какая-то птица, ветвь.
Она выбрала верхнее письмо, раскрыла. Почерк уверенный, мужской.
Читать было трудно. Но Мойра всю жизнь была упрямой. Через несколько минут, продираясь сквозь странные обороты, она уже вылавливала смысл.
Дорогая дочь... надеюсь, муж твой помнит о земле, что дана тебе в приданое... дом нужно ставить ближе к реке, но с сухой стороны... твоя свекровь обещала помочь вам обустроиться... если понадобится, пиши прямо мне или брату моему... люди в долине привыкли к нашим, но не любят, когда ими пренебрегают...
Мойра замерла.
Земля дана ей в приданое.
Не мужу.
Ей.
Она села прямо на пол, письмо дрогнуло в пальцах.
— Так, — сказала она вслух. — Вот это уже веселее.
Второе письмо было от женщины — матери, видимо. Больше про здоровье, про холодные ветра в долине, про шерстяные чулки, про молитвы. Но и там между строк была одна важная вещь: «береги то, что твоё по крови и по бумаге».
По бумаге.
Значит, документы есть.
И, если свекровь не совсем дура, лежат они явно не здесь.
Мойра быстро просмотрела остальные письма. Все старые, не новые. Значит, последние до неё не доходили. Всё, как она и услышала.
Она аккуратно сложила свёрток обратно, но уже не на дно сундука. Спрятала под матрас. Если придётся бежать — письма нужны.
Потом подошла к платью, висящему на крючке. Серое, плотное, с локтями, истёртыми почти до блеска. На подоле два маленьких аккуратных штопаных места. На вороте ткань выбелена так, будто её стирали слишком часто и слишком жёстко. Вещь молодой хозяйки земли, говорите? Ну-ну.
В дверь тихо поскреблись.
Мойра резко обернулась.
На пороге стояла Лаорен.
Девочка вошла не сразу. Сначала только заглянула одним глазом, потом сжалась, будто ожидала окрика. В руках у неё была та самая безликая кукла.
— Чего тебе? — мягче, чем собиралась, спросила Мойра.
Лаорен пожала плечами и вдруг протянула ей маленький кусочек хлеба. Тот самый, что ей дали внизу. Не весь, а половинку.
У Мойры перехватило горло так резко, что пришлось отвернуться.
— Это мне?
Девочка кивнула.
— Ты сама ешь.
— Я уже ела, — шёпотом сказала Лаорен и тут же опустила глаза, будто сама не верила, что разговаривает.
Голос у неё был тихий, хрупкий, как сухая веточка.
Мойра взяла хлеб. Не потому, что хотела, а потому, что ребёнок дал. Это нельзя было отвергать.
— Спасибо, — сказала она серьёзно. — Очень щедро.
Девочка чуть пожала плечами. На щеке у неё была тонкая царапина.
— Ты сильно упала, — сообщила она после паузы.
— Уже заметила.
Лаорен посмотрела на неё внимательнее. Потом вдруг спросила:
— Ты теперь злая?
Вопрос был таким неожиданным и таким точным, что Мойра едва не рассмеялась. Не над девочкой — от самой формулировки.
— А раньше была какая?
Лаорен задумалась.
— Тихая.
— Это хуже, — сказала Мойра.
Девочка помолчала, потом кивнула с такой серьёзностью, словно ей открыли важную тайну.
— Мама сказала, тебя скоро увезут.
— Куда?
— Где много молятся и нет мужчин.
— Вот уж радость-то какая.
Лаорен нахмурилась. Видимо, не поняла иронии, но почувствовала настроение.
— Я не хочу, чтобы тебя увозили, — сказала она ещё тише.
И вот тут у Мойры внутри окончательно оборвалась последняя нитка между «не влезай, спасайся сама» и «ладно, будем разгребать всё это, будь оно неладно».
Она присела на корточки, чтобы оказаться с девочкой на одном уровне. Голова сразу напомнила о себе, но терпимо.
— Слушай меня внимательно, — сказала она. — Пока я тут, голодать ты не будешь. Поняла?
Лаорен моргнула.
— А мама скажет...
— Мама скажет много глупостей, — ответила Мойра. — Ты это запомни. Взрослые вообще часто говорят чепуху, особенно когда им хочется жить красиво за чужой счёт.
Девочка явно не поняла половину слов, но суть уловила. Она ещё секунду смотрела Мойре в лицо, потом неожиданно сделала маленький шаг вперёд и прижалась лбом к её плечу — быстро, будто испугалась собственного порыва.
Мойра застыла.
Это прикосновение было таким лёгким, доверчивым и отчаянным, что у неё защипало в глазах.
Она осторожно погладила девочку по спутанным волосам.
— Ну всё, — пробормотала она. — Теперь точно попала.
Снизу раздался голос свекрови:
— Лаорен! Где ты?
Девочка мгновенно отпрянула.
— Иди, — сказала Мойра. — И ничего не бойся. Пока.
Лаорен кивнула и убежала, мягко стуча босыми пятками по доскам.
Когда дверь за ней закрылась, Мойра ещё несколько секунд сидела неподвижно, с хлебом в руке и с совершенно новым, неприятным и одновременно очень ясным чувством внутри.
Её сюда не просто занесло.
Её сюда вбросило ровно туда, где кто-то тихий, добрый и безответный уже проиграл.
И теперь все вокруг ещё не понимают, что вместо этой тихой девочки получили женщину, которая в огороде козлов строила, жеребят перевязывала, банки закатывала сотнями и с бюрократами разговаривала так, что те потом пили валерьянку.
— Ну что ж, — сказала она в пустую комнату. — Значит, начнём.
План был простой.
Пережить сегодняшний день. Не дать себя увезти. Понять, где документы. И по возможности посмотреть комнату свекрови, пока та не уехала.
А дальше — видно будет.
Она поднялась. Съела хлеб, чтобы не пропал и чтобы не обидеть девочку в мыслях. Надела серое платье — мерзкое, но тёплое. Повязала платок. Посмотрела на себя в маленькое тусклое зеркало у стены.
Из зеркала на неё смотрела молодая женщина лет двадцати пяти. Брюнетка. Лицо красивое — слишком нежное для такого дома. Глаза яркие, голубые, сейчас потемневшие от боли и ярости. Скулы тонкие. Рот упрямый, хотя, судя по всему, раньше чаще дрожал, чем сжимался. На виске под волосами заметнелась тёмная припухлость.
— Ну здравствуй, — сказала ей Мойра. — Если ты меня слышишь где-нибудь там, то знай: я за тебя этих гадюк не прощу.
Звучало, конечно, слегка безумно. Но день уже и так не располагал к душевной норме.
К полудню свекровь действительно засобиралась.
Мойра спустилась вниз уже твёрже, чем утром. Сделала вид, что всё ещё не слишком уверенно держится на ногах, но уже не позволила посадить себя обратно. Наблюдала. Слушала. Запоминала.
Свекровь велела Бриди уложить в суму какие-то бумаги, завернуть хлеб, маленький круг сыра и бутылку тёмной жидкости — вероятно, вина. На столе появилась дорожная накидка. Любовница суетилась вокруг старухи, одновременно жалуясь и пытаясь выпросить что-то на память.
— И не забудь про синее платье, — шептала она. — Если ты поедешь в город потом, мне нужно новое шнурование.
Мойра чуть не закашлялась от возмущения. Ей бы, значит, платье с дырами и монастырь. А этой — шнурование.
— Когда вернусь, тогда и поговорим, — раздражённо ответила свекровь.
— А если она опять начнёт командовать?
— Не смей ей уступать.
Мойра стояла у окна и смотрела на долину, как будто её вообще не касается этот разговор. Внутри же уже раскладывала по полочкам. Бумаги свекровь берёт с собой не все. Значит, главные либо при ней, либо в комнате. Уезжает не налегке — значит, пробудет минимум день-два. Хорошо. Любовница остаётся без прикрытия. Ещё лучше.
Свекровь подошла к ней уже в накидке.
— Ты будешь вести себя разумно, пока меня нет?
— Смотря что вы называете разумом, матушка.
— Не дерзи.
— Я просто спросила.
Старуха наклонилась ближе. Вблизи её лицо стало ещё жёстче.
— Не вздумай писать письма или посылать кого-то в деревню без моего разрешения.
Вот спасибо, матушка. Сама призналась.
Мойра опустила глаза, изображая слабость и смирение. Так, как умела только женщина, которая в юности работала с очень сложными заказчиками, а потом ещё воспитала дочь и пережила развод без истерик.
— Как скажете.
Свекровь явно ожидала меньшего. На секунду расслабилась.
— Молись и подумай о своём поведении.
— Обязательно, — сказала Мойра. — Я сегодня вообще много о нём думаю. О чужом особенно.
Старуха не поняла, ехидничает она или нет. И это было прекрасно.
Когда дверь за ней наконец закрылась, дом словно выдохнул. Не образно — буквально. Исчез один из звуков давления. Не стало цоканья, сухого голоса, тяжёлой поступи. Воздух не очистился, конечно, но стал чуть свободнее.
Любовница — Мойра уже решила называть её про себя Мелиссой, пока не узнает точно имя, — проводила свекровь до двери и тут же вернулась с таким лицом, будто теперь собиралась занять трон.
— Ну всё, — сказала она, расправляя юбки. — Теперь будем жить спокойно.
Мойра медленно повернулась от окна.
— Это ты сейчас себе сказала?
— А тебе тоже. Чтобы ты не забывалась. Здесь без матери Кормака всё равно ничего не меняется.
— Уже меняется, — ответила Мойра.
Любовница прищурилась.
— Это как же?
Мойра перевела взгляд на девочку, которая сидела у очага и чертила что-то пальцем на доске. Потом на Бриди, стоявшую с пустой корзиной и делавшую вид, что её тут нет.
— Бриди, — сказала Мойра. — Принеси горячей воды.
Та вздрогнула и посмотрела на любовницу.
Мойра заметила это мгновенно.
— Я неясно сказала?
— Я хозяйка в доме, — возмутилась Мелисса. — С чего это ты командуешь моей служанкой?
Мойра очень медленно подошла к столу. Положила ладони на его край. Посмотрела на любовницу так, что та, сама того не желая, выпрямилась.
— Твоей? — переспросила она.
— Да.
— Купленной тобой?
Мелисса открыла рот.
— Содержимой тобой?
— Да как ты...
— Кормимой тобой? Одеваемой? Тобой?
Любовница покраснела.
— Кормак...
— Кормака здесь нет, — мягко сказала Мойра. — А я есть. И пока я здесь, не советую тебе путать лавку у окна с хозяйским местом.
Мелисса вскочила.
— Да я...
— Что? — Мойра даже бровь подняла. — Закричишь? Пожалуешься матушке? Побежишь за ней босиком? Так не догонишь. Дорога грязная.
Бриди прыснула и тут же испуганно зажала рот ладонью.
Мелисса перевела на неё яростный взгляд.
— Ты смеешься?
— Нет, госпожа! — пискнула девушка.
— Ещё как смеет, — спокойно сказала Мойра. — И правильно делает. Потому что на эту сцену без смеха смотреть трудно.
Любовница пошла пятнами.
— Ты... ты сошла с ума после удара!
— Вполне возможно. И знаешь что мне подсказывает это новое безумие? Что ребёнка нужно вымыть. Дом проветрить. Пол отскоблить. И перестать жрать яблоки в то время, как в котле плавает позор.
Бриди втянула голову в плечи.
— Это не к тебе, — тут же сказала ей Мойра. — Это к общему направлению мысли.
И именно в эту минуту она увидела, как на лице Лаорен впервые за всё время дрогнули губы.
Девочка почти улыбнулась.
Почти.
Этого оказалось достаточно.
— Бриди, — повторила Мойра, уже мягче. — Нагрей воды. Много. И найди что-нибудь, чем можно вычистить вот это безобразие.
— Ты не имеешь права! — взвизгнула Мелисса.
— Имею, — сказала Мойра. — А если хочешь это обсудить — лопату тебе в руки и пойдём разбираться с огородом. Он зарос так, что там, кажется, можно хоронить грехи.
На несколько секунд повисла тишина. Потом Бриди сорвалась с места так быстро, будто ждала разрешения всю жизнь.
Мелисса задохнулась от indignation, но что-то в лице Мойры, видимо, подсказало ей, что визг не сработает. Она сжала пальцы на подоле и прошипела:
— Матушка вернётся — и ты пожалеешь.
— Конечно, — кивнула Мойра. — Я уже жалею, что не проснулась раньше.
И, не дав любовнице ответить, подошла к Лаорен.
— Пойдём, — сказала она. — Будем делать из тебя человека.
Девочка подняла на неё огромные глаза.
— Какого?
— Чистого для начала.
И вот тогда Лаорен всё-таки улыбнулась по-настоящему. Быстро, испуганно, будто не умела ещё, но улыбнулась.
Мойра взяла её за тёплую грязную ладошку и впервые за этот безумный день почувствовала не только страх, боль и злость.
Азарт.
Потому что в доме, где все слишком привыкли к чужой тихости, она была самым неприятным сюрпризом из возможных.

Глава 2.

Глава 2

Утро в доме началось не с петухов, не с молитвы и даже не с человеческого разговора.
Оно началось с крика.
— Бриди! Где мои чулки? Ты что, ослепла? Я сказала — те, с лентами! Не эти убогие тряпки!
Мойра открыла глаза и несколько секунд лежала неподвижно, глядя в сероватый потолок. После вчерашнего день казался дурным сном, но только до той минуты, пока шея не напомнила о чужой подушке, затылок — о вчерашнем ударе, а нос — о запахе дыма, сырости и старого дома.
Нет, не сон.
Жизнь. Новая. Не просила, не ждала, спасибо, что без открытки.
Она медленно села на кровати. За окном было раннее утро — тусклое, прохладное, весеннее. Свет пробивался через мутный проём неровной полосой, и в этой полосе плавали пылинки, как мелкая мошкара над речной водой. Где-то во дворе заржала лошадь. Снизу снова взвизгнула любовница — уже не так громко, но с тем же капризным удовольствием женщины, уверенной, что мир существует для её неудобств.
— Бриди! Ты оглохла?
— Иду, госпожа! — тоненько откликнулась служанка.
Мойра потерла лицо ладонями. Голова болела терпимо — уже не так, как вчера, когда каждый взгляд в сторону отдавался прямо в череп. Тело, правда, оставалось чужим. Молодым, лёгким, но обманчиво слабым. Вчерашняя лестница, короткая прогулка по комнате, несколько лишних движений — и ноги становились ватными, в руках появлялась дрожь, будто девушка, в которую она попала, до этого жила не в доме, а в сундуке.
— Ничего, — пробормотала Мойра, спуская ноги с кровати. — Расходимся. И не таких поднимали.
На сундуке лежало вчерашнее серое платье. Рядом — чепец, такой унылый, что в нём можно было сразу идти в скорбную процессию. Мойра посмотрела на него, потом на окно, потом снова на чепец и тяжело вздохнула.
— Алиса бы меня сейчас сфотографировала и сказала: «Ба, ты выглядишь как очень недовольная булочка». И была бы права.
Мысль о внучке пришла так остро, что пришлось на секунду замереть. Рыжая макушка. Вечно тёплые руки. Смешные важные рассуждения. Секции, шлем с блёстками, телефон в ладошках, советы про блог. У Мойры внутри сжалось, будто кто-то грубо провернул в груди ржавый ключ.
Не сейчас.
Если сейчас начать думать о том, что Алиса там, а она — здесь, можно лечь на пол и завыть. А это в планы не входило. Тем более в этом доме и без неё хватало профессиональных страдальцев.
Она оделась, заплела волосы — длинные, тяжёлые, густые, непривычные после её короткой современной стрижки — и вышла в коридор.
Внизу уже кипела жизнь.
Если словом «кипела» можно назвать бардак, крики и запах овсяной каши, сваренной с такой тоской, словно её готовили не на завтрак, а на поминки по вкусу.
Мойра спустилась на несколько ступенек и остановилась.
Любовница — теперь она рассмотрела её при утреннем свете ещё внимательнее — сидела у стола в платье винного цвета, которое в этом доме было так же уместно, как павлин в курятнике. Ткань дорогая, с блеском, на рукавах узкие разрезы, из которых выглядывала светлая нижняя рубашка. Шнуровка на лифе затянута туго, грудь приподнята почти вызывающе. Волосы уложены в две толстые косы, уложенные короной, с выпущенными прядями у висков. На шее — цепочка с подвеской, серьги с красными камнями, на пальцах кольца. И всё это — в доме, где у хозяйки платья с дырами и штопкой на локтях.
— Утро доброе, — сказала Мойра, спускаясь вниз.
Любовница вскинула голову. Взгляд у неё был такой, будто она собиралась встретить утро в роли королевы, а вместо этого получила Мойру.
— Если для кого и доброе, то не для меня, — сообщила она.
— Надо же. А по тебе и не скажешь, — спокойно ответила Мойра. — Выглядишь так, будто всю ночь спала, ела и никого не стеснялась.
Бриди, стоявшая у очага, подавилась воздухом и тут же испуганно опустила глаза. Девочка, Лаорен, сидевшая на полу у лавки, подняла лицо и с интересом посмотрела сначала на Мойру, потом на мать.
— Не разговаривай со мной в таком тоне, — холодно сказала любовница. — Ты не в том положении.
— В твоём платье я и правда не в том положении, — согласилась Мойра, подходя ближе. — Оно мне в груди не сойдётся.
Любовница моргнула.
Бриди снова чуть не прыснула.
Мойра села за стол, не спрашивая разрешения. Кашу ей не предложили, и это было даже к лучшему. Она сама взяла ложку, попробовала содержимое котелка и мысленно перекрестилась.
Вода, овёс и уныние. Прекрасно.
— Это вы людей так кормите или врагов? — спросила она.
— Это каша, — огрызнулась любовница.
— Я вижу. Я просто надеялась, что где-то рядом прячется её вкус.
Лаорен, сидевшая тихо, как мышка, вдруг фыркнула носом, словно не удержалась. Потом испугалась своего звука и сразу опустила голову.
Мойра заметила это мгновенно.
— Бриди, — сказала она. — Есть яйца?
Служанка растерянно посмотрела на любовницу, потом на Мойру.
— Есть… два, госпожа.
— Масло?
— Немного осталось.
— Лук?
— Да.
— Отлично. Тогда сейчас мы перестанем издеваться над едой.
— Ничего мы делать не будем, — отрезала любовница. — Ты ещё не хозяйка.
Мойра медленно повернула голову и посмотрела на неё так, как когда-то смотрела на особенно наглых перекупщиков с рынка.
— Нет? А кто? Ты? Прелестно. Тогда объясни мне, дорогая, почему в твоём хозяйстве ребёнок худой, каша безвкусная, в доме холодно, пол липкий, а служанка шарахается от каждого твоего слова, как курица от топора?
Любовница покраснела — не от стыда, такого у неё, похоже, с рождения не водилось, а от злости.
— Ты…
— Я, — кивнула Мойра. — А теперь слушай внимательно. Орать с утра полезно только тем, у кого есть для этого умная причина. У тебя её нет.
— Мама сказала, ты сошла с ума после удара.
— Твоя мама очень многое сказала бы, лишь бы не смотреть правде в лицо.
— Она мне не мама!
— А ведёшь ты себя так, будто без неё и шагу не сделаешь.
Бриди отвернулась к очагу, но плечи у неё дрогнули. Лаорен смотрела уже не скрываясь.
Любовница вскочила.
— Да как ты смеешь!
— Вот опять. — Мойра вздохнула. — Ты кроме этой фразы ещё что-нибудь умеешь? Нет? Печально. Сядь, поешь кашу и не мешай взрослым людям.
Эффект был неожиданным даже для неё самой. Любовница не села, конечно. Зато на секунду растерялась настолько, что не нашла слов. А растерянная красивая женщина, привыкшая брать криком, — это уже половина победы.
Мойра встала.
— Бриди, яйца. И нож поострее. А ты, Лаорен, подойди ко мне.
Девочка помедлила, покосилась на мать. Та молчала, так и не успев перехватить власть обратно. И тогда Лаорен, прижимая к груди тряпичную куклу, осторожно подошла.
Вблизи было видно, что худоба у неё не болезненная, а именно от недокорма и запущенности. Руки царапанные, шея тонкая, под глазами тени. На волосах — узелки, будто их не расчёсывали, а драли пальцами.
Мойра присела перед ней.
— Сегодня будем тебя отмывать, — сказала она серьёзно.
Лаорен округлила глаза.
— Зачем?
— Затем, что ты не картошка из подвала.
Девочка моргнула. Потом тихо, почти шёпотом, спросила:
— Это больно?
И вот тут Мойра едва не выругалась вслух.
— Нет, моя хорошая. Если что-то и будет больно, так это совести некоторых взрослых. И то вряд ли.
Она осторожно коснулась её щеки. Холодная. Кожа сухая. От ребёнка пахло дымом, землёй и затхлой одеждой.
— Бриди, воду.
— Да, госпожа.
— И гребень. И мыло. Если тут есть что-то, что по недоразумению называют мылом.
— Есть кусок, госпожа.
— Уже праздник.
Любовница наконец обрела голос.
— Ты не смеешь трогать мою дочь!
Мойра поднялась и развернулась к ней всем корпусом.
— Тогда займись ею сама.
Повисла короткая тишина.
— Я… — любовница замялась. — У меня другие дела.
— Конечно. Сидеть красиво тоже труд.
Мойра не стала дожидаться ответа. Подхватила Лаорен за руку и повела наверх.
— Бриди, таз в мою комнату. Нет. Стой. Не в мою. — Она остановилась на лестнице и обернулась. — Какая комната у вашей… матушки?
Служанка испугалась даже вопроса.
— Большая, госпожа. За углом. С окном на реку.
— Замечательно. Вот туда и неси.
— Это комната матушки Кормака! — взвизгнула любовница.
— Была, — сказала Мойра. — Теперь будет моя. И, кстати, если у тебя там что-то лежит, успевай забрать. Особенно совесть. Вдруг найдётся.
Она повела девочку наверх, чувствуя спиной почти физически, как любовница кипит от ярости. Прекрасное ощущение. Бодрящее.
Комната свекрови оказалась ровно такой, как Мойра и предполагала.
Лучшей в доме.
Больше, светлее, теплее. С широким окном, из которого была видна река и кусок долины. Кровать здесь стояла добротная, высокая, с тяжёлым резным изголовьем. У стены — сундук, ещё один, поменьше, и резной шкафчик. На столике у окна — бронзовое зеркальце, гребни, платки, деревянная шкатулка, флакончики с маслом. На лавке — тёплая накидка, шерстяная, хорошая, без дыр, без штопки. На полу — настоящий тканый коврик. И пахло здесь совсем иначе: сушёной лавандой, тёплой шерстью, воском и чуть-чуть вином.
— Ага, — сказала Мойра, ставя руки на бока. — Значит, себе — жизнь, невестке — дырявое платье и молитвенник. Очень по-христиански.
Лаорен, стоявшая на пороге, смотрела на неё огромными глазами.
— Ты правда тут будешь жить?
— Конечно. У окна — это раз. Воздух лучше — это два. И если меня отсюда захотят выгнать, пусть сначала попробуют.
Девочка неожиданно улыбнулась. Уже не так робко, как вчера.
Бриди принесла таз, кувшины с горячей водой, кусок сероватого мыла и гребень с редкими зубьями. Увидев, куда всё это ставить, она так побледнела, что Мойра даже пожалела её.
— Бриди, не падай в обморок, — сказала она. — От этого пол чище не станет.
— Матушка… когда вернётся…
— Когда вернётся, тогда и поговорим. А пока я хозяйка дома. Ты это понимаешь?
Бриди сглотнула. Подумала. И тихо, почти неслышно, сказала:
— Да, госпожа.
Вот и всё. Первый настоящий сдвиг.
— Хорошо. Тогда слушай. Мне нужно всё, что связано с этой комнатой: ключи, бельё, тёплые одеяла, чистые рубахи, документы… — Она чуть притормозила. — Если знаешь, где они.
Служанка замялась.
— Документы матушка держала при себе… и в нижнем сундуке, госпожа. Но ключ…
— Найдём. Миром или скандалом.
Бриди невольно улыбнулась — совсем немного, уголками рта. Мойра это заметила и не подала вида.
— А теперь займёмся делом. Лаорен, платье снимай.
Девочка замерла. Потом покосилась на дверь.
— Здесь? Сейчас?
— Да. Я не собираюсь тащить тебя в реку в таком виде. Река подождёт до тепла, а грязь — нет.
Купание заняло почти час.
Сначала Лаорен стояла, сжавшись, как маленький зверёк. Дрожала не от холода — в комнате было тепло, воду грела печка внизу, — а от непривычки. Когда Мойра начала мыть ей волосы, девочка едва не заплакала, потому что гребень цеплялся за узлы так, будто в волосах у неё не пряди, а старые сети.
— Тихо, тихо, — бормотала Мойра, осторожно разбирая спутанное. — Потерпим. Потерпим, моя хорошая. А потом ты у меня будешь как солнечный лисёнок, вот увидишь.
— Кто?
— Лисёнок. Рыжий, умный и красивый.
— Я не лисёнок.
— А кто же?
Лаорен задумалась.
— Не знаю.
— Вот и плохо. Ребёнок в твоём возрасте должен точно знать, что он как минимум сокровище, а не мебель.
Девочка хихикнула. Впервые — звонко.
Когда с головы смыли всю грязь и жир, а волосы, наконец, расчесали и высушили у огня, оказалось, что они у неё мягкие, густые, с красивым медно-рыжим оттенком. Лицо умытое стало совсем другим. Не запущенным, не затравленным — просто детским. Большие серо-зелёные глаза, тонкий нос, россыпь веснушек, маленький упрямый подбородок.
Очень живая.
Очень похожая на Алису в тот момент, когда та смотрела на мир с видом: «Ну и кто тут опять всё испортил?»
Мойра сглотнула.
— Ну вот, — сказала она бодро. — Совсем другое дело. Ещё щёки наедим — и будешь разбивать сердца.
— Чьи?
— Для начала материнское, — буркнула она. — Но там, боюсь, разбивать уже нечего.
Бриди, помогавшая подогревать воду и таскать полотна, слушала их с таким удивлением, будто видела редкий заморский спектакль.
— Госпожа… — нерешительно начала она, когда Лаорен отошла к окну рассматривать свои вымытые волосы. — А вы правда… не боитесь матушки?
— Боюсь, — честно сказала Мойра. — Но я ещё больше боюсь жить как вчера.
Бриди опустила глаза.
— Она всегда была строгая.
— Строгая — это когда не дают лениться. А когда отбирают письма, деньги и лучшие комнаты — это уже не строгость, а воровство с молитвенным лицом.
Служанка аж перекрестилась.
— Госпожа, нельзя так.
— Можно. Просто шёпотом.
Бриди зажала рот, но глаза у неё засмеялись.
После купания Мойра одела Лаорен в чистую рубаху, которую выудила из сундука свекрови, и тёплое платьице — на вырост, но добротное. Потом усадила её на кровать, дала кружку тёплого молока с мёдом, найденным в кладовой, и пошла рыться дальше.
Сундук свекрови был тяжёлым, словно набит не одеждой, а всеми грехами этого дома. Ключ нашёлся не сразу — висел на ленте под нижней юбкой, аккуратно спрятанный на крючке в шкафчике. Увидев это, Мойра только покачала головой.
— Ну конечно. Всё своё ношу с собой, остальное прячу под юбкой. Классика.
В сундуке лежали ровные стопки белья, тёплые чулки, платки, мешочки с травами, несколько кошелей и — под ложным дном, которое Мойра заметила не сразу, — пакет из плотной кожи.
Внутри были бумаги. Письма. Свёрнутые записи. И книжка — не толстая, в тёмном кожаном переплёте, с застёжкой.
Дневник.
У Мойры даже дыхание на секунду сбилось.
— Ну здравствуй, матушка, — пробормотала она. — Сейчас посмотрим, какая ты у нас святая.
Читать записи было легче, чем письма. Язык чуть странный, старомодный, но смысл схватывался. Не всё сразу, не без усилия, но достаточно. Она перелистывала страницы медленно, вчитываясь.
И очень быстро поняла две вещи.
Во-первых, свекровь была не просто жадной. Она была системной. С таким же холодным, размеренным расчётом, с каким некоторые женщины солят огурцы или считают шерстяные носки перед зимой. Здесь было всё: записи о деньгах, о долгах, о том, сколько привёз сын, сколько ушло «на нужды дома» — а по факту на украшения любовницы, дорогие ткани, поездки, подарки неизвестному «Э.» и даже на некоего молодого человека в городе, которому старая ведьма, похоже, действительно помогала не только советом.
Во-вторых, земля, дом и право на эту долину действительно принадлежали молодой хозяйке. Не Кормаку. Не матери Кормака. Именно ей. По линии её шотландского рода. В одном из писем, аккуратно подшитом в пакет, отец почти прямо писал: «…передаю долю долины и право на речной участок тебе, дочь моя, чтобы и дети твои имели опору…»
— Вот так, — сказала Мойра, присаживаясь на край кровати. — То есть вы тут не просто обнаглели. Вы тут, голуби мои, присели на мою землю и очень удобно ножки свесили.
Лаорен оторвалась от кружки.
— Что?
— Ничего, моя радость. Я просто поняла, что у нас с тобой сегодня праздник.
— Какой?
— День разоблачения человеческой наглости.
Девочка серьёзно кивнула, будто это был вполне обычный церковный праздник.
Мойра спрятала документы под свою нижнюю рубаху, ближе к телу, дневник — отдельно, в свёрток с бельём. Часть денег из кошеля свекрови тоже забрала. Не всё. Только столько, чтобы старуха не сразу поняла. И чтобы хватило на самое срочное.
— За моральный ущерб, — сказала она шёпотом. — И за вынужденное знакомство с вашей кашей.
Потом сняла со стены тёплую накидку и набросила на плечи. Прекрасная вещь. Мягкая, тёплая, не колючая, цвет глубокий — тёмно-синий, почти чёрный. На себя свекровь не скупилась, это уже было очевидно.
— Госпожа, — тихо сказала Бриди, заглянув в комнату. — Внизу опять шумят.
— Кто именно шумит? Шум бывает разный.
— Госпожа… Мелисса.
— А. Тогда это не шум. Это природа болота.
Мойра спустилась вниз уже в новой накидке, с расправленными плечами и совершенно конкретным внутренним настроем.
Любовница, то есть Мелисса — имя Бриди подтвердила по дороге, — стояла у очага с лицом мученицы и явно пыталась сварить что-то съедобное. Получалось у неё плохо. Платье на ней сменилось на голубое, ещё более нелепое среди копоти, дерева и дешёвой глины.
— Где ты была? — сразу пошла она в атаку. — Я тут одна должна всем заниматься?
Мойра окинула взглядом комнату.
— Судя по результату, нет. Не должна.
— Ты смеёшься надо мной?
— Немного. Но справедливо.
Мелисса вспыхнула.
— Это комната матушки на тебе?!
— Уже заметила? Прекрасно. Значит, зрение в порядке.
— Ты не имеешь права носить её вещи!
— А вот это мы как раз обсудим. — Мойра подошла ближе. — Потому что, если говорить о правах, тебе лучше сейчас стоять очень тихо и не привлекать к себе лишнего внимания.
— Угрожаешь мне?
— Нет. Предупреждаю. Угрожать начну позже, если устану.
Мелисса стиснула губы. На красивом лице заходили желваки. Было видно, что она привыкла брать либо слезами, либо криком, либо телом, а с Мойрой все три способа дают удивительно скромный результат.
— Ты думаешь, тебе помогут твои истерики? — процедила она.
— Нет. Мне помогут документы, деньги и то, что я теперь умею читать между строк. А ты пока лучше скажи: в деревне есть мужчины с руками не из соломы?
Мелисса моргнула.
— Что?
— То и значит. Дом чинить надо. Забор чинить надо. Огород приводить в порядок надо. Туалет, простите, на улице такой, что туда только врага ночью посылать. Кто-то же здесь вообще живёт, кроме твоих серёг?
Она повернулась к Бриди.
— Ты говорила, знаешь семью, которой нужна работа.
Служанка оживилась так, словно её лично звали к свободе.
— Да, госпожа. У Мёрфи. Он хороший плотник… и жена у него работящая. И сыновья.
— Далеко?
— С полмили, госпожа.
— Отлично. Значит, пойдём.
— Куда? — спросила Мелисса.
— На работу.
— Я никуда не пойду!
— А тебя никто и не зовёт. Ты остаёшься здесь и учишься не умирать от собственного безделья. Бриди, дай ей корзину с картошкой. Пусть чистит.
— Я не служанка!
— Нет. Ты дорого обходящийся балласт. Но мы это сейчас начнём исправлять.
Мелисса побледнела от ярости.
— Кормак тебе этого не позволит!
И вот тут Мойра впервые за день почувствовала не только злость, но и настоящий холодный гнев.
Она подошла к любовнице вплотную. Так близко, что Мелиссе пришлось отступить на полшага.
— Слушай меня внимательно. Кормак сейчас где-то далеко, ранен, жив ли — толком никто не знает. Пока его нет, дом, земля и всё, что на этой земле стоит, — мои. Не потому, что я хочу так думать. А потому, что это записано. На бумаге. И если ты ещё хоть раз ткнёшь мне его именем, как дубиной, я найду тебе занятие в хлеву. Там, по крайней мере, навоз честнее.
Тишина стала такой густой, что слышно было, как в котле лопается пузырёк.
Лаорен сидела у стены и смотрела на Мойру с открытым восхищением.
Бриди вообще боялась дышать.
Мелисса распахнула рот, но слова так и не нашлись. Её красивое лицо стало почти белым.
— Картошку, — сказала Мойра уже обычным голосом. — И не делай вид, что у тебя отвалятся руки. Они тебе всё равно пока нужны только для украшений.
Потом она повернулась к Лаорен.
— Ты со мной.
— Куда? — девочка мгновенно вскочила.
— В люди. Пора тебе посмотреть, как мир выглядит без вечного визга.
Они вышли втроём: Мойра, Лаорен и Бриди.
Весенний воздух ударил в лицо влажной прохладой и таким количеством запахов, что Мойра невольно остановилась. Река. Сырая земля. Прелая прошлогодняя трава. Овцы где-то вдали. Дым из деревенских труб. Молодые побеги ивы. Навоз. Холодный ветер с холмов.
Красиво.
По-настоящему красиво. Не глянцево, не приторно, а так, что сразу хочется натянуть ворот повыше и идти, пока ноги несут.
Дом, если смотреть снаружи, выглядел лучше, чем изнутри, но ненамного. Каменный низ, деревянный верх, крыша добротная, но местами уже просевшая. У крыльца — криво поставленная бочка для воды. Сбоку — крошечный огород, заросший так, будто о нём вспоминали только когда нужно было пожаловаться на жизнь. Дальше — сад с яблонями, который легко можно было бы привести в чувство, если приложить руки и не быть дурой. За домом блестела река с той самой заводью, о которой Мойра мечтала уже с утра. Не сейчас, но потом. Рыба там будет. Должна быть.
— А вот тут мы потом поставим что-нибудь вроде небольшой запруды, — пробормотала она, больше себе, чем спутникам. — Чтобы вода не уходила быстро. И рыбу можно прикормить. И уток… Если найду, из чего сделать сети.
— Что? — спросила Бриди.
— Ничего. Думаю вслух.
— Вы часто так делаете?
— Постоянно. И очень всем советую.
Лаорен взяла её за руку. Маленькая ладошка была тёплая, ещё влажная после мытья. Мойра сжала её осторожно.
Дорога до деревни заняла дольше, чем ей хотелось бы. Чужое тело быстро уставало. Ноги наливались тяжестью, дыхание становилось неровным, в висках снова простукивало отголоском вчерашней травмы. Но Мойра упрямо шла. Не ради геройства. Просто если сесть сейчас на камень и признать, что она слабая барышня, ничего хорошего дальше не будет.
— Госпожа, вам плохо? — несколько раз спрашивала Бриди.
— Мне отвратительно, — честно отвечала Мойра. — Но это не повод останавливаться.
Деревня стояла у склона, ближе к леску. Домики низкие, крытые соломой и дранкой, дымящие, окружённые невысокими изгородями. На дворах — куры, гуси, дети, собаки. Люди поглядывали на них с любопытством, но не слишком нагло. Видимо, хозяйка земли, пусть и молодая, всё-таки была здесь фигурой известной. Или, скорее, тихо-незаметной. Тем сильнее был эффект от того, что сейчас она шла по деревне в накидке свекрови, с чистой девочкой за руку и с выражением лица «я пришла за делом».
Дом Мёрфи оказался самым крепким на краю деревни. У двора стояли поленницы, под навесом сохли доски, у стены — тележное колесо и инструменты. Хороший знак. У работящего мужчины и двор разговаривает иначе.
Навстречу вышел сам хозяин — коренастый, бородатый, лет сорока с лишним, с руками плотника и прищуром человека, который сначала думает, потом говорит. За ним появилась его жена — ширококостная, с добрым усталым лицом, и два взрослых сына.
— Госпожа? — Мёрфи поклонился не раболепно, а с уважением.
— Добрый день. Мне сказали, вы работу ищете.
Он коротко переглянулся с женой.
— Ищем.
— Тогда давайте без ходьбы вокруг кустов. Мне нужно починить дом, привести в порядок огород, сад и двор. Нужна женщина, умеющая убирать, стирать и нормально готовить. Нужны мужские руки для сарая, забора, крыши и… — она на секунду задумалась, — и для всего, на что я ещё не успела разозлиться.
Жена Мёрфи — Рона, как она представилась — неожиданно улыбнулась.
— Это много, госпожа.
— А я и не говорила, что будет скучно.
Мёрфи по-прежнему смотрел настороженно.
— Матушка Кормака знает, что вы здесь?
— Матушка Кормака сейчас далеко и занимается делами, которые мне не нравятся. А я занимаюсь своими. Земля моя, дом мой. Плачу я. Этого достаточно?
Мёрфи молчал несколько секунд. Потом кивнул.
— Достаточно.
— Хорошо. Тогда так. Сегодня вы приходите посмотреть объём работы. Завтра, если договоримся, начинаете. Плачу едой, жильём для тех, кто нужен на месте, и серебром по мере того, как будут деньги. А деньги будут, если в этом доме перестанут жрать их серьги и безделье.
Рона опустила взгляд, скрывая улыбку.
— И ещё, — добавила Мойра. — Мне нужен кто-то, кто умеет ловить рыбу, чинить сети и не задавать глупых вопросов.
Старший сын Мёрфи, высокий рыжеватый парень, тут же сказал:
— Я умею.
— Прекрасно. Значит, и тебе занятие найдётся.
Лаорен за её спиной уже осматривала двор с таким видом, будто попала на ярмарку. Тут были гуси. Настоящие гуси. И щенок. И деревянная тележка. И чужие дети, которые, в отличие от неё, носились, кричали и пачкались от души, а не в одиночестве.
Мойра видела, как девочка смотрит. Как чуть-чуть вытягивается от любопытства. Как прячет руки за спину, потому что не знает, можно ли ей хотеть такого же.
— Иди, посмотри, — тихо сказала она.
— Можно?
— Нужно.
Лаорен перевела на неё недоверчивый взгляд.
— Правда?
— Я похожа на женщину, которая шутит про гусей?
Девочка серьёзно посмотрела на её лицо и решила, что нет. Потом побежала — сначала осторожно, а через секунду уже как обычный ребёнок, забыв про вечную настороженность.
У Мойры в груди стало теплее. И больнее. Потому что так же когда-то бежала к лошадям Алиса.
— У вас добрая девочка, госпожа, — тихо сказала Рона.
— Не моя, — ответила Мойра автоматически. И тут же добавила, жёстче, чем собиралась: — Но теперь уже да.
Рона кивнула так, будто поняла больше, чем было сказано.
Обратно шли медленнее: с ними уже шагал Мёрфи, его жена и старший сын с инструментами посмотреть дом и двор. Лаорен несла в кармане деревянную птичку, которую ей сунула одна из деревенских девчонок. И всё время рассказывала шёпотом, что у них там белый щенок, а ещё курица с кривой лапой, а ещё мальчик умеет свистеть через лист.
— Так, — сказала Мойра, когда они поднялись на пригорок и дом снова показался впереди. — Сейчас не пугайтесь. Внутри у нас красота особая. Но мы это переживём.
И пережили.
Мелисса, увидев чужих людей во дворе, едва не лопнула от возмущения.
— Что это ещё такое?!
— Рабочие руки, — ответила Мойра. — Вещь в доме полезная. Советую запомнить.
— Ты привела сюда деревню?!
— Нет, дорогая. Это деревня сама пришла посмотреть, может ли здесь ещё выжить здравый смысл.
Мёрфи, Рона и сын стояли очень прилично и молчали, но по их лицам было видно, что они слышат и понимают всё.
— Уходите! — бросилась Мелисса уже на них.
— Стоять, — сказала Мойра так спокойно, что это прозвучало сильнее крика.
И все действительно остановились.
— Это мои люди. Ты их не трогаешь. Если хочешь спорить — сперва докажи, что способна сама вымести пол, вырастить морковь и сварить суп, который не захочется использовать как наказание.
Мелисса открыла рот, потом закрыла его. На неё было даже любопытно смотреть. Такого уровня сопротивления её красоте, видимо, давно никто не оказывал.
Осмотр двора занял весь остаток дня.
Мёрфи нашёл три места на крыше, где скоро начнёт течь. Сын показал, что забор у реки просел, и если его не укрепить, весной вода съест край тропы. Рона зашла на кухню, молча понюхала котёл, открыла кладовую, заглянула в корзины с крупой и подняла на Мойру такой взгляд, в котором смешались ужас и сочувствие.
— Ясно, — сказала она.
— Вот и я так же думаю, — ответила Мойра.
Они быстро договорились: с завтрашнего утра Рона и младший сын приходят помогать по дому и огороду, Мёрфи со старшим — по двору и хозяйству. Платить Мойра пообещала честно, продуктами сразу, серебром — частями. Показала несколько монет. Этого хватило.
Когда люди ушли, в доме наступила тишина, какая бывает после длинного трудного дня.
Не уютная.
Уставшая.
Мелисса сидела в углу, как оскорблённая королева в ссылке. Перед ней действительно лежала очищенная картошка — кривая, уродливая, но очищенная. По пальцам её было видно, что занятие стало для неё почти трагедией.
— Я тебя ненавижу, — сказала она наконец.
Мойра, раскладывавшая на столе принесённые Роной сушёные травы и нормальную крупу, даже не повернулась.
— Прекрасно. Это чувство обычно очень бодрит. Главное — не подавись им на ночь.
Лаорен сидела рядом с Бриди и училась считать фасоль.
— Смотри, — говорила ей Мойра, перекладывая белые зёрна в кучки. — Вот две фасолины. Вот ещё одна. Сколько?
— Три.
— А если одну украдёт жадная тётка в серьгах?
Лаорен покосилась на мать, потом на фасоль и шёпотом сказала:
— Две?
— Именно. Вот видишь, арифметика — полезная штука.
Бриди прыснула так, что пришлось отвернуться к полке.
На ужин Мойра сварила нечто, что в этом доме, наверное, сочли бы пиром: густую похлёбку на крепком бульоне с луком, остатками мяса, крупой и травами. Плюс быстро поджарила яйца на масле и разломала туда хлеб. Запах пошёл такой, что даже Мелисса невольно выпрямилась на лавке.
— Это что? — спросила она подозрительно.
— Еда, — ответила Мойра. — Настоящая. Сложная концепция, понимаю.
Лаорен ела так, будто боялась, что миску отберут. Мойра пару раз мягко останавливала её.
— Не торопись. Еда никуда не убежит.
— А если мама…
— Мама сегодня занята великим трудом — обижаться.
Мелисса стукнула ложкой по столу.
— Я всё слышу!
— Тогда у тебя есть шанс чему-нибудь научиться.
Когда дети — а теперь Мойра уже внутренне так называла Лаорен — поели, она повела девочку наверх, в новую комнату.
За день это место уже стало выглядеть иначе. Бриди вытерла пыль, перестелила постель, проветрила. На окне стояла свеча. На сундуке лежали сложенные детские вещи. На лавке — кувшин с водой и деревянная миска с яблоками.
Не дворец.
Но уже не клетка.
Лаорен подошла к кровати и потрогала покрывало.
— Я правда здесь буду спать?
— Правда.
— С тобой?
— Пока да. А то ты ещё ночью решишь, что всё это сон, и убежишь обратно к грязной кукле на полу.
Лаорен посмотрела на неё долгим серьёзным взглядом.
— Я не убегу.
— Вот и хорошо.
Она помогла девочке снять платье, уложила под одеяло и села рядом. За окном уже темнело. Долина становилась серо-синей, река — чёрной лентой, над холмами висел прозрачный холодный воздух. Изнизу доносились глухие звуки дома: скрип двери, шаги Бриди, где-то на дворе фыркнула лошадь.
— Расскажи сказку, — попросила Лаорен.
Мойра вздохнула.
— Ну конечно. Куда же без сказки.
— Про принцессу?
— Нет. Про девочку, которая сначала была очень запущенная, а потом выросла и всем показала, как надо жить.
Лаорен тихо засмеялась.
— Это не сказка.
— Ещё какая. Самая лучшая.
Она рассказывала долго. Что-то между Золушкой, Машей, Буратино и её собственным бурчанием про жизнь. Девочка слушала, подложив руку под щёку, и постепенно глаза у неё начали слипаться.
— А эта девочка потом была счастливая? — спросила она уже на грани сна.
Мойра посмотрела на неё и очень осторожно поправила прядь рыжих волос со лба.
— Обязательно, — сказала она. — Но сначала ей придётся немного повозиться.
Лаорен кивнула, будто согласилась на условия, и уснула.
Мойра ещё долго сидела рядом, не двигаясь.
Тишина комнаты, ровное детское дыхание, слабый запах чистых волос и мыла, далёкий шум реки за окном — всё это вдруг оказалось таким чужим и таким настоящим, что внутри снова болезненно шевельнулась память о другой жизни. О кухне с плиткой. О телефоне на подоконнике. О комментариях в блоге. О руках Алисы, липких от пастилы. О том, как дочь смеялась: «Мам, ты когда-нибудь умеешь отдыхать?»
Она закрыла глаза.
— Похоже, нет, — шепнула в темноту.
Потом встала, достала из-под своей рубахи бумаги и ещё раз разложила их на столике у окна.
Земля — её.
Дом — её.
Право на речной участок — её.
И это меняло всё.
Теперь оставалось только не дать никому об этом забыть.
Мойра посмотрела на спящую девочку, потом — на тёмную долину за окном.
— Ну что ж, — тихо сказала она. — Кухню отвоевали. Ребёнка отмыли. Людей нашли. Завтра начнём копать глубже.
За окном, далеко у дороги, вдруг послышался слабый звук.
Не ветер.
Не река.
Конские копыта.
Мойра замерла, прислушиваясь.
Звук шёл со стороны тракта к дому. Медленный. Тяжёлый. И почему-то сразу неприятный.
Она не знала ещё, что именно возвращается в эту долину вместе с ночной сыростью и стуком копыт.
Но сердце у неё уже стало жёстким.
Потому что хорошие новости в этот дом, кажется, не въезжали верхом поздно вечером.

Глава 3.

Глава 3

Ночь в этом доме не была тихой.
Она просто становилась менее шумной.
Днём всё отвлекало: визги Мелиссы, шорох метлы, треск дров, детский смех, стук мисок, шаги по лестнице, запахи еды, дыма, сырой земли, чужих юбок и старых обид. Ночью же оставалось главное — то, на чём дом держался без прикрас. Скрип балок. Тяжёлое дыхание ветра в щелях. Мышиный шорох где-то под половицами. Далёкий лай собаки из деревни. Река, неумолчная, ровная, тёмная, как чужая мысль, идущая рядом.
Мойра лежала на широкой кровати свекрови, теперь уже своей, и не спала.
Рядом, под одеялом, свернулась клубочком Лаорен. Девочка спала так, будто весь день боялась самой возможности уснуть, а потом всё-таки провалилась — глубоко, беззащитно, с детской привычкой прижимать ладонь к щеке. Чистые волосы, ещё чуть влажные после мытья, пахли мылом, дымом и чем-то тёплым, сладким, детским. На секунду, если смотреть боковым зрением и не дышать, Мойре казалось, что рядом Алиса. Та же тонкая шея. Та же тёплая макушка. Та же привычка смешно надувать губу во сне.
От этой мысли внутри снова заныло — не остро, не так, чтобы кричать, а глухо, тяжело, как старая рана на погоду.
— Не сейчас, — шепнула она в темноту, скорее себе, чем памяти.
Она уже почти приучила себя не думать о прежней жизни как о двери, в которую можно просто вернуться, если достаточно долго постучать. Слишком многое здесь было настоящим. Холодное дерево под пальцами. Длинные волосы, которые лезли в лицо и которых у неё, в её собственной жизни, не было уже лет двадцать. Чужое тело. Чужой дом. Чужая земля, которая вдруг оказалась её сильнее, чем многие вещи в прошлом.
И всё же каждый раз, когда в памяти вспыхивала Алиса — с телефоном, с рыжими кудряшками, с очень важным лицом, когда она объясняла, как надо «продвигать блог», — Мойре хотелось выть.
Она повернулась на бок, прислушалась.
И в ту же минуту услышала.
Копыта.
Не далеко.
Не случайно.
К дому.
Она села так резко, что в виске тут же тяжело отозвалась вчерашняя боль. За окном уже стояла густая предрассветная тьма — не ночная чёрная, а та, в которой предметы ещё не видны, но воздух уже меняется и мир вот-вот покажет очертания.
Копыта стучали медленно, тяжело. Не лёгкая рысь всадника, который спешит домой и знает дорогу с закрытыми глазами. Нет. Здесь было другое. Усталость. Вес. Несколько лошадей. И ещё — короткие, приглушённые мужские голоса.
Мойра тихо спустила ноги на пол. Холод досок ударил в ступни, сразу приводя в полную ясность.
Наёмники.
Или соседи.
Или беда, приехавшая лично.
Она быстро накинула шерстяную накидку, сунула ноги в башмаки и подошла к окну. Ничего толком не было видно — только смутные тени во дворе и колеблющийся жёлтый круг света от фонаря.
Потом внизу кто-то громко застучал в дверь.
Лаорен вздрогнула во сне, тихо всхлипнула и села, испуганно моргая.
— Тихо, тихо, — Мойра сразу оказалась рядом, прижала её к себе. — Это просто гости. Неприятные, скорее всего, но не конец света.
— Кто? — прошептала девочка, мгновенно проснувшись.
— Сейчас узнаем.
Стук повторился. Уже громче.
Снизу раздался визгливый голос Мелиссы:
— Кто там?! Кто в такую рань?!
— Открывайте! — крикнул мужской голос снаружи. Хриплый, простуженный, с чужим акцентом. — Мы привезли вашего господина!
Повисла короткая, почти непристойная тишина.
Лаорен вцепилась в руку Мойры.
Мойра закрыла глаза на одну секунду.
Ну вот и приехали.
— Оставайся здесь, — сказала она девочке.
— Нет!
— Лаорен.
— Нет, — упрямо повторила та, но уже шёпотом. — Я боюсь.
Мойра посмотрела на неё и поняла, что спорить сейчас бесполезно. Девочка всё равно либо побежит следом, либо останется и будет сидеть одна в темноте, трясясь от каждого звука.
— Хорошо. Тогда только за мной. И молчать.
Они спустились вместе.
Внизу было суматошно, как в перевёрнутом курятнике. Бриди, растрёпанная, бледная, уже стояла у очага с огарком свечи в руках. Мелисса в одной накидке поверх сорочки, с распущенными волосами и лицом трагической актрисы, металась между дверью и столом, не зная, плакать ей, падать в обморок или искать зеркало.
— Почему вы стоите?! — визгнула она на Бриди. — Открывай! Нет, стой! Нет, подожди! Господи, да что же это такое…
Мойра обошла её, как обходят особенно шумную мебель.
— Бриди, фонарь. И открой.
— Но…
— Открой.
Голос у неё прозвучал так ровно, что служанка даже не вздрогнула. Просто кивнула и пошла к двери.
Когда створку распахнули, в дом сразу ввалился холодный воздух — сырой, предутренний, пахнущий лошадьми, мокрой шерстью, потом и грязной дорогой.
На пороге стояли двое.
Нет, сперва Мойра увидела троих: двух мужчин и коня, на котором лежало что-то тёмное, бесформенное, тяжёлое.
Потом взгляд разделил.
Первый мужчина был старый вояка. Именно такой, каких в книгах любят делать суровыми, а в жизни опасаются за тишину. Лет под шестьдесят, может чуть меньше, широкий в плечах, крепкий ещё, но уже подсохший, как старый дуб. Лицо обветренное, серое от усталости, прорезанное шрамом от виска к челюсти. Один глаз чуть уже другого. Борода короткая, жёсткая, седая с рыжиной. На нём был тёмный, просоленный дождями плащ, под ним — кожаный доспешный жилет, потёртый, но добротный. Руки — большие, сухие, в шрамах. Человек, который пережил много зим и, вероятнее всего, много чужих смертей.
Рядом стоял молодой — лет двадцать пять, может, чуть больше. Высокий, плечистый, но не грузный. Волосы светло-русые, собранные в хвост, лицо открытое, с крепкой челюстью и прямым носом. Красивым его назвать было можно, но без сладости — правильный, чистый, сильный. В глазах усталость и настороженность, как у человека, которому происходящее уже давно не нравится, но он ещё не привык спорить со старшими. На плаще налипла дорожная грязь. У пояса висел меч. На правой щеке — свежая царапина.
А на коне, поперёк седла и рук старшего, лежал Кормак.
— Господи Иисусе… — выдохнула Мелисса и театрально приложила ладонь к груди.
Мойра посмотрела на него внимательно.
И не поняла.
Вот честно — не поняла.
Она ещё вчера по интонациям, по обрывкам чужих разговоров, по той власти, которую его имя имело в доме, невольно рисовала кого-то другого. Не обязательно красавца. Но хотя бы мужчину, в которого можно было бы логически вляпаться: сильного, яркого, умного, обаятельного, опасного, смешного — да хоть какого-нибудь.
А это был высокий, длинный, худой мужчина с редеющими русыми волосами, влажно прилипшими ко лбу. Нос — длинный, резкий, чуть с горбинкой. Рот сейчас распахнут бессильно, губы серые. Лицо вытянутое, утомлённое, с впалыми щеками и тем неприятным оттенком желтоватой бледности, который у людей бывает после сильной кровопотери, жара и дурной дороги. Даже если когда-то в нём и была харизма, сейчас её не осталось ни на медяк.
Один висок был перебинтован так, что повязка пропиталась тёмным. Под плащом угадывалась тугая перевязь через грудь. Левая рука висела неестественно тяжело.
Мелисса кинулась было к нему, но, увидев, что он не открывает глаз и вообще ничем не напоминает мужчину, который может тут же нежно назвать её по имени, резко замедлилась.
— Он… — начала она дрожащим голосом. — Он жив?
Старый вояка перевёл на неё взгляд, потом на Мойру. И выбрал Мойру.
Правильно выбрал.
— Жив, госпожа, — сказал он. Голос у него был низкий, хриплый, но уважительный. — Пока жив.
— Вносите, — ответила Мойра, уже отступая в сторону. — В большую спальню наверху. Не в старую. В ту, что с окном на реку.
Мелисса резко повернулась к ней.
— Ты что творишь?! Это…
— Это единственная комната, где человек ещё может дышать, а не задыхаться от вони и сырости, — отрезала Мойра. — Бриди, свечи. Воды. Чистое полотно. Всё, что есть чистого, тащи. Живо.
Бриди сорвалась с места.
Старый воин только коротко кивнул и вместе с молодым начал аккуратно снимать Кормака с седла. Тело у того было длинное, тяжёлое, почти безвольное. Голова свисала, и Мойра невольно поморщилась.
— Осторожнее с головой, — сказала она резко.
Старик глянул на неё снова — уже чуть внимательнее.
— Повреждена, госпожа. Мы и так везли как могли.
— Сейчас расскажете, как могли, — ответила она. — Но сперва в постель. И не в грязи же ему подыхать.
Слова прозвучали жёстко, почти грубо. Но в этом доме, кажется, иначе и не проходило.
Кормака внесли наверх. Лаорен, всё ещё жавшаяся к Мойриной юбке, молчала как мышь. Только глаза у неё были огромные.
— Иди в мою комнату, — шепнула Мойра. — Сиди там и не высовывайся.
— А ты?
— Я буду разбираться с мужиками и бедой. Это взрослая работа.
— Я подожду.
— Вот и умница.
Девочка убежала, оглянувшись напоследок.
Наверху началась суета.
Кормака положили на кровать. Мелисса всё же влетела следом — с красивым бледным лицом и таким видом, будто сейчас начнёт падать на него грудью и рыдать. Но тут с него сняли плащ.
И рыдания резко передумали случаться.
Под плащом всё было хуже, чем казалось снаружи. Рубаха на груди разрезана, перевязки грязные, на плече и боку засохшая кровь. Левое плечо распухшее, почти чёрное. Под повязкой на голове проступило что-то страшное — не просто ушиб, а тяжёлая травма, которая уже успела дать отёк. От него пахло кровью, лихорадкой, потом и чем-то ещё — тем кислым духом тела, которое лежит между жизнью и смертью и само не понимает, в какую сторону склониться.
Мелисса побелела ещё сильнее.
— О Боже… — выдохнула она и попятилась.
Мойра невольно посмотрела на неё и мысленно хмыкнула. Ага. Пока он был где-то далеко и мог привезти деньги, он был любовью всей жизни. А как привезли в виде полутрупа — уже как-то не до страсти.
— Бриди, воду сюда, — сказала она. — Горячую и холодную. И чистые тряпки. Много.
— Да, госпожа.
— И уксус, если есть.
— Есть немного.
Старый вояка стоял у кровати, молча глядя, как Мойра развязывает грязную повязку на голове. Молодой держался у двери, будто не хотел мешать, но и уйти не мог.
— Как вас зовут? — спросила Мойра, не оборачиваясь.
— Торкел, госпожа, — ответил старший. — А это мой сын, Эван.
— Хорошо. Торкел, рассказывайте. Быстро и по делу.
Он не обиделся на тон. Наоборот, кажется, даже немного расслабился.
— Мы шли северной дорогой от побережья. Господин Кормак нанимал нас на три месяца, как охрану и сопровождение. Был ещё десяток людей, но часть ушла раньше, часть полегла. На четвёртый день после последнего перевала на нас напали. Не разбойники простые — люди знали, кого бить. Сначала стрела, потом кони понесли, потом господин упал. Головой о камень. Его ещё и копытом задело. Потом он пришёл в себя ненадолго, бредил, потом замолчал. С тех пор в себя толком не приходил.
— Сколько дней назад?
— Девять.
— Девять дней вы везли его в таком виде?
— Мы его не бросили, — глухо сказал молодой, Эван, и впервые в его голосе прозвучала не усталость, а почти злость. — Контракт не на словах был.
Мойра подняла на него глаза. Прямой взгляд. Чистый. Упрямый.
— Я не обвиняю, — сказала она. — Я уточняю. Кто его перевязывал?
— Я и отец. Как умели.
Она кивнула.
Умели, кстати, неплохо. Не лекарская работа, но не безрукие. Плечо перевязано туго. Бок тоже. На голове всё хуже — там, похоже, уже было не до тонкостей.
Бриди принесла воду. Мойра вымыла руки, сама не понимая, откуда во всём этом теле просыпается такая чёткая хозяйская собранность. Не врач она. Совсем не врач. Но животные, ферма, травмы, кровь, бессонные ночи рядом с животным, которое вот-вот уйдёт — всё это было ей знакомо. И главное — паника никогда не помогала никому.
— Торкел, вы останетесь, — сказала она.
Старик чуть повёл бровью.
— Если госпожа велит.
— Велит. А мальчик… — Она посмотрела на Эвана. — Тоже.
— Я не мальчик, — негромко, но упрямо сказал тот.
Мойра скосила на него глаза.
— Вот и прекрасно. Значит, ведро воды поднимешь без обморока.
Торкел хрипло хмыкнул. Эван, кажется, на секунду растерялся — не от самой шутки, а от того, что её вообще здесь услышал.
Мелисса стояла у стены и всё сильнее бледнела по мере того, как с Кормака снимали окровавленные тряпки.
И тут, конечно же, не выдержала.
— Кормак, милый… — всхлипнула она и шагнула к кровати.
Мойра даже не повернулась.
— Стой.
— Что?
— Не трогай.
— Это мой…
Мойра медленно обернулась.
— Твой кто?
В комнате повисла тишина. Даже Торкел слегка отвёл взгляд, а Эван вдруг стал очень внимательно смотреть в окно.
Мелисса открыла рот, закрыла, потом снова открыла:
— Я… я должна быть рядом!
— Конечно, — невозмутимо сказала Мойра. — Тогда вот тебе прекрасная возможность. Через четверть часа ему нужно будет вымыть всё тело, сменить рубаху, обработать грязь, подмыть, если он под себя сходил, а если нет — то скоро сходит. Ты же любящая женщина. Начинай.
Мелисса застыла.
На красивом лице произошла целая маленькая трагедия.
— Что?..
— Что слышала. Любовь — это не только серьги выпрашивать. Иногда это ещё и дерьмо убирать. Жизнь вообще очень воспитательная штука.
Торкел резко кашлянул в кулак, пряча смех. Эван опустил голову. Бриди уткнулась в кувшин так глубоко, что, казалось, собиралась туда спрятаться.
Мелисса сделала шаг назад.
— Я… не умею.
— Надо же, — сказала Мойра. — А я вот почему-то даже не удивлена.
— Я не сиделка!
— А кто? Величество? — Мойра сложила руки на груди. — Послушай внимательно. Пока твой прекрасный Кормак был где-то далеко, ты, видимо, видела в этом определённую поэзию. Теперь поэзия вернулась домой с пробитой головой. У неё температура, вонь раны и очень туманные шансы прийти в себя. Так что либо ты сейчас показываешь, как сильно его любишь, либо не мешаешь тем, кто действительно будет его вытаскивать.
— Ты нарочно издеваешься!
— Да, — честно ответила Мойра. — Немного. Но с пользой для дела.
Мелисса посмотрела на Кормака. Тот лежал неподвижно, с полуоткрытым ртом и мутным бессознанием на лице. Никакого героизма, никакой мужской силы, никакой опоры, за которую она так удобно держалась до этой минуты.
И Мойра буквально увидела тот миг, когда в её голове всё посчиталось.
Красивое положение.
Нет.
Деньги.
Не факт.
Живая любовь.
Овощ.
Ребёнок.
Обязательство.
Тяжёлый уход.
Безнадёжность.
И — дверь.
Очень понятная, очень соблазнительная дверь, за которой можно снова стать красивой женщиной, которой все должны.
Мелисса медленно выпрямилась.
— Мне плохо, — сказала она слабым голосом.
— Очень сочувствую.
— У меня сердце…
— Тогда сядь и не мешай.
Она села.
И на этом, по сути, всё было решено.
Лекаря послали из деревни почти сразу. Торкел вызвался сам, но Мойра оставила его при больном и отправила Эвана — быстрее на ногах, моложе, да и дорогу, судя по всему, уже видел. Парень кивнул, не споря, накинул плащ и ушёл в серое утро почти бесшумно.
— Он у вас молчаливый, — заметила Мойра, меняя повязку на боку Кормака.
— Не любит болтать попусту, — сказал Торкел. — И войны не любит. Это у него от матери.
— Похвальное качество.
— Для воина — не всегда.
— Для человека — очень.
Торкел взглянул на неё уже без прежней настороженности. С уважением? Возможно. Или ему просто было странно слышать такие слова от молодой госпожи в платье и с ярко-голубыми глазами, которая командовала, как старый квартирмейстер.
Кормак в себя не приходил. Иногда с губ срывался тяжёлый хрип. Иногда пальцы судорожно дёргались. Однажды он открыл глаза — мутные, бессмысленные, неузнающие — и уставился в потолок, словно видел там что-то, чего не было. Потом снова уплыл.
Мойра смотрела на него и всё меньше понимала, что могла в нём найти прежняя хозяйка этого тела.
Нет, если прищуриться и представить его здоровым — высокий, возможно, когда-то ловкий, возможно, умеющий красиво говорить, возможно, даже не совсем дурак. Но сейчас перед ней лежал мужчина, который был опасен уже не как любовник или хозяин, а как беспомощная привязь к этой жизни. Разводов тут нет. Насколько она уже успела понять — во всяком случае, для таких, как она, быстро не бывает. Значит, если он выживет и останется дурачком, жить рядом с ним — то ещё счастье. Если станет буйным — ещё веселее. Если умрёт — свекровь взвоет, а вместе с ней, возможно, вся округа.
— Красота, — тихо пробормотала Мойра, вытирая руки. — Просто не жизнь, а подарок с подвохом.
Торкел услышал.
— Госпожа?
— Ничего. Размышляю, как именно судьба решила надо мной пошутить.
Старик не улыбнулся, но в одном его глазу мелькнуло что-то тёплое.
Лекарь приехал к полудню.
Это был сухой человек лет пятидесяти, с жёсткой седой бородкой, длинными пальцами и тем особым выражением лица, которое бывает у мужчин, всю жизнь смотрящих на чужую боль без восторга и без истерики. Не красавец, не добряк, но и не шарлатан из тех, кто на любую рану предлагает молитву, кровопускание и хорошую смерть.
На нём был тёмный плащ, кожаная сумка через плечо и запах трав, кислого вина и дороги.
— Госпожа, — кивнул он Мойре. — Меня звали к вашему мужу.
— Звали. И, надеюсь, не зря.
— Это уже посмотрим.
Он подошёл к кровати, склонился над Кормаком, долго осматривал раны, голову, глаза, проверял дыхание, щупал шею, пальцы, плечо. Молчал. Всё это время Мелисса сидела в углу бледным украшением комнаты, а Бриди таскала воду и тряпки. Торкел стоял у стены. Мойра следила за каждым движением лекаря.
Наконец он выпрямился.
И лицо у него было не то чтобы обнадёживающее.
— Ну? — спросила Мойра.
Лекарь потер переносицу.
— Он очень плох.
— Это я и без диплома вижу.
Лекарь коротко глянул на неё — оценил сарказм, но пропустил.
— Повреждение головы тяжёлое. Слишком долго без покоя, слишком много тряски в дороге. Плечо выбито и, кажется, было смещено. Есть внутренняя слабость, лихорадка, кровь в груди, возможно. Если переживёт ближайшие дни — это уже милость небес. Если очнётся… — Он пожал плечами. — Я не скажу, каким он будет.
— В смысле?
— Может помнить. Может не помнить. Может быть тихим. Может стать как ребёнок. Может не говорить. Может вообще не встать. Я видел разное. Хороших чудес не обещаю.
Мойра молчала.
Мелисса ахнула и прижала пальцы к губам. Красиво, надо отдать ей должное. Очень живописно. Ещё немного — и можно было бы рисовать её на иконе «Скорбь без последствий».
— Лечить вы его будете? — спросила Мойра.
— Буду. Но не как молодого и крепкого, госпожа. А как тяжёлого больного. Перевязки. Тишина. Уход. И молиться.
— Молиться мы как-нибудь переживём. Что ещё?
— Следить, чтобы не захлебнулся, если начнёт бредить. Не давать загноиться. Питьё малыми глотками. Супы, отвары. Чистота. Воздух.
— Воздух у нас уже есть.
— Это хорошо.
Мойра кивнула. Потом отвела лекаря к окну, подальше от чужих ушей.
— Скажите мне честно. Если он выживет, но останется… не в себе… есть место, где за такими ухаживают?
Лекарь посмотрел на неё долго. Не как на чудовище. Как на женщину, которая задаёт тяжёлый, но разумный вопрос.
— Есть мужские монастырские дома, где принимают больных, увечных и тех, у кого разум помутился после войны или болезни. Но это дорого. И нужно договариваться.
У Мойры что-то холодно щёлкнуло внутри.
Вот оно.
Не решение ещё. Но дверь.
— Ясно, — сказала она тихо. — Спасибо.
Лекарь уезжал уже ближе к вечеру. Оставил мазь, травы, наставления, взял деньги — немалые, как на взгляд Мойры, но честные. Когда он ушёл, дом опять стал как будто меньше.
И тут Торкел, который весь день молча помогал, вдруг сказал:
— У меня двоюродный брат при мужском монастыре святого Брендана. Там есть лекарня и тихий дом для тех, кого домой лучше не держать.
Мойра медленно повернулась к нему.
— Почему вы сразу не сказали?
— Сначала думал, госпожа обидится. Всё-таки муж.
— Муж, — сухо повторила она. — Да. А ещё человек с разбитой головой и туманным будущим. Дальше?
Торкел переступил с ноги на ногу.
— Если написать настоятелю, брат поможет. Но там не милосердие одно. Они возьмут ренту. Раз в год или по частям. Смотря как договорятся.
— Напишем.
— Сейчас?
— Сейчас.
Мелисса, сидевшая у стены, резко подняла голову.
— Ты с ума сошла?! Ты хочешь отдать Кормака в монастырь?
— В мужской дом, где его будут мыть, кормить и не ждать, пока он превратится в гниющий памятник мужской неудаче, — ответила Мойра. — Да, хочу.
— Это жестоко!
Мойра посмотрела на неё медленно, почти ласково.
— Нет, жестоко — это оставить его здесь как есть. Между твоими визгами, моей свекровью и твоим великим талантом к уходу. Вот это было бы по-настоящему подло.
Мелисса вспыхнула.
— Я бы ухаживала!
— Конечно. Особенно за трусами.
Бриди уткнулась в стол. Торкел кашлянул так, будто у него неожиданно заболело горло.
Мойра села за стол и велела принести чернила и бумагу. Бумагу нашла, разумеется, в сундуке свекрови. Хорошую. Припрятанную. Как и многое в этом доме.
Писем нужно было два.
Нет. Три.
Первое — в монастырь. К настоятелю. С описанием состояния мужа, с осторожным вопросом о возможности принять его на попечение и с просьбой назвать условия. Мойра писала медленно, стараясь, чтобы рука этой девушки выводила буквы ровно и благочестиво. Время от времени заглядывала в старые письма, чтобы не выбиться из местной манеры.
Второе — отцу.
Вот это письмо оказалось самым тяжёлым.
Потому что там нельзя было скулить. Нельзя было истерить. И нельзя было писать всю правду так, чтобы какой-нибудь случайный чужой глаз потом читал её как роман. Но нужно было объяснить главное.
Что свекровь скрывала письма.
Что земля по-прежнему её.
Что Кормак тяжело ранен и, вероятно, более не способен вести дела.
Что в доме есть женщина и ребёнок от него.
Что она одна.
И что, если семье нужен кто-то рядом, лучше пусть это будет свой человек, а не назначенный властями опекун с хорошими манерами и плохими намерениями.
Она писала долго. Несколько раз переправляла фразы. Один раз остановилась, потому что рука вдруг дрогнула и в горле застрял ком.
«Отец…»
Это слово было не её. И в то же время уже становилось её инструментом.
В конце она добавила то, что подсказала сама жизнь и немного — её романтическая душа:
«Я не прошу жалости. Прошу лишь не оставлять меня одну среди людей, которые давно решили за меня, как мне жить».
Письмо вышло не истеричным, а сильным. И это Мойре понравилось.
Третье письмо она писала недолго. В деревню старосте, чтобы тот подтвердил приезд гонца и засвидетельствовал отправку двух важных посланий. На будущее. Чтобы потом никто не сказал: «Ах, мы ничего не знали».
Когда она запечатала последнее письмо, уже стемнело.
Торкел стоял у двери, Эван — чуть в стороне, вымытый после дороги, но всё ещё хмурый, с тем спокойным мужским выражением лица, которое упрямо не обещает ни болтовни, ни глупости.
— Кто быстрее доедет? — спросила Мойра.
— Я, — сразу сказал Эван.
— Поедешь сейчас?
— Если надо — сейчас.
Она посмотрела в окно. Ночь снова садилась на долину. Вдали по склонам уже тянуло холодом.
— Нет. На рассвете. Но чтобы с первыми петухами был в седле.
Эван кивнул.
— Буду.
— И смотри мне. Эти письма не для чужих глаз. Особенно для матушки Кормака, если она решит вернуться раньше и сунуть нос туда, где её не звали.
На этом месте Торкел усмехнулся открыто, в первый раз.
— Не дастся, — сказал он про сына. — Упрямый.
— Это полезно, — ответила Мойра. — Иногда.
Эван только чуть склонил голову. Но в глазах у него мелькнуло что-то вроде уважения. Или, во всяком случае, интереса.
С Мелиссой надо было заканчивать.
Не когда-нибудь потом. Не красиво. Не после слёз. Сейчас.
Потому что беда в доме любит прятаться в мягком. А Мелисса была именно такой бедой — мягкой снаружи, прожорливой внутри и совершенно бесполезной в тяжёлую минуту.
На следующее утро, когда Эван с письмами уже уехал, а Торкел остался у Кормака, Мойра позвала Мелиссу в бывшую комнату свекрови.
Любовница пришла настороженная, уже чувствуя неладное. На ней было светло-коричневое платье с золотистой шнуровкой, серьги с зелёными камнями и лицо женщины, которая всю ночь пыталась убедить себя, что ещё может что-то получить.
— Что тебе надо? — спросила она, садясь без приглашения.
— Сядь ровнее, — сказала Мойра. — Раз уж решила быть драмой, так хоть не мни юбку.
Мелисса вспыхнула.
— Я не намерена терпеть…
— Намерена. По крайней мере ближайшие четверть часа.
Мойра подошла к сундуку, вынула небольшой мешочек, шкатулку и два свёртка ткани. Положила всё это на стол.
Мелисса сразу увидела украшения. Глаза у неё дрогнули.
Ага.
Вот на каком языке мы будем говорить.
— Слушай внимательно, — сказала Мойра. — Я не собираюсь делать вид, будто ты здесь из великой любви. Ты не любишь ни Кормака, ни его дочь, ни этот дом. Ты любишь удобство.
— Как ты смеешь?!
— Молча и уверенно. Ты вчера всё показала. Он лежит пластом, а ты даже подойти к нему не смогла, не то что ухаживать. Ребёнок тебе в тягость. Свекровь использовала тебя ровно так же, как ты использовала моего мужа. Это, кстати, почти искусство — попасть в союз двух гадюк и всё равно остаться младшей.
Мелисса сжала губы.
— Я его любила.
— Нет. Тебе нравилось, что он на тебя тратится. Это не одно и то же.
Мойра развязала первый свёрток. Там лежали серьги, кольца и цепочка — часть тех вещей, которые явно были куплены не на любовь к семье, а на чужое желание жить красиво. Из свекровиной шкатулки она добавила ещё два украшения. Не самые ценные. Но достаточно, чтобы на них можно было прожить и прилично выглядеть.
Мелисса смотрела уже не мигая.
— Вот что я тебе предлагаю, — сказала Мойра. — Ты уходишь. Сегодня. Тихо. Без скандала. Забираешь это, плюс два хороших платья и немного денег на дорогу. Взамен пишешь расписку при свидетелях, что добровольно оставляешь дочь на моём попечении и не имеешь ко мне имущественных претензий.
Мелисса отшатнулась.
— Ты хочешь отнять у меня ребёнка?!
— Нет. Я хочу избавить ребёнка от тебя.
— Ты чудовище.
— А ты ленивая дура, которая даже не попыталась вчера изобразить материнский инстинкт. Так что давай не будем бросаться громкими словами, ты в них тонешь.
Мелисса вскочила.
— Я не оставлю дочь!
— Правда? Тогда прекрасно. Садись у кровати Кормака и ухаживай за ним. Мой, корми, переворачивай, меняй рубахи, выслушивай бред, нюхай раны. И воспитывай ребёнка сама. Весьма семейно получится.
Мелисса побледнела.
Мойра не торопила. Дала ей несколько секунд, чтобы в голове у той всё достроилось до конца.
Кровать больного.
Запах болезни.
Никаких нарядов.
Никаких обещаний.
Дочка.
Которая в любом случае станет только помехой, если искать нового покровителя.
И украшения.
Здесь. Сейчас. На столе.
Женщинам вроде Мелиссы нравятся не самые плохие мужчины. Им нравятся самые удобные обстоятельства. А Кормак уже обстоятельством не был.
— Ты подлая, — сказала она тихо.
— Я практичная.
— А если я не соглашусь?
— Тогда останешься. И начнёшь доказывать свою любовь делом. Я даже помогу. Выдам тебе ведро, тряпки и больного мужчину с температурой.
Мелисса долго смотрела на украшения. Потом на дверь. Потом на Мойру.
И всё-таки спросила:
— А если… если я потом захочу её увидеть?
— Потом — это когда?
— Когда-нибудь.
— Тогда напишешь. И я решу, читать ли твоё письмо, — ответила Мойра холодно. — Но сейчас выбор простой. Или ты мать. Или ты женщина, которая хочет спасти себя. И не надо мне здесь играть в трагедию. Я слишком стара и слишком зла для плохого театра.
Мелисса опустилась обратно на лавку.
Плечи у неё поникли. Не от горя. От расчёта. От поражения. От того, что её поймали не за любовь, а за пустоту.
— При свидетелях? — спросила она глухо.
— При старосте и Бриди. Чтобы потом никто не визжал.
— И два платья?
— Два. Третье возьмёшь — сниму с тебя прямо на дворе.
Она кивнула.
Вот и всё.
Иногда человеческие драмы заканчиваются не слезами, а очень точной ценой.
Расписку составили к полудню. Старосту привёл Торкел — сходил сам, без лишних слов. Бриди стояла рядом бледная, но твёрдая. Мелисса подписывала бумагу дрожащей рукой, но не потому, что сердце рвалось. Потому что жизнь поворачивалась неудобной стороной.
Лаорен при этом не было. Мойра специально отправила её с детьми Мёрфи смотреть щенков у соседей. Не нужно ребёнку видеть, как мать выбирает серьги вместо дочери.
Когда всё было закончено, Мелисса собрала вещи быстро. Без рыданий. Без красивых сцен. Только один раз остановилась в дверях, глядя на двор, на дом, на окна.
— Ты ещё пожалеешь, — сказала она.
Мойра стояла на крыльце в тёмной накидке, с прямой спиной и с тем самым выражением лица, которое уже начинало нравиться ей самой.
— Возможно. Но не о тебе.
Мелисса поджала губы.
— Ты думаешь, ребёнок тебе за это спасибо скажет?
— Нет. Я думаю, она сначала наестся, отоспится и научится смеяться. Остальное потом.
Любовница фыркнула, поправила на руке узелок с платьями и украшениями и ушла.
Не оглядываясь.
Мойра смотрела ей вслед, пока фигура не скрылась за поворотом дороги. Ни облегчения, ни радости, ни торжества. Только усталая ясность.
Одной бедой меньше.
Одной ответственностью больше.
Когда Лаорен вернулась и не увидела мать, она сперва просто остановилась на дворе.
Мойра всё поняла по лицу сразу. Вот сейчас будет тот самый момент, который нельзя испортить. Нельзя врать. Нельзя давить. Нельзя жалеть слишком сладко.
Она присела перед девочкой.
— Мама ушла.
Лаорен смотрела на неё не мигая.
— Надолго?
— Не знаю.
— Она вернётся?
Мойра очень медленно выдохнула.
— Может быть, когда-нибудь напишет. Но жить здесь больше не будет.
Девочка молчала.
Потом задала самый страшный вопрос детским шёпотом:
— Это потому, что я плохая?
И Мойра почувствовала, как внутри что-то рвануло так, что едва не снесло все её взрослые разумные стены.
— Нет. Никогда так не говори. Слышишь? Никогда. Это потому, что некоторые взрослые — дуры. И трусы. А дети тут ни при чём.
Лаорен смотрела ещё секунду. Потом очень тихо спросила:
— А я теперь останусь с тобой?
Мойра протянула руки.
Девочка сама шагнула в них.
— Да, — сказала Мойра, прижимая её к себе. — Пока я жива — да.
Лаорен зажмурилась и вдруг вцепилась в неё обеими руками так крепко, будто боялась, что сейчас её тоже отдадут за пару серёг и обещание не плакать.
Мойра гладила её по спине долго. Пока дрожь не ушла. Пока дыхание не выровнялось.
Пока сама не поняла, что всё — решение принято окончательно.
Этого ребёнка она уже никому не отдаст.
К вечеру дом опять изменился.
Не магически. Не чудом. Просто руками.
Мёрфи с сыном поставили новую поперечину у сарая, укрепили калитку, подправили навес. Рона перемыла кухню так, что даже Мойра присвистнула. Бриди уже не шарахалась, когда к ней обращались, а работала быстро и с каким-то новым выражением лица — не рабыни, а человека, которому вдруг позволили быть полезным без страха. Торкел сидел у кровати Кормака и молча точил нож, если больной засыпал. Иногда помогал выносить вонючие тряпки. Делал это без лишней брезгливости и с тем спокойствием, которое сразу выдаёт старого солдата: видел и не такое.
Мойра ходила между всем этим, как между горящими кастрюлями на большой кухне, — везде надо, везде срочно, везде по-своему важно. Но усталость уже была хорошая. Не беспомощная. Не та, от которой хочется лечь лицом в стол. А рабочая. Живая.
Лаорен вечером помогала ей считать картошку.
— Смотри, — говорила Мойра, раскладывая клубни на столе. — Вот две. Вот ещё две. Сколько?
— Четыре.
— А если одну стащит жадная свекровь?
— Три.
— Правильно. А если мы успеем спрятать мешок раньше?
Лаорен, уже чуть освоившаяся в этом новом тоне жизни, хитро улыбнулась.
— Тогда пусть ищет.
— Вот. Сразу видно — ребёнок с будущим.
Бриди тихо хихикнула, ставя на стол миски. Торкел у двери хмыкнул так, будто спорил сам с собой, можно ли смеяться в доме, где ещё не ясно, выживет ли хозяин.
На ужин был густой суп, хлеб, жареный лук и маленький кусок сыра каждому. Не пир. Но уже и не позор.
После ужина Мойра поднялась наверх проверить Кормака. Тот лежал всё так же — горячий, неподвижный, с пустым лицом человека, которого тело ещё держит, а разум уже давно ушёл в туман.
Она посмотрела на него, потом на Торкела.
— Если из монастыря согласятся, — сказала она тихо, — вы поможете доставить?
— Помогу, госпожа.
— А сын?
— Если прикажу — поможет.
— Не прикажите. Спросите.
Торкел поднял голову. И впервые за всё время улыбнулся по-настоящему — коротко, криво, но тепло.
— Спрошу.
Мойра кивнула.
Потом спустилась вниз, где Бриди уже убирала остатки со стола, а Лаорен клевала носом, сидя на лавке.
— Всё, пойдём спать, — сказала Мойра. — Завтра будет новый день, и он наверняка опять попытается нас убить своими делами.
— А можно сказку? — сонно спросила Лаорен.
— Можно. Но короткую. У меня даже сарказм устал.
— А это что?
— Это моё главное украшение. Потом объясню.
Они уже поднялись наверх, уже Лаорен забралась в постель, уже Мойра сняла накидку и распустила волосы, когда снизу вдруг хлопнула дверь.
Громко.
Уверенно.
Не как у человека, который заходит в свой дом. Как у того, кто считает, что всё тут по-прежнему принадлежит ему.
Потом раздался голос.
Сухой. Резкий. Знакомый.
— Что здесь происходит?
Свекровь.
Мойра медленно выпрямилась.
На лице сама собой появилась очень спокойная, очень нехорошая улыбка.
— Ну наконец-то, — пробормотала она. — Матушка вернулась. А я уже начала скучать.
И, накинув на плечи тёмную накидку, пошла вниз.

Глава 4.

Глава 4

Свекровь стояла на пороге так, будто вернулась не в дом, а на сцену, где все обязаны были встать, склонить головы и вспомнить, кто здесь главная трагическая фигура.
Плащ на ней был мокрый по подолу. На плечах — дорожная пыль. На лице — выражение женщины, которая приготовилась войти хозяйкой, а вместо этого уже по первому взгляду поняла: что-то не так.
И дело было не только в том, что дверь ей открыла не испуганная Бриди, а сама Мойра.
И не только в том, что на плечах у Мойры была тёмная тёплая накидка из её, свекровиных, вещей.
И не только в том, что в доме пахло не вчерашней кислятиной и унынием, а мясным бульоном, хлебом, тёплым молоком и свежевымытой половой доской.
Нет.
Самое страшное для таких женщин — не потеря денег.
Самое страшное — потеря привычного порядка.
А порядок, в котором все боялись, молчали и дышали с оглядкой на её лицо, в этом доме уже дал трещину.
Свекровь медленно сняла капюшон. Серебристо-серые волосы под чепцом не выбились ни на волосок. Только щёки от дороги чуть обвисли сильнее обычного, и в глазах — впервые, наверное, за долгое время — мелькнула не злость, а настороженность.
— Что здесь происходит? — повторила она уже тише.
Мойра опёрлась ладонью о дверной косяк и очень спокойно ответила:
— Жизнь.
Из-за её плеча показалась Бриди с кувшином в руках, увидела свекровь и так резко остановилась, что едва не расплескала воду.
— Матушка… — выдохнула она.
— Вижу, — сухо бросила свекровь, не отводя глаз от Мойры. — Вижу, что здесь без меня успели многое забыть.
— Скорее вспомнить, — сказала Мойра. — Заходите. Дорога, я смотрю, вас утомила, а мне ещё предстоит объяснять многое. Лучше сидя. Так у вас лицо меньше вытягивается.
Свекровь вошла.
И вот тут настоящий спектакль начался.
Потому что она увидела дом.
Не идеальный, не волшебно преобразившийся, не дворец из сказки. Но уже не тот запущенный, душный, грязный полумрак, в котором она оставляла невестку как бесправную тень.
Пол был выскоблен. Лавки вытерты. На столе лежала чистая скатерть — пусть грубая, но без пятен. У очага не валялись ошмётки и тряпки. В воздухе гулял свежий холодок — дом проветривали. У стены стояли две корзины с яблоками и репой, рассортированные, а не сваленные как попало. На крючках у двери висели два мужских плаща — не её сына и не прежние. Возле окна сушились пучки трав. У очага на подставке стоял котёл с супом, и пах он так, что любая здравая женщина сперва бы села, а потом уже начала скандал.
Но свекровь была не здравая. Она была принципиальная.
— Где Мелисса? — спросила она резко.
Мойра чуть склонила голову.
— Даже «добрый вечер» не скажете? Ну и ладно. Мелисса уехала.
На лице свекрови не дрогнул ни один мускул — только взгляд стал жёстче.
— Куда?
— В ту сторону, где ей будет проще жить без работы, без ребёнка и без мужчины, который лежит пластом.
Бриди испуганно уткнулась в кувшин. Торкел, сидевший у дальней стены и точивший нож, поднял глаза, но промолчал. Старый вояка с лицом, будто его вырезали из старой дубовой доски, в этом доме уже чувствовал себя не гостем, а чем-то вроде молчаливого свидетеля Божьего суда.
Свекровь перевела взгляд на него. Потом обратно на Мойру.
— Ты… что сделала?
— Навела порядок.
— Ты выгнала женщину моего сына?
— Нет. Я дала ей выбор. Ухаживать за вашим сыном как за любимым мужчиной или уйти с тем, что она так любила в нём больше всего, — с украшениями и возможностью начать новую жизнь подальше отсюда.
— Ты не имела права!
— Напротив. — Мойра говорила уже совсем тихо, но от этого только страшнее. — Я как раз очень внимательно разобралась в вопросе прав. И выяснила, что в этой долине у вас их гораздо меньше, чем вы привыкли думать.
Повисла тишина.
Бриди перестала дышать.
Торкел перестал точить нож.
Даже ветер за окном, казалось, на секунду прижал уши.
Свекровь медленно расправила плечи.
— Объяснись.
— С удовольствием. Только не на пороге. Снимайте плащ, матушка. Вы утомились, а мне не хочется, чтобы вы рухнули в обморок до самого интересного.
— Не называй меня так.
— Как? Матушкой? Но вы же так гордо носили это звание последние годы.
Свекровь сжала губы так, что они стали белой ниткой.
— Ты забылась.
— Нет. Это вы просто давно не слышали, как с вами говорят без дрожи в коленях.
Мойра повернулась к Бриди:
— Возьми плащ. Поставь греться воду. И принеси матушке горячего отвара. Не вина. Ей сейчас ясная голова пригодится.
Свекровь уже хотела возмутиться, но заметила, что Бриди послушалась не её — Мойру. И вот тут в её лице мелькнуло нечто по-настоящему живое.
Оскорблённое изумление.
Она прошла в комнату так, будто ступала по трупам своей прежней власти. Села во главе стола — по старой привычке — и тут же увидела, что на её обычном месте лежат свёрнутые письма, корзина с фасолью и деревянная счётная дощечка, на которой Мойра учила Лаорен складывать числа.
— Уберите это, — резко сказала она.
— Зачем? — спросила Мойра. — Вам место стало тесно от детской дощечки? Как жаль. Мир, должно быть, рухнул.
— Я сказала…
— А я больше не служу вашим глаголам без смысла. Сначала слушаете вы.
И, не дожидаясь разрешения, Мойра села напротив.
Свекровь перевела взгляд на её лицо, потом на руки, лежащие спокойно на столе. На её тёмную накидку. На чистый дом. На Торкела, который не уходил. На Бриди, которая принесла горячий отвар и поставила перед ней чашку, не осмелившись поднять глаз.
И всё это сложилось у неё в один неприятный вывод.
Пока она ездила устраивать чужую судьбу, её собственная схема рассыпалась.
— Где мой сын? — спросила она уже по-другому.
Вот здесь Мойра впервые за весь разговор сняла с лица часть иронии.
— Наверху.
Свекровь резко поднялась.
— Я хочу его видеть.
— Разумеется. Но прежде, чем вы увидите его, вы услышите меня. Потому что потом у вас начнётся либо истерика, либо молитва, либо попытка обвинить во всём меня. А мне лень ходить по кругу.
— Мой сын жив?
— Пока да.
Старуха побледнела. Не сильно. Но Мойра увидела. Её руки, лежавшие на столе, чуть сжались.
— Что с ним?
— Разбита голова. Сильный удар. Плечо. Бок. Лихорадка. Он вернулся не мужчиной с дороги, а тяжёлым больным.
— Ты вызвала лекаря?
— В тот же день.
— И что он сказал?
Мойра выдержала паузу. Не ради театра. Просто иногда правду надо положить на стол аккуратно, чтобы она не откусила пальцы.
— Что шансы плохие. Что если он выживет, то не факт, что останется прежним. Может не говорить. Может не помнить. Может не встать. Может стать, как ребёнок. А может не дожить до зимы.
Чашка дрогнула в руках свекрови. Капля отвара упала на стол.
В глазах у неё впервые за всё время мелькнуло не раздражение, а настоящий страх.
Мойра молча смотрела.
Вот так. Не в крике. Не в споре. А в одной короткой секунде, когда расчёт вдруг уступает место простому человеческому «мой сын».
Старуха опустила чашку.
— Покажи мне.
Мойра кивнула Торкелу.
— Останься здесь.
Потом встала.
— Пойдёмте.
Наверху было тихо. Только потрескивала свеча и за окном шёл ровный речной шум.
Кормак лежал в бывшей комнате свекрови, и это уже само по себе было маленькой мстительной деталью, от которой Мойра испытывала тёплое удовлетворение. Простор, воздух, чистая постель, окно на реку — всё лучшее теперь служило не гордой старухе, а её полуживому сыну.
Свекровь вошла первой.
Сделала два шага к кровати.
И остановилась.
Если бы Мойра не видела это собственными глазами, не поверила бы, что лицо старухи способно так измениться.
Оно не смягчилось — нет. Эта женщина, похоже, и рождалась уже с выражением вечного упрёка. Но кожа на скулах как будто опала. Глаза расширились. Нижняя губа дрогнула и тут же была прикушена. Вся её сухая, собранная фигура вдруг стала старше лет на десять.
— Кормак… — выдохнула она.
Он не ответил.
Не шевельнулся.
Лежал как чужой. С мутным дыханием, с повязкой на голове, с длинными бессильными руками поверх одеяла. Под глазами — тени. Волосы липнут ко лбу. Лицо худое, вытянутое, беспомощное.
Свекровь протянула руку, коснулась его лба.
— Горячий…
— Уже меньше, чем вчера, — сказала Мойра. — Но да. Лихорадка ещё держится.
Старуха медленно села на край лавки у стены, не сводя глаз с сына.
— Кто это сделал?
— Люди, которые знали, куда бить. Наёмники сказали — нападение было не случайное.
— Где Мелисса?
Мойра даже не сразу ответила. Честное слово — это было почти трогательно. Сын полутруп, а мозг всё равно ищет прежнюю удобную схему. Любовница. Деньги. Как жить дальше.
— Я же сказала. Уехала.
— Она не могла так просто…
— Могла. И очень даже просто. Когда я предложила ей проявить свою великую любовь в деле — подмыть вашего сына, сменить ему окровавленную рубаху и понюхать, как пахнет мужское несчастье после удара по голове, — она вдруг обнаружила в себе страсть к дороге.
Свекровь медленно повернула к ней голову.
— Ты унизила её.
— Нет. Я всего лишь предложила ей ровно ту роль, на которую она якобы претендовала. Это жизнь её унизила. Я только стояла рядом и смотрела.
— Она могла остаться.
— Могла. Но предпочла серьги, два платья и свободу от семейных обязанностей.
— Ты дала ей золото?!
— Немного. Ваше и её. — Мойра скрестила руки на груди. — Не беспокойтесь. На восстановление дома и хозяйства хватит. Я ваш сундук не в пламя бросила, а пустила на нужное.
Свекровь резко встала.
— Ты рылась в моих вещах?
— Конечно. А как, по-вашему, я нашла письма? Те самые, которые вы годами не передавали мне от моего отца?
Тишина.
Очень плотная.
Очень хорошая.
Свекровь снова посмотрела на Мойру — уже не как на наглую девчонку после удара по голове, а как на противника.
— Какие письма?
— О земле. О праве на долину. О том, что дом и речной участок записаны на меня по крови и по бумаге. О том, что вы обязались помочь молодой семье встать на ноги, а вместо этого поселили себя в лучшей комнате, нарядили любовницу вашего сына в мои деньги и собирались сдать меня в монастырь, пока я молчу и молюсь.
Свекровь моргнула.
Один раз.
Очень медленно.
— Ты подслушивала?
— Да. И ещё читаю. И думаю. Удивительное сочетание, не правда ли?
— Ты не смеешь…
— Закон разрешил, — сказала Мойра ровно. — Бумаги разрешили. Ваш собственный дневник разрешил. Я нашла всё, что нужно. Так что давайте не будем тратить силы на крики. Они вам ещё пригодятся, если захотите плакать над сыном.
Свекровь смотрела на неё долго.
Потом — на Кормака.
Потом снова на Мойру.
И в этот миг стало ясно: она всё поняла.
Не признала. Не приняла. Но поняла.
Почва ушла.
— Ты выгнала Мелиссу… — проговорила она глухо.
— Да.
— И забрала девочку.
— Её мать написала отказ от дочери при свидетелях. Староста и Бриди видели. Бумага у меня.
— Ты… что?
— Девочка теперь со мной. И не смотрите так, будто я украла вашу последнюю свечу. Мать её тяготилась, вы ею не занимались, а ребёнок худел и сидел в грязи. Теперь она чистая, сытая и спит ночью, не вздрагивая от каждого визга.
Свекровь вдруг выпрямилась.
— Она моя внучка.
— Тогда вам следовало вспомнить об этом раньше.
Это попало.
Очень.
Потому что старуха отвела глаза.
Ненадолго. На миг. Но отвела.
Мойра подошла к окну, распахнула чуть шире ставню. В комнату вошёл влажный холодок от реки.
— Есть ещё одно. — Она повернулась. — Лекарь сказал, что вылечить вашего сына полностью вряд ли получится. Но есть монастырь, где принимают таких больных. При монастыре — лекарня и гостевые домики. Я уже написала туда письмо.
Свекровь уставилась на неё.
— Ты что сделала?
— Написала. Потому что если он выживет, здесь ему будет не место. Не в этом доме. Не с такой головой. И не в этой долине, где каждый второй знает его, а каждый первый будет ждать, когда я споткнусь.
— Ты хочешь избавиться от него!
— Нет. Я хочу не сгнить рядом с человеком, который, возможно, уже никогда не станет самим собой. Разницу чувствуете?
Свекровь сделала шаг к ней.
— Это мой сын.
— Да. Именно. Ваш сын. — Мойра посмотрела ей прямо в лицо. — Вы можете поехать с ним. Или можете уехать сами. Но здесь вы не останетесь больше, чем нужно.
— Как ты смеешь выставлять меня из дома моего сына?
— Уже говорила. Это не дом вашего сына. Это моя земля, моя долина, мой дом. Ваш сын в лучшие годы тратил свои силы не на это место, а на ваши хотелки и на шнуровки Мелиссы. Вы же помогали ему очень старательно всё развалить. Так что хозяйство, о котором вы сейчас вдруг вспомнили, держится не на вашей жертве, а на моих руках, моих бумагах и тех людях, которых я сюда привела.
Свекровь моргнула. Похлопала глазами — впервые почти растерянно.
— Но… как же так? А земля? А люди? А кто будет…
— Я. — Мойра пожала плечами. — Как ни странно.
— Женщина одна не удержит…
— Уже удержала. Дом вычищен. Огород завтра копают. Крыша подправлена. Люди наняты. Письмо моему отцу отправлено. Если мне нужен будет помощник, пришлёт семья. Не надо мне тут торопливо сватать какого-нибудь чужого «опекуна» из властей. Я раньше успела.
Свекровь смотрела так, будто перед ней не человек, а упрямое стихийное бедствие в шерстяной накидке.
— Ты изменилась.
— Нет, — сказала Мойра. — Просто перестала быть удобной.
Она дала старухе ещё несколько секунд смотреть на сына.
Потом добавила уже тише:
— Как только придёт ответ из монастыря, вы сможете поехать с ним. Там есть гостевой дом. Вам дадут комнату, если захотите быть рядом. Лекарь считает, что дорогу он переживёт, если не тянуть. Здесь ему лучше не станет.
Свекровь села обратно на лавку.
И впервые за всё время не нашлась, что сказать.
Ночью скандала не случилось.
Это было даже интереснее.
Мойра ожидала криков. Ожидала удара в колокол самолюбия, слёз, обвинений, молитвенных проклятий, наконец. Но свекровь, видимо, слишком устала и слишком глубоко ушла в увиденное.
Она молча спустилась вниз, выпила отвар, который ей подали, и долго сидела у тлеющего очага, глядя в огонь. Не как хозяйка. Как человек, которому впервые за много лет не дали привычной роли.
Мойра наблюдала из-за стола, где пересчитывала остатки крупы и прикидывала, что нужно докупить на ярмарке.
Лаорен уже спала наверху.
Торкел остался у Кормака.
Бриди домывала миски.
И всё это выглядело так странно, что хотелось записать в блог: «Если ваша свекровь внезапно замолчала, не спешите радоваться. Возможно, она просто перестраивает стратегию».
Свекровь подняла глаза.
— Ты написала отцу?
— Да.
— О чём?
— О том, что вы скрывали письма. Что ваш сын при смерти. Что дом разваливался. Что я не намерена ложиться под чужую волю только потому, что вам так удобнее.
Старуха медленно вдохнула.
— Он пришлёт человека.
— Прекрасно.
— Ты не боишься?
— Боюсь. Но предпочитаю бояться своих, а не случайного местного шакала, который решит, будто молодой женщиной без мужчины можно распоряжаться как мешком муки.
Свекровь на секунду прикрыла глаза.
— Умно, — сказала она против воли.
Мойра даже не сразу поняла, что это было.
Комплимент?
Признание?
Плевок с уважением?
Как ни назови, прозвучало это странно.
— Запомню на память, — сухо сказала она. — Вы, кажется, впервые похвалили меня не за молчание.
Свекровь криво усмехнулась. Настолько криво, что это почти сошло за боль.
— Не радуйся. Я ещё не решила, как к тебе относиться.
— А я уже решила. Очень удобно.
— Ты жестока.
— Я практична.
— Это хуже.
— Для тех, кто привык жить за мой счёт, — безусловно.
Старуха снова замолчала.
И только тогда Мойра увидела, насколько она устала. Не старчески, не просто после дороги. А той усталостью, которая вдруг накрывает человека, когда привычная схема жизни треснула и всё, что казалось железным, стало рыхлым.
Жалко её не было.
Но и торжествовать уже не хотелось.
Иногда победа — это не фанфары.
Это просто тишина, в которой ты вдруг понимаешь: теперь всё и правда по-моему.
Утро началось с молока.
Стук в дверь, сонная Лаорен под боком, сырой свет за окном, холод пола — и Бриди на пороге с таким лицом, будто либо мир рухнул, либо, наоборот, случилось что-то прекрасное.
— Госпожа… Рона пришла. И привела корову.
Мойра села в кровати.
— Что?
— Корова. С молоком. Говорит, пока своей нет, можно брать от ихней за серебро или сыром отработать.
Мойра даже засмеялась. Не громко. Но от души.
— Вот за это я людей и люблю. Иногда.
Она быстро встала, оделась и спустилась вниз.
Во дворе Рона действительно стояла рядом с коровой — крупной, светлой, с умными печальными глазами и мокрым носом. За повод вёл её младший сын Мёрфи. Рядом уже крутилась Лаорен в плаще поверх ночной рубашки, вся сияющая от любопытства.
— Она добрая? — шёпотом спрашивала девочка.
— Добрее некоторых, — отозвалась Мойра, подходя.
Рона улыбнулась.
— Подумала, девочке молоко надо. Да и господину вашему, если очнётся, бульон и творог пригодятся. Пока своей скотины нет, берите у нас.
— За деньги возьму, — сразу сказала Мойра.
— За деньги, — согласилась Рона без лишнего жеманства. — Или потом сыром вернёте. Я слышала, вы умеете.
— Умею.
— Вот и ладно.
Мойра погладила корову по шее. Та фыркнула ей в рукав.
— Красавица, — пробормотала она. — И хоть одна женщина в этой долине, которая не устраивает сцен.
— Ба… — тут же мысленно одёрнула себя и перевела дух. Это «ба» сорвалось из памяти, потому что Алиса точно так же радовалась бы сейчас корове, молоку и возможности всё потрогать.
Лаорен уже тёрлась рядом, с восторгом и осторожностью одновременно.
— Можно мне?
— Можно. Только не за хвост и не в глаз, — сказала Мойра. — Животное не виновато, что у нас тут семейная драма.
Свекровь вышла на крыльцо как раз в тот момент, когда Мойра объясняла Лаорен, как стоять рядом с коровой и не шарахаться от её тёплого бока.
Старуха остановилась.
Взгляд её задержался на внучке.
На чистом лице.
На расчёсанных волосах.
На том, как девочка смеётся и, прижавшись к Мойриной юбке, смотрит на корову, а не пытается сделаться невидимой.
Потом — на Роне.
На Бриди, которая несла чистое ведро.
На дворе, где Мёрфи с сыновьями уже поднимали жерди для будущего загона.
И снова на Мойре.
— Ты серьёзно собираешься заводить хозяйство? — спросила она.
— Нет, — ответила Мойра, не оборачиваясь. — Мне просто нравится тратить последние деньги на декоративных коров и спортивное копание.
Рона кашлянула, скрывая улыбку.
Свекровь сошла с крыльца.
— Это не шутки.
— А я и не шучу. Мне нужны молоко, творог, сыр, масло, мясо, шерсть, яйца и люди. Я не собираюсь сидеть и молиться, пока долина кормит меня жалостью.
— Наёмники денег стоят.
— Всё стоит денег. Даже ваша любовь к красивым платкам стоила дороже, чем вы думали.
— Ты вечно язвишь.
— Зато не вру.
Свекровь хотела ответить, но в этот момент Лаорен, погладив корову, оглянулась и радостно крикнула:
— Смотри! Она тёплая!
И это было сказано не свекрови.
Мойре.
Старуха заметила. Очень заметила.
Мойра тоже.
И, кажется, в ту секунду между ними прошёл ещё один тихий, очень неприятный для свекрови смысл: внучка уже сделала выбор сердцем. Не в бумагах. Не в наследстве. А в том, к кому бежать с открытым лицом.
Свекровь отвернулась первой.
— Лекарь приедет ещё? — спросила она через паузу.
— Да. Послезавтра.
— Я буду сидеть с Кормаком до его приезда.
Мойра посмотрела на неё внимательно.
— Сидите. Но без самодеятельности. Никаких отваров на глаз, никаких «святых порошков» и удушающих молитв над ухом. Ему нужен покой.
Старуха вспыхнула.
— Я не дура.
— Мы обе знаем, что это спорное утверждение. Но сейчас не буду проверять.
Рона фыркнула уже открыто и тут же отвернулась, будто корову заинтересовала.
Свекровь поджала губы.
— Невоспитанная.
— Зато живая.
К полудню двор загудел.
Мёрфи привёл ещё двоих мальчишек лет по четырнадцать-пятнадцать — жилистых, любопытных, с грязными пятками и тем самым взглядом деревенских подростков, которые уже всё понимают про взрослую жизнь, но ещё готовы смеяться над глупостью, не скрываясь.
Торкел вышел из дома, посмотрел на них, как кузнец на сырой металл.
— Эти?
— Эти, — сказала Мойра. — И ещё, может, наберём. Мне не нужна армия. Мне нужны руки, глаза и люди, которые ночью не проспят, если кто-то решит сунуться к дому.
Торкел прищурился.
— Научить можно.
— Вот и учите.
— Чем платить будете?
— Едой, мелким серебром, одеждой, если справлюсь, и уважением, если заработают.
Старый вояка хмыкнул.
— Уважение пацаны любят больше серебра, если с умом давать.
— Серебро они полюбят, когда подрастут, — заметила Мойра.
Мальчишки переглянулись и заулыбались.
Свекровь наблюдала из окна, сидя у постели сына.
Потом, когда Мойра зашла проверить Кормака, вдруг сказала:
— Ты быстро всё хватаешь.
— В смысле?
— Людей. Работу. Власть. — Старуха не смотрела на неё, поправляла сыну одеяло. — Будто всю жизнь этого ждала.
Мойра на секунду замерла.
Вот так вопрос.
И опасный.
Но не от страха. От точности.
— Нет, — сказала она, меняя кувшин с водой. — Я всю жизнь ждала только, чтобы меня наконец перестали недооценивать.
Свекровь ничего не ответила.
Но и спорить не стала.
Кормак открыл глаза ближе к вечеру.
Ненадолго.
Мутно.
Старуха, сидевшая рядом, сразу подалась к нему всем телом.
— Кормак? Сынок? Ты слышишь меня?
Он посмотрел прямо на неё.
Не узнал.
Губы дрогнули.
Вышел звук — не слово, не имя, не мысль. Просто хрип, как у человека, который пытается вспомнить, как вообще говорить.
Свекровь побелела.
— Кормак…
Он снова отвёл взгляд к потолку, словно там была какая-то важная трещина, смысл которой понимал только он. Потом закрыл глаза.
Мойра видела, как у старухи дрожат пальцы.
Видела, как та быстро выпрямляется, не желая показывать слабость.
Видела — и молчала.
Потому что здесь уже сарказм был бы не силой, а дешевизной.
Через несколько минут свекровь сама заговорила.
— Если монастырь согласится… — начала она тихо.
Мойра остановилась у двери.
— Да?
— Я поеду с ним.
Вот и всё.
Никаких драматических пауз. Никаких «только через мой труп». Просто решение женщины, у которой отняли всё, кроме одной последней роли — быть рядом с сыном, если уж им больше нечем помочь друг другу.
Мойра кивнула.
— Хорошо.
Свекровь подняла на неё глаза.
И в них было что-то такое, чего Мойра раньше не видела.
Не благодарность. Нет. До такой роскоши старуха ещё не доросла.
Но признание.
Очень горькое.
Очень неохотное.
И, может быть, впервые в жизни честное.
— Ты… не обязана была всё это делать, — сказала она.
— Знаю.
— Я не просила.
— Тоже знаю.
— И всё же…
Она не договорила.
Не смогла.
Мойра смотрела на неё и вдруг поняла: вот это и есть максимум, на который эта женщина сейчас способна. Не поклон. Не слёзы. Даже не «спасибо». Только неуклюжая, ободранная фраза, в которой половина гордости ещё сопротивляется, а половина уже лежит у ног обстоятельств.
— Не мучайтесь, — сказала Мойра чуть мягче. — Если захочу, сама за вас договорю.
Свекровь вскинула подбородок.
— Не смей.
— Вот. Это уже больше похоже на вас.
И вышла.
На крыльце пахло свежей стружкой, молоком и весной.
Во дворе мальчишки под руководством Торкела таскали жерди, споря, кто слабее. Рона ругалась на одного из сыновей за криво поставленное ведро. Лаорен сидела на чурбаке и очень серьёзно держала в руках маленький деревянный совок, будто и правда участвовала в стройке века.
Увидев Мойру, она сразу вскочила.
— Смотри! Мне дали настоящий!
— Вижу. Теперь ты почти страшный работник.
— Я не страшный.
— Это пока.
Девочка засмеялась и прижалась к ней боком.
Мойра посмотрела на долину.
На реку.
На дом.
На людей, которые уже двигались не по страху, а по делу.
И подумала, что, возможно, впервые за долгое время в этом месте перестали просто выживать. Здесь начали жить.
А значит, дальше будет только тяжелее.
И интереснее.
Вечером, когда свет уже густел над водой, у калитки показался гонец.
Не Эван. Другой.
Мойра сразу заметила это по посадке в седле.
Молодой парень в дорожном плаще, с сумкой через плечо и явным желанием оказаться где угодно, только не между чужими тайнами и срочными письмами.
— Госпожа! — крикнул он ещё от ворот. — Послание из города!
Во дворе всё на секунду замерло.
Мойра медленно пошла к калитке.
Сердце у неё стукнуло сильнее.
Письмо могло быть откуда угодно.
Из монастыря — слишком рано.
От её отца — тоже.
От властей?
Или…
Она взяла свёрток, сломала печать прямо на месте и развернула лист.
Пробежала глазами первые строки.
И очень медленно подняла голову.
Торкел, стоявший в нескольких шагах, сразу понял по её лицу, что это не пустяк.
— Что там? — спросил он.
Мойра сложила письмо.
На губах у неё появилась нехорошая улыбка.
— Проверка, — сказала она. — Из властей. И, похоже, гораздо раньше, чем я рассчитывала.
Во дворе стало тихо.
Даже Лаорен перестала вертеть свой совок.
Мойра посмотрела на дом, потом на свекровино окно наверху, где за занавеской едва заметно шевельнулась тень.
— Ну что ж, — произнесла она негромко. — Пусть приезжают. Посмотрим, кто кого будет учить порядку.