Хозяйка жемчужной реки

Пролог

Каждый год в свой день рождения я получала по одной жемчужине.

Пока я была маленькой, мама говорила, что их приносит мне мышка. И каждый раз накануне дня рождения я ложилась в кровать с твердым намерением не спать всю ночь и непременно увидеть, как именно это происходит. И каждый раз, конечно, засыпала.

Но когда я стала старше, объяснение про мышку уже не работало. И я заметила, что всякий раз, когда я задавала этот вопрос, мама расстраивалась. Поэтому я перестала его задавать. А историю появления жемчужин в моей спальне придумала себе сама.

Я решила, что их отправляет мне папа, которого я не знала. Мама рассказывала, что он умер еще до моего рождения, но я предпочитала думать, что это не так. И что этот жемчуг — это его извинения передо мной за то, что он когда-то нас бросил. И теперь он каким-то образом отправляет их маме, а уже она оставляет их в моей комнате.

Всего их было двадцать три. И больше уже не станет. Потому что две недели назад мама умерла. А значит, и тайна, которую она тщательно оберегала, так и останется нераскрытой. И теперь я уже жалела, что так и не узнала правду.

У мамы было больное сердце. Это заболевание было наследственным в нашей семье. Мы с ней старались беречь друг друга. Но это не помогло.

Она скончалась, когда я была за границей, в Китае, где я целый семестр училась в магистратуре по обмену.

Домой я звонила каждый день, и мы хоть пару минут, но разговаривали с мамой. А однажды не смогла дозвониться. А потом мне позвонила ее сестра, моя тетя Соня и сказала, что мамы больше нет. Что она умерла у нее на руках. И что если я хочу успеть на ее похороны, то должна поторопиться.

И я торопилась. Но только поездка до Пекина заняла у меня полдня. И билетов на ближайшие рейсы до Москвы я купить не смогла. Так что я не успела. Приехала только вечером того дня, когда состоялись похороны и поминки.

И долго пыталась убедить себя, что это даже хорошо, что я не видела ее мертвой. Так я буду помнить ее такой, какой знала всегда — с милой улыбкой, с рассыпанными по плечам каштановыми волосами, которые она любила наматывать на указательный палец, когда о чем-то задумывалась. И что так мне будет чуточку легче.

Но нет, легче не становилось. И каждую ночь, лежа в кровати, я долго не могла заснуть. Всё ругала себя за то, что согласилась уехать в Китай на целых пять месяцев. Если бы я была дома, возможно, с мамой бы ничего не случилось.

И когда через две недели после маминой смерти мне позвонила тетя Соня и сказала, что нам нужно поговорить, я решила, что ей тоже всё это время было так же плохо, как и мне, и что она хочет вспомнить маму вместе со мной. И что мы будем долго разговаривать с ней вдвоем. И листать старые фотоальбомы. И вместе поплачем.

Но пришла она ко мне не одна, а с сыном Андреем. И услышала я от нее совсем другое.

— Катюша, мне ужасно неудобно тебе об этом говорить, но это было решение самой Веры, и рано или поздно ты должна была об этом узнать.

Я вздрогнула. Подумала, что она говорит как раз о жемчужинах и о моем отце. И кивнула. Может быть, мама успела рассказать обо всём хотя бы своей сестре?

— Ты была далеко. А мы с Андрюшей всё это время были рядом с ней, звонили ей, навещали. И именно мы провожали ее в последний путь.

Да, я это знала. И была благодарна им за то, что они помогали маме.

— Да-да, конечно! — я шмыгнула носом. — Тетя Соня, скажите, сколько вы потратили на похороны и поминки, и я всё вам верну.

Но она замотала головой:

— Нет-нет, Катюша, дело вовсе не в этом! Верочка заранее об этом позаботилась! Она всё нам компенсировала. Но как раз тут и возникла деликатная проблема. Потому что эта компенсация в некоторой степени связана с тобой.

Я посмотрела на нее с удивлением.

— Тетя Соня, о чём вы?

— Вот, прочитай! Это копия. Но оригинал в полном порядке, можешь не сомневаться. И я надеюсь, ты не будешь думать, что мы пытаемся тебя обмануть.

Она протянула мне какую-то бумагу, и я скользнула взглядом по первым строчкам.

— Дарственная? На квартиру? На нашу с мамой квартиру?

— Катюша, — тетя легонько коснулась моего плеча, и я вздрогнула, — давай начнем с того, что эта квартира была не вашей, а Вериной. Ее собственником была твоя мама. И она имела право распорядиться ею так, как посчитала нужным. Конечно, если бы ты была несовершеннолетней, то имела бы право на обязательную долю. Но тебе уже двадцать три. Так что прав на квартиру у тебя нет никаких. Мы консультировались по этому поводу с юристом.

Ах, они консультировались! Мне стало тошно.

— Я не верю в то, что мама могла отдать вам нашу квартиру и не сказать об этом мне! И я пойду в суд!

— Катя, для тебя это будет заведомо проигрышное дело, — вступил в разговор Андрей. — Ты только потратишь кучу денег на адвокатов и судебные издержки. И всё равно ничего не добьешься. Твоей маме требовалось дорогостоящее лечение, и мы дали на него деньги. Да, она не сказала тебе об этом, так как не хотела тебя волновать. Потому что если бы ты об этом знала, ты бросила бы учебу и приехала сюда. А ей было важно, чтобы ты закончила магистратуру.

Глава 1. Пробуждение

Проснулась я, когда было уже светло. И сначала я привычно потянулась в кровати и только потом вспомнила, что случилась вчера. И про тетку с Андреем вспомнила. И про то, что эта квартира уже не моя. И про таблетки, которых не оказалось на тумбочке.

Сердце снова бешено застучало. Я снова потянулась к тумбочке. И вскрикнула. Потому что никакой тумбочки рядом с кроватью не было. Да и сама кровать была незнакомой.

И комната была не моей. Не той, в которой я засыпала.

Эта комната была куда просторней и светлей. И дышалось в ней почему-то легче. Впрочем, причина этого стала понятна довольно быстро — тут было открыто окно.

И это тоже было странно. Потому что спать с открытым окном в центре Москвы было решительно невозможно.

А в этой комнате и воздух был совсем другой — чистый, свежий. Каким бывает за городом после грозы.

Я даже подумала, что это просто сон. И что я скоро проснусь и всё будет по-прежнему. Но на всякий случай встала с кровати и подошла к окну. Потому что хотелось понять, что же такое мне снится.

Из окна была видна улица. Но не привычная мне улица с высокими серыми многоэтажками и вереницами стоявших в пробке машин. Нет, дома тут были двухэтажными, с разноцветными фасадами с милыми балкончиками и двускатными крышами. Как в каком-нибудь маленьком провинциальном городке.

Я даже улыбнулась — до того аутентичной показалась мне эта картинка. А ведь я уже забыла, когда улыбалась последний раз.

Но когда по улице проехал конный экипаж, улыбаться я перестала. Для сна всё это было слишком реалистичным. И цоканье копыт о булыжную мостовую, и крик кучера, и звук захлопнувшейся дверцы.

— Проснулись, барышня? — услышала я вдруг за своей спиной.

И я закричала.

Обычно во сне кричат от ужаса. Когда видят что-то страшное. Но здесь ничего страшного, вроде бы, не было. И вопрос мне задала девушка приятной наружности, что стояла сейчас на пороге.

На голове у нее был белый чепчик, а поверх темного платья был надет белый передник. Она была одета так, как одевались горничные в каком-нибудь фильме о прошлых веках. И в руках у нее был поднос со стоящим на нём стаканом молока.

— Ох, напугала я вас? — расстроилась она. — А я постучаться хотела, да подумала, вдруг вы спите еще. А я вам молочка принесла. Доктор непременно велел вас молоком поить да пожирнее. А то вон вы худенькой какой стали.

Она смотрела на меня с сочувствием. Разговаривала она со мной как со старой знакомой, ничуть не удивляясь тому, что я была в этой комнате.

Она поставила поднос на маленький столик у окна.

— Желаете сразу причесаться и переодеться или мне попозже зайти?

Я растерянно смотрела на нее и не знала, что сказать. Она расшифровала это по-своему.

— Да нешто же так можно убиваться, Екатерина Николаевна? Маменьку вашу всё одно не вернуть. Уж что случилось, то случилось.

Екатерина Николаевна? Теперь я уже вообще ничего не понимала. Она назвала меня моим настоящим именем. И говорила о смерти мамы.

Я словно попала в Зазеркалье, где происходили ровно такие же события, но с моим двойником, с которым сейчас мы поменялись местами. Теперь я уже хотела проснуться как можно скорей. Потому что всё то, что окружало меня сейчас, стало оказывать на меня какое-то странное умиротворяющее воздействие.

Мне почему-то было здесь лучше, спокойнее. Возможно, подсознательно мне хотелось оказаться как можно дальше от Москвы, от тети Сони с ее гнусными интригами и от того, что напоминало мне о моей потере.

Я хотела спросить, где я нахожусь, но подумала, что этот вопрос покажется горничной странным. Пока я во всём не разобралась, мне следует больше молчать и позволять говорить другим, вылавливая из их слов крупицы полезной информации.

— А платье какое хотите надеть? Снова темное? А может, уже посветлее? Есть у вас такое кремовое, с цветочками. Хотите его принесу?

Я кивнула. Я заметила зеркало в углу комнаты и теперь уже хотела, чтобы горничная ушла. Тогда я смогла бы на себя посмотреть.

И через пару секунд после того, как за ней закрылась дверь, я уже смотрела на свое отражение.

Было странно, но одновременно я и узнавала себя, и не узнавала. Сказать, что это был другой человек, я не могла. Но и на себя саму я была не в точности похожа. Вроде бы тот же рост и каштановый цвет волос, те же зеленовато-карие глаза, пухлые губы и худенькая фигура.

Но я никогда не носила такую прическу, предпочитая короткие волосы. А здесь у меня была коса, да такая толстая, что я с трудом смогла обхватить ее рукой. И на мне была надета длинная белая, с красивыми кружевами ночная сорочка.

Во рту пересохло, и я подошла к столику и залпом выпила полстакана молока. А оно тоже было другим — гуще, жирнее. У нас такой жирности не бывало и сливок.

Горничная вернулась с платьем в руках.

— Вот, барышня, я его давеча нагладила как раз.

Я не стала спорить и послушно переоделась в действительно красивое, в мелкий цветочке платье. В талии оно было мне чуть велико, но когда девушка повязала поверх платья кушачок, то стало совсем хорошо.

Глава 2. Дядюшка

Поскольку в доме, в котором я оказалась, я совсем не ориентировалась, то я следовала за горничной по пятам. Так мы и пришли в столовую залу — большую комнату, в центре которой стоял накрытый к завтраку овальный стол. Завтрак был скромным, если не сказать скудным — вареное яйцо, два куска белого хлеба, намазанных тонким слоем масла, да чай с малиновым вареньем.

И поскольку горничная считала такой завтрак само собой разумеющимся, я сделала вывод, что так тут питались не первый день. А значит, финансовое положение этой Кати Данилевской оставляло желать лучшего. Да и то, что горничная пыталась сэкономить на газете аж полтора рубля, тоже о многом говорило.

Я с удовольствием съела и яйцо, и хлеб. А когда на второй кусок хлеба я намазала еще и варенье, стало совсем хорошо. И чай был таким крепким и душистым, что я аж зажмурилась, пытаясь запомнить его волшебный аромат.

Горничная (а ведь я так и не знала ее имени!) принесла газету, и мои руки невольно задрожали, когда я взяла свежий, еще пахнущий типографской краской номер.

Это были «Московские ведомости». Значит, я сейчас тоже находилась в Москве! Но как же эта Москва разительно отличалась от той, к которой я привыкла.

Еще до того, как я взглянула на дату выхода газеты, я определила по убранству комнат и фасону платья, что переместилась я примерно во вторую половину девятнадцатого века. И теперь, увидев на первой полосе надпись «№ 121, среда, 5-го июня 1867 года», я поняла, что не ошиблась.

Меня охватило волнение. Всё больше и больше я убеждалась в том, что это был не сон. Кажется, я и в самом деле переместилась во времени и попала на полтора столетия назад. Но где же тогда была сейчас настоящая Екатерина? Мне трудно было об этом не думать. Попала ли она в мое время (а для неподготовленного человека перемещение в двадцать первый век могло стать серьезным испытанием) или вовсе исчезла (что, по моему разумению, было куда худшим вариантом)?

Я запрыгала взглядом по газетным заголовкам. Почти все они содержали те буквы, которые вышли, а вернее было бы сказать, выйдут из употребления после октябрьской революции. И поначалу это сильно отвлекало меня. Но тексты были вполне читаемы, и довольно быстро я перестала обращать внимание на непривычных знаках и сосредоточилась на содержании статей.

Прежде всего, я обратила внимание на подзаголовок «Газета политическая и литературная, издаваемая при Императорском Московском университете».

На первой странице была размещена статья политического толка. Но она показалась мне слишком сложной. Я только поняла, что касалась она каких-то событий во Франции, а в детали углубляться не стала. На следующих полосах были заметки о тарифах и пошлинах на иностранные машины, о вздорожании хлеба внутри России, о задержании русских купцов в Бухаре. Я почти дошла до последней страницы, когда горничная доложила о приходе Платона Константиновича.

— Я провела его в гостиную, барышня!

Я с сожалением отложила газету и поднялась из-за стола. Встреча с мужчиной, который настоящую Катю наверняка знал с самого детства, могла оказаться чревата самыми непредсказуемыми последствиями.

Конечно, вряд ли он заподозрит во мне попаданку, но вот принять за сумасшедшую сможет запросто. А насколько я помнила из курса истории, «желтые дома», в которые помещали потерявших рассудок людей, курортами отнюдь не были, и выбраться оттуда было крайне сложно.

Поэтому я решила по большей части молчать и заранее соглашаться со всем, что гость скажет. И в комнату, которую горничная обозначила как гостиную, я вошла с робостью.

Платон Константинович сидел на диване с книгой в руках. И этот диван, и другая мебель в комнате когда-то, наверно, были весьма недурны, но время оставило на них свой след, и обивка выцвела, а лак на деревянных поверхностях стерся. Да и лежавший на полу ковер явно знавал лучшие времена.

А вот рассмотреть камин, висевшие рядом с ним портреты и стоявшие на нём часы и статуэтки, я не успела, потому что дядюшка поднялся мне навстречу.

— Ну, здравствуй, Катеринушка! Что-то ты, душа моя, совсем бледна!

Я подошла к нему, не зная, что ответить на это. И вовсе не зная, как обращалась к нему настоящая Катя. Дядюшка? Дядя Платон? Или по имени-отчеству?

Мужчине было лет пятьдесят или шестьдесят. В его темных волосах и бороде серебрилась седина. Он был одет в темный бархатный сюртук и светлую сорочку с высоким воротом.

— Ну, садись же, садись, дорогая! — он как-то сразу повел себя по-хозяйски, хотя вообще-то это я должна была предложить ему присесть. — Надеюсь, ты уже позавтракала? А то пришел я к тебе с разговором серьезным, который на голодный желудок вести никак не надобно.

Я заверила его, что сыта. Кажется, ни что во мне — ни внешность, ни голос — его не насторожили. И я, опустившись на стоявшее напротив дивана кресло, позволила себе немного расслабиться.

— Как ты, должно быть, знаешь, Катюша, денег тебе сестрица моя не оставила вовсе. Не сумела она ими распорядиться разумно. А дом этот заложен был еще твоим покойным отцом.

Глава 3. Где-то в Онеге

Нет, ну как же это? Я еще и понять-то толком ничего не успела, а меня уже замуж выдать пытаются!

Да и подход к этому делу у меня совсем другой. Я сторонница браков по любви, а тут такие, может быть, и не приняты вовсе. Потому что дядюшка про любовь, кажется, ничего не говорил и говорить был не намерен.

— Замуж? — эхом откликнулась я.

— Именно так, Катюша, именно так! — подтвердил он, водружая себе на нос очки, которые он достал невесть откуда. Теперь он показался мне волком из сказки, который хотел рассмотреть Красную Шапочку получше. Ведь сидел же он недавно лишь с книгой безо всяких очков. — И быть чересчур разборчивой тебе сейчас нельзя. Обручиться тебе надобно до того, как в обществе узнают, что дом этот банку отошел. А то желающих повести тебя под венец и вовсе не найдется. Бесприданницы мало кому нужны.

Я будто играла в пьесе Островского. И всё еще не могла отвязаться от мысли, что всё это не всерьез. И потому принимать какое-то решение сейчас совсем не хотелось.

— Я подумаю, дядюшка!

Я решила назвать его именно так и, кажется, не ошиблась, потому что он нисколько не удивился. Но такой ответ его устроил не вполне.

— Думать, Катюша, некогда. Неужели ты еще не осознала всю серьезность положения? Впрочем, ты для этого еще слишком молода. Но именно поэтому мне и надлежит о тебе позаботиться. Банк выселит тебя из этого дома через две недели, — я вздрогнула, и дядюшка, заметив это, удовлетворенно кивнул. — И ты не сможешь сохранить даже самое малое из находящихся тут вещей, потому как взять тебе их будет некуда. Конечно, на улице я тебя не оставлю, но и держать у себя долго не смогу. У меня свои дочери есть, им замуж пора, а ты, пока будешь находиться в нашем доме, всех женихов от них отвадишь.

Сказал он это с заметным сожалением, из чего я сделала вывод, что кузины Катеньки особой красотой не отличались.

— А что же, дядюшка, денег у меня нет совсем? — полюбопытствовала я. — Ведь дом заложен банку наверняка без мебели, и хотя бы ее продать можно.

Он бросил на меня снисходительный взгляд:

— Продать оно, конечно, что-то можно. Да только всё одно все деньги на оплату счетов пойдут — зеленщику, молочнику, мяснику. И ведь с прислугой расплатиться надо. Это не прежние времена. Нынче каждая козявка, коли ей чего недодали, в суд побежит. А тебе, поди, в долговую тюрьму не хочется?

По спине прошел холодок. Я не слишком хорошо разбиралась в законах этого времени. Но даже если Платон Константинович преувеличил, проверять это на собственной шкуре мне совсем не хотелось.

— Разумеется, ты можешь наняться в услужение, — продолжил он, — но только я даже представить себе не могу, чем именно ты можешь заниматься. Характер у тебя больно мягок. Коли в гувернантки пойдешь, тебе же воспитанники на шею сядут и погонять еще станут.

Мне сразу представилась Джен Эйр, и слёзы жалости к самой себе навернулись на глаза.

— Ну, полно, Катюша, полно! — подбодрил меня дядюшка. — Ведь не чужие же мы с тобой люди! Коли доверишься мне, так устрою я твой брак самым замечательным образом.

Я судорожно пыталась понять, что мне следовало сделать. Не собиралась я выходить замуж за человека, который был мне вовсе незнаком! А узнать жениха получше за столь короткое время не представлялось возможным.

Но и таскаться по судам, пытаясь уберечь от кредиторов хоть что-то, мне совсем не хотелось. Денег на наем адвоката у меня не было, а у кредиторов наверняка были. И сложно было не догадаться, в чью пользу повернется дело.

Идти в услужение? Да, настоящая Катя, наверно, могла бы стать гувернанткой. Но чему я стану учить детей, если сама еще не понимаю, что и как тут устроено. И какие открытия уже совершены, а какие встречаются пока лишь в самых смелых мечтах?

Я плохо знаю историю этого времени и не сильна в географии нынешней Российской Империи. А писать по-русски со всеми этими ятями и ижицами я и вовсе не умею. А ведь со своими воспитанниками наверняка нужно разговаривать еще и по-французски. И хотя французский язык в качестве второго иностранного языка я изучала в школе, но отсутствие практики делало эти знания малопригодными к использованию. Меня рассчитают после первой же недели работы.

Я так увлеклась своими мыслями, что потеряла нить разговора. И спохватившись, принялась слушать гостя с удвоенным вниманием.

— А его сиятельство человек превосходный! — меж тем, расхваливал он кого-то. — И пользуется в обществе большим уважением. Кого хочешь в Москве спроси, всяк охарактеризует графа Аркадия Павловича Кирсанова с самой лучшей стороны.

Ого! Так меня сватают за графа? Что-то похожее на тщеславие шевельнулось в моей душе. Могла ли я когда-нибудь подумать, что могу стать графиней?

— А ведь у Аркадия Павловича, помимо дома в Москве, есть еще имение на Севере. Где-то в Архангельской губернии. Кажется, в Онеге, близ Белого моря.

— Что вы сказали? — дернулась я.

В Онеге? В той самой Онеге, в которую я не захотела ехать в двадцать первом веке? Ведь именно там находилась мамина малая родина.

И в эту минуту мне подумалось, что это судьба.

Глава 4. Жених

Дядюшка ушел после двух часов разговора со мной, предусмотрительно отклонив приглашение на обед. Наверно, он слишком хорошо понимал, что на столе у племянницы вряд ли можно ожидать изобилия, в то время как дома его наверняка ожидали куда более вкусные яства.

А перед тем, как удалиться, он сказал:

— Вели Арине своей на завтра к чаю что-нибудь особенное приготовить. Кирсанова в гости привезу. На обед оставаться не станем, но чайку попьем.

Так я узнала, что мою горничную звали Ариной. И я передала ей просьбу Платона Константиновича и заметила, как заалели ее щеки. Она, кажется, сразу поняла, с какой целью прибудет в наш дом некий граф.

— Не извольте беспокоиться, барышня, сделаем всё в лучшем виде!

Мне же на обед подали уху из речной рыбы с потрохами и расстегаи — пирожки с открытой, тоже рыбной начинкой. А к чаю были пышные оладьи со сметаной. И выглядело всё это весьма прилично, и на вкус было отменным.

После обеда я засела в кабинете, пытаясь разобраться с бумагами, которые нашла в столе. Уже оплаченные счета соседствовали там с неоплаченными, и в тех же ящиках лежали и старые письма, и пожелтевшие от времени газеты.

Но мое особое внимание привлек гроссбух, служивший книгой учета доходов и расходов. И когда я ознакомилась с ним, картина финансов Данилевских предстала передо мной во всей своей неприглядной красе.

Уже на протяжении многих лет расходы семьи сильно превышали доходы, и мне было странно, что ни отец Кати, ни ее мать не замечали столь очевидного факта. Доходы складывались преимущественно из процентов по ценным бумагам, которые были стабильны и относительно невелики. Расходы же ежегодно росли, делая убытки почти критичными.

Основная доля расходов приходилась на содержание дома, покупку продовольствия и жалованье слугам. При этом часть статей явно не были такими уж необходимыми. Новые платья, устройства приемов и даже поездка за границу. Понятно, что всё это считалось важным для поддержания статуса, но продолжать создавать видимость благополучия в таких условиях было безумием.

При этом я обратила внимание, что записи в книге были сделали разными почерками. Сначала размашистым мужским — должно быть, Катиного отца, а потом уже мелким женским. Но и тот, и другой почерки были с завитушками, что сильно затрудняло восприятие текста.

Катина маменька даже после смерти супруга не решилась пересмотреть свои траты, отчаянно пытаясь быть «как все». И вот теперь оказывалось, что ее дочери не осталось ничего, и именно она, то бишь уже я, должна была услышать звук лопнувшего мыльного пузыря, который так старательно надувался ее родителями.

Прочитала я и завещание Любови Константиновны Данилевской (мать Кати звали не Верой, как мою, а Любой), согласно которому всё ее имущество отходило единственной дочери, а душеприказчиком назначался ее брат, Платон Константинович Погодин.

Выводы, к которым я пришла после изучения документов, были весьма печальными — поправить свое положение действительно можно было только с помощью замужества, ибо ни поместья (за обустройство которых в книгах обычно брались такие же попаданки, как я), ни каких-то особо ценных вещей у Данилевских не было.

И всё-таки пока я не была готова принять решение по поводу графа Кирсанова. Для начала следовало с ним познакомиться. Но я подумала, что если он понравится мне и покажется хорошим человеком, то почему бы мне и в самом деле не стать графиней?

Больше всего я боялась того, что своим незнанием местных реалий и отсутствием памяти, которая не перешла ко мне от здешней Кати, я могу вызвать подозрения у родных и знакомых. Ладно, с дядюшкой я встретилась дома и была предупреждена о том, кто он такой. А если меня увидит кто-то на улице? Кто-то, кого я точно должна знать, но кого я, естественно, не узнаю.

Поэтому я предпочла бы уехать из Москвы туда, где никогда не была прежде. И северное имение графа представлялось мне идеальным вариантом. Правда, дядюшка сказал, что у графа есть дом и здесь, в городе, но я надеялась, что тут его сиятельство проводит меньше времени, чем в своем родовом гнезде. Ведь быть графиней Кирсановой означает и устраивать приемы, и посещать балы, а я не сомневалась, что с такой ответственностью решительно не справлюсь.

Так что, когда на следующий день Арина доложила о прибытии Платона Константиновича и графа Кирсанова, я мысленно пометила себе непременно спросить потенциального жениха, не собирается ли он надолго отбыть в имение в Онеге.

Я встретилась с гостями всё в той же гостиной. Дядюшка расположился на том же диване, а мы с Аркадием Павловичем сели в кресла друг против друга.

Мне показалось, что Кирсанов смущался куда больше, чем я сама. И вообще показался он мне человеком добрым и простым. Но оказался старше, чем я изначально предполагала.

Я бы дала ему лет сорок или даже сорок пять. Был он светловолос, худощав, и робкая улыбка, временами появлявшаяся на его тонких, почти скрытых бородой и усами губах, выдавала в нём человека, не слишком уверенного в себе.

Дядюшка представил нас должны образом и, поболтав непринужденно с полчаса, сослался на неотложные дела и поднялся. Я была плохо осведомлена о местных правилах приличия, но подумала, что оставлять племянницу тет-а-тет с посторонним мужчиной ему не следовало. Но, похоже, об этом попросил его сам граф, потому что Погодин, как я его ни уговаривала, всё-таки откланялся.

Глава 5. Предложение

Это было весьма оригинальный способ сделать предложение. Но я была даже этому рада. Я слишком нервничала, когда мы остались одни. И всё еще сомневалась в том, как мне следует поступить.

Да, Кирсанов произвел на меня приятное впечатление, но в моем сердце ничто не ёкнуло, когда я увидела его. Да и было бы странно ожидать, что я влюблюсь в незнакомого человека с первого взгляда.

Поэтому я не была бы готова дать ответ, сделай он мне предложение прямо сейчас. И радовалась этому, пусть и наверняка небольшому промедлению.

— Я понимаю, Екатерина Николаевна, что вы согласились встретиться со мной лишь по настоянию вашего дяди. Вы слишком молоды и красивы, чтобы стремиться выйти замуж за первого встречного. И я прекрасно понимаю, что сколь велика разница в возрасте между нами.

Он проговорил это с грустной улыбкой, и мне вдруг стало его жаль. Поэтому я посчитала нужным тоже быть откровенной.

— Должно быть, вы знаете, Аркадий Павлович, что, помимо молодости и красоты, у меня как раз ничего и нет. И что я нахожусь в весьма стесненных финансовых обстоятельствах.

Наверно, дядюшка пришел бы в ужас от моих слов и велел бы мне замолчать. Но я решила, что начинать свой возможный брак с обмана недопустимо. Если я соглашусь выйти замуж за Кирсанова, то он имеет право знать о том, что этот дом заложен, а у меня никакого приданого. Обнаружь он это только после свадьбы, доверие между нами было бы утрачено навсегда.

Мне показалось, что он был удивлен моими словами. Но, кажется, отнюдь не расстроен.

— Благодарю вас, Екатерина Николаевна, за то, что вы столь честны со мной. Да, я слышал, что вы можете лишиться этого дома из-за оставшихся вам после смерти родителей долгов. Но, уверяю вас, для меня это не имеет ровным счетом никакого значения. И в обмен на вашу откровенность я бы тоже хотел вам признаться, что у меня есть в этом браке своя корысть.

Корысть? Но что он надеется от меня получить? Быть может, ему нужен ребенок? Наследник, которому он мог бы оставить свои титул и капиталы. И именно поэтому он решил жениться на молодой барышне.

При мысли о таком его интересе я почувствовала, что густо краснею. А ведь я отнюдь не была ханжой и прекрасно понимала, что происходит в отношениях между мужчиной и женщиной.

Но когда я представила себе нас с Кирсановым в постели, мне стало не по себе. Всё-таки у меня были совсем другие мечты о браке. Да-да, я всё еще хотела брака по любви, хоть уже и осознавала, что в этом времени он встречался куда реже.

А Аркадий Павлович, кажется, заметил, что я отвлеклась, и сделал паузу.

— Простите! — смутилась я.

— Должно быть, Платон Константинович сказал вам, что у меня уже есть две дочери от первого брака.

Нет, об этом дядюшка предпочел умолчать. Неужели он думал, что я об этом не узнаю? Или решил, что если я приму предложение, то потом уже не решусь пойти на попятную?

Хотя, возможно, настоящая Катя и без дядюшки знала что-то о графе Кирсанове. Они же вращались в одном обществе.

— Татьяне тринадцать, а Варюшке еще только шесть. Моя первая жена умерла родами, и…

Тут он снова остановился, и я заметила, что глаза его заблестели. Должно быть, он вспомнил о своей супруге.

— И вы ищете не только супругу себе, но и мать своим дочерям, — сказала я.

Он проморгался и снова улыбнулся — на сей раз с благодарностью, что я продолжила его мысль.

— Да, — подтвердил он. — Но вернее было бы сказать по-другому — я не столько ищу себе супругу, сколько мать для своих дочерей.

— Вот как? — я нахмурилась. Это было действительно странное предложение. Он изначально показал, что не слишком заинтересован в обретении второй половины, и это прозвучало несколько оскорбительно. — Но, может быть, в таком случае, вам лучше нанять для них хорошую воспитательницу. Или поручить заботу о них кому-то из своих родственниц женского пола.

— О, поверьте, у них есть воспитательница! — усмехнулся он. — Что же касается моих родственников, то, признаться, именно их я порой и опасаюсь. Случись что со мной, и они сделают всё, чтобы обобрать моих девочек.

— Помилуйте, граф! — возмутилась я. — Да с чего бы с вами чему-то случаться?

Да, он был значительно старше меня, но разве сорок пять лет для мужчины возраст?

— Я обещал быть с вами откровенным, Екатерина Николаевна, и я намерен сдержать обещание. Дело в том, что у меня слабое сердце. Я обследовался и у здешних докторов, и несколько раз выезжал в Германию. Их вердикт неутешителен — сердце может остановиться в любой момент.

Он объявил об этом с поразительным спокойствием, и я восхитилась его мужеством. И растерялась, не зная, что сказать. Да он и не ожидал от меня немедленного ответа.

— Теперь вы понимаете, что этот брак может принести пользу нам обоим. Я буду знать, что мои родственники, коим я не имею никаких оснований доверять, не смогут обобрать моих дочерей. А вы получите титул и мою фамилию, зная, что сам я вам буду надоедать отнюдь не долго.

Такая прямолинейность шокировала меня. Мне показалось особенно странным, что, не доверяя своим родственникам, он готов был довериться девушке, которую совсем не знал.

Глава 6. Свадьба

— Только, Екатерина Николаевна, — спохватился вдруг Кирсанов, — я хотел бы обговорить с вами еще один вопрос! Ежели согласитесь вы составить мое счастье, то полагаю нужным как можно скорее познакомить вас с моими дочерями. И если вы возражать не станете, то хотел бы сразу после венчания отправиться в мое родовое имение под Онегой.

А вот это предложение было как нельзя более кстати. Чем скорее мы уедем из Москвы, тем меньше вероятность встретить тут кого-то из знакомых настоящей Кати. А там, в Онеге, ее никто не знает, и меня будут знакомить со всеми на законных основаниях.

Я задумалась и не ответила, а граф мое молчание истолковал по-своему.

— Я понимаю, Екатерина Николаевна, что не так-то легко променять Москву на провинцию, но обещаю вам, что как только вы там заскучаете, так мы сразу же вернемся обратно.

Я спохватилась и заверила его, что смена обстановки ничуть меня не пугает, и я с радостью отправлюсь в путешествие к Белому морю. Но всё же попросила время на то, чтобы обдумать его предложение. Поспешность в таком важном деле была совсем ни к чему.

Но в течение следующей недели я лишь укрепилась в своем решении. Предъявляемых к оплате счетов становилось всё больше и больше, и стало понятно, что сохранить дом не получится. А это означало, что либо мне придется идти в услужение к чужим людям, либо надеяться на доброту дядюшки, которую, как мне показалось, он не склонен был проявлять.

Да и за эту неделю визиты мне нанесли сразу несколько знакомых Данилевских. Некоторым я отказала, сославшись на плохое самочувствие или велев Арине сказать, что меня нет дома. Но некоторых всё-таки пришлось принять, и эти разговоры показались мне похожими на хождение по минному полю. Я боялась сказать лишнее слово или повести себя не так, как вела бы настоящая Катя. И после каждой такой беседы я чувствовала себя выжатой как лимон.

Поэтому через семь дней, когда граф снова приехал ко мне, я ответила ему согласием и на то, чтобы выйти за него замуж, и на то, чтобы поехать в его имение. На том и порешили. А еще условились, что не станем устраивать пышное торжество, а ограничимся венчанием и домашним обедом.

Лицо Кирсанова, когда на этот раз он выходил из моего дома, словно озарял какой-то внутренний свет, делая его почти красивым. Я надеялась, что не ошиблась в нём. И хотя выходить замуж за человека, которого я совсем не знала, было страшно, еще страшнее было остаться одной, без дома и денег, в обществе, которое тоже было для меня чужим и которое я совсем не понимала.

Решение мое дядюшка горячо одобрил. Наверно, он до последнего переживал, что ему придется меня приютить, и теперь был счастлив, что такая жертва с его стороны не потребуется.

В течение месяца до нашей свадьбы я разбиралась со счетами и собирала вещи, которые хотела бы оставить себе после того, как дом перейдет банку. Несколько предметов мебели, картины (а среди них были настоящие шедевры, которые тут пока таковыми еще не считались, ибо были написаны относительно недавно, и создавшие их живописцы классиками еще не стали), одежда, книги и украшения, которые ценными явно не были, но наверняка были дороги сердцу настоящей Кати. А ведь я не могла исключать вариант, что однажды мы снова поменяемся с ней местами. Ведь кто знает, вдруг она и в самом деле попала в двадцать первый век?

На венчании присутствовали только самые близкие — друг жениха, Алексей Петрович Вязников, дядюшка Платон Константинович, его сын Павел да две его дочери — Марина и Нина.

Несмотря на то, что я относилась к этому браку скорее как к некоему коммерческому договору, меня всё равно охватило такое сильное волнение, что я была почти близка к обмороку. Наконец, священник объявил нас мужем и женой, и губы графа коснулись моих губ.

Из церкви на двух экипажах мы отправились сразу домой, где уже накрыт был праздничный стол. Но не успели мы сесть за него, как к его сиятельству прибыл какой-то гость, который затребовал срочного разговора. И Кирсанов уединился с ним в кабинете, чем вызвал негодование Платона Константиновича.

— У некоторых людей нет ни малейшего представления о порядочности! Беспокоить человека в день его свадьбы это уже, простите, верх бесстыдства!

Впрочем, разговор не затянулся. Гость уехал, а Аркадий Павлович вышел из кабинета таким бледным и потерянным, что стало понятно, что случилось что-то серьезное.

— Может быть, доктора позвать? — зная о слабом сердце его сиятельства, сразу предложила я.

Он покачал головой и опустился на стул возле меня. Но настроение его было уже совсем другим, и хотя он пытался улыбаться и даже шутить, было видно, что его что-то тревожило.

Обед завершился, гости еще раз поздравили нас и разъехались по домам. И только когда мы остались одни, его сиятельство позвал меня к себе в кабинет, сел за стол и попросил меня сесть напротив. А потом указал мне на лежавшие на столе бумаги.

— Боюсь, я невольно обманул вас, Екатерина Николаевна! Вы выходили замуж за обеспеченного человека, а стали женой почти банкрота, — в голосе его звучала горечь.

— Что вы такое говорите, Аркадий Павлович? — не поняла я. — Кто был тот человек, что приходил к вам?

— Это уже неважно, — он покачал головой. — Я был слишком неосторожен, во всём полагаясь на человека, который меня обманул. Мой управляющий оказался вором, а я лишь сейчас об этом узнал. Если бы это случилось хоть на день раньше, я бы освободил вас от данного вами слова и отменил эту свадьбу.

Глава 7. Родственники графа

Я не знала, что полагалось делать в такой ситуации в этом времени. Вызвать полицию? Пригласить священника? Поэтому предпочла вызвать Платона Константиновича и довериться его опыту.

— Конечно, Катенька, я обо всём позабочусь! — заверил он меня и взял всё в свои руки.

Он съездил в церковь, договорился с батюшкой об отпевании Аркадия Павловича, потом привел в дом людей, которые занялись приготовлением покойного к погребению. Нашел он и дьякона, что должен был читать Псалтырь в течение того времени, пока тело графа будет в доме.

А еще подал объявление о кончине его сиятельства в городскую газету. И как только оно было опубликовано, в дом Кирсанова прибыли его родственники.

Со слов самого графа я уже представляла, что можно было от них ожидать, но всё равно оказалась не готова к их напору.

— Господин Стёпин с супругой! — доложила горничная.

И в гостиную вошел мужчина лет пятидесяти — грузный, одутловатый, но одетый с претензией на элегантность. И следом за ним женщина — светловолосая, с гладко зачесанными волосами. Она была одета в черное платье, и выражение ее худого продолговатого лица было скорбным.

— Глашка, почему в доме посторонние? — осведомился мужчина. Но горничная уже удалилась, и он обратил свой взор на нас. — Не имею чести знать вас. Быть может, вы и были хорошими знакомыми моего шурина, и ваше желание прибыть сюда, дабы выразить нам соболезнования, вполне понятно. Но в столь тяжелый момент мы с Аглаей Павловной предпочли бы побыть одни. Нам еще о многом нужно распорядиться.

Он застыл, явно ожидая, что мы тут же удалимся. Его супруга бросила на нас виноватый взгляд, безмолвно прося прощение за такую бесцеремонность. Но вслух высказаться не осмелилась.

Из речи этого господина я поняла, что Аглая Павловна была сестрой графа, а этот мужчина — ее мужем. И судя по тому, как уверенно они себя здесь вели, именно они и были самыми близкими родственниками его сиятельства, если не считать его дочерей.

— Простите, сударь, но мы с моей племянницей вас тоже знать не знаем, — выступил вперед дядюшка, сразу заслонив меня своей широкой спиной. — Но раз уж вы предпочли обойтись без церемоний, то считаем возможным повести себя так же. А находимся мы тут на вполне законных основаниях, ибо племянница моя Екатерина Николаевна — вдова графа Кирсанова, кончину которого мы сейчас и оплакиваем.

— Вдова? — хмыкнул Стёпин. — Вот уж никогда не слыхал большей глупости! Да как же можно стать вдовой человека, не будучи его женой? А ежели ваша племянница была его полюбовницей, так вам так и следовало об этом сказать. Но даже это не дало бы ей оснований тут быть. А оплакать Аркадия Платоновича она может и в любом другом месте.

Мои щеки заполыхали от гнева. Нет, меня ничуть не обидело то, что он назвал меня любовницей. В моем времени многие пары жили, официально не регистрируя брак, и это не считалось чем-то неприличным. Меня скорее удивило то, с каким пренебрежением он к нам обратился.

— Простите моего мужа за грубость, — наконец, тихим голосом сказала женщина, — но мы и вправду ничего не знали о том, что мой брат собирался на ком-то жениться. Да и сейчас, полагаю, уже нет никакого смысла об этом говорить. Даже если Аркаша и имел такое намерение, то нам он об этом не сообщил, а значит, оно было недостаточно серьезно.

— Да уж куда серьезней! — усмехнулся дядюшка. — Потому что не далее, как вчера ваш брат и моя племянница обвенчались, о чем имеется соответствующая запись в церковной книге. И вы, ежели желаете в этом убедиться, можете съездить в церковь Рождества Иоанна Предтечи, что на Пресне.

Стёпины переглянулись, и впервые на их лицах промелькнуло что-то похожее на неуверенность.

— Да вы, батенька, вместе с вашей племянницей, небось, мошенники? — прошипел мужчина. — Узнали, что его сиятельство скончался, и решили на этом заработать? Но ежели вы надеетесь, что мы заплатим вам что-то, чтобы от вас откупиться, то совершенно напрасно.

— Мы не нуждаемся в ваших подачках, сударь! — холодно ответствовал дядюшка. — А ежели вы сейчас же не уберетесь вон, то я вынужден буду пригласить городового.

— Да мы сами его пригласим! — со злостью взмахнул рукой Степин. — И попросим полицию проверить и ваши документы, и естественность смерти моего зятя. Уж не вы ли, часом, его укокошили? Потому как Аркадий Павлович ни за что не женился бы, не сообщив нам об этом!

Они схлестнулись взглядами с дядюшкой, и дело, возможно, дошло бы до рукопашной, не появись в гостиной еще один человек.

— Простите, Артемий Семенович, но вынужден сообщить вам, что вы не правы, — спокойно сказал Алексей Петрович Вязников, прибытие которого мы заметили только сейчас. — Я лично присутствовал на венчании вашего зятя и Екатерины Николаевны. Так что могу вас заверить, что она действительно стала вчера его законной супругой. Так что я попрошу вас относиться к ней с подобающим уважением. И заранее упреждаю, что оспорить законность этого брака у вас не получится. Аркадий Павлович до самой кончины своей пребывал в здравом уме и твердой памяти. А теперь, простите, но я хотел бы побеседовать с Екатериной Николаевной как с ближайшей родственницей покойного.

Аглая Павловна еще больше побледнела, и с губ ее сорвался тихий стон. Видно было, что она искренне переживает из-за смерти брата, но к этому горю примешивалось и что-то еще — возможно, разочарование от того, что они могли не получить того, на что уже рассчитывали.

Глава 8. Наследство графа

Мой дядюшка желал присутствовать при нашем разговоре, но Вязников сумел проявить твердость и тут.

— Простите, Платон Константинович, но речь пойдет о вопросах конфиденциального характера. Ежели Екатерина Николаевна пожелает, то она посвятит вас во все подробности, но позже. Пока же я был бы вам весьма признателен, если бы вы оставили нас одних.

Погодину не слишком понравилось это, но скандалить он не пожелал. Лишь бросил на меня выразительный взгляд, должно быть, призывая меня встать на его сторону и попросить его остаться. Но я сделала вид, что не поняла его намека, и лишь поблагодарила его за поддержку и пообещала заехать к нему домой этим же вечером.

Когда дядюшка удалился, мы с Вязниковым расположились в гостиной. Я предложила чаю, но он гость покачал головой:

— Простите, Екатерина Николаевна, но, боюсь, нам будет не до этого.

Тон его не понравился мне, и я сразу напряглась.

— Вы хотите сказать, что родственники Аркадия Павловича правы, и наш с ним брак недействителен?

— Нет-нет, Екатерина Николаевна! — воскликнул Вязников. — Дело вовсе не в этом. Вы, разумеется, будете признаны законной его наследницей, равно как и его дочери. Уж об этом, не сомневайтесь, я позабочусь.

Меня удивили его слова, о том, что он об этом позаботится, и он поспешил пояснить:

— Дело в том, что я являюсь душеприказчиком Аркадия Павловича, и именно мне доверил он передачу его имущества наследникам.

Ситуация прояснилась, и я кивнула.

— Так вот дело в том, что вчера, после того как я вернулся домой после обеда у вас, ко мне пришел некий господин Учаев. Насколько я понимаю, это тот самый человек, который приходил вчера к самому Аркадию Павловичу и разговор с которым его немало расстроил.

— Да, вполне возможно, — согласилась я. — Я полагаю, что именно этот разговор и привел в итоге к столь печальным последствиям. Потому что оправиться от него его сиятельство так и не смог.

— Пересказал ли вам Аркадий Петрович суть этого разговора?

Я покачала головой:

— Он не сообщил мне никаких подробностей. Сказал только, что он почти банкрот и что ему очень жаль, что он невольно обманул меня относительно своего финансового состояния.

Вязников вздохнул:

— К сожалению, всё именно так. Мне очень жаль. Я сам узнал об этом только вчера, как раз от господина Учаева.

— Но как такое возможно, что Аркадий Павлович был столь плохо осведомлен о состоянии своих дел? Неужели же он совсем ими не интересовался?

— Увы, но это так. Впрочем, у вашего покойного супруга была на то уважительная причина. Последние несколько лет он вынужден был больше думать о своем здоровье, нежели об управлении хозяйством. Часто уезжал за границу. Он во всём полагался на управляющего, а тот, как теперь стало известно, немилосердно этим доверием злоупотреблял.

— А кто такой этот господин Учаев?

— Человек, у которого Аркадий Павлович брал большой заем перед поездкой за границу три года назад. Такое путешествие требовало немалых денег. Он рассчитывал расплатиться как раз за эти три года. И у него были для этого основания. Родовое имение давало ему пусть и небольшой, но доход, который он и велел управляющему тратить на ежегодное погашение долга. Тот же этого не делал, а клал эти деньги в карман. Да и в остальных делах был нечестен. А вскрылось это только сейчас, когда господин Учаев напомнил, что неплохо было бы долг вернуть.

Я уже и сама поняла, что граф Кирсанов был слишком доверчив. И мне было искренне жаль, что мошенничество управляющего стало не только причиной разорения его сиятельства, но и косвенно причиной его кончины.

— Нужно обратиться в полицию и потребовать ареста управляющего. Может быть, удастся вернуть какие-то деньги.

— Да-да, разумеется! — согласился Вязников. — Но дело в том, что этот пройдоха получил расчет еще месяц назад. Он сказал Аркадию Павловичу, что уезжает на Урал к больному папаше. Думаю, что соврал. Просто слишком понимал, что господин Учаев вот-вот придет требовать долг. И удастся ли теперь его найти, большой вопрос.

Но заботы об этом мы отложили на несколько дней. Сначала следовало достойно похоронить графа Кирсанова.

Вязников телеграфировал о кончине Аркадия Павловича в Онегу. Но прибыть оттуда на похороны его дочери всё равно бы не успели. Поэтому и на отпевании в церкви, и на кладбище, и на поминках присутствовали в основном друзья и знакомые его сиятельства. Впрочем, Стёпины тоже были, хоть всем своим видом и демонстрировали свое неодобрение поступку графа, который ранее по посчитал нужным сообщить им о своем браке. Но в этот день никаких скандалов устраивать они не стали.

А когда меня на следующий день пригласили к нотариусу, то ни сестры графа, ни ее мужа там не оказалось.

— Господа Степины не были определены в завещании в качестве наследников, — сообщил мне нотариус.

— А разве я была определена? — удивилась я.

Вряд ли граф успел после нашего с ним знакомства составить новое завещание.

— Да, были, Екатерина Николаевна! Его сиятельство приезжал ко мне для изъявления своей новой воли как раз накануне вашего венчания. Признаться, меня удивило, что он так спешил с этим, но с учетом последующих обстоятельств, я рад, что он сделал то, что было для него важно.

Глава 9. Долги графа

— Его сиятельство был обеспеченным человеком. Но в последние годы он уделял слишком мало внимания управлению собственными дела. И к сожалению, это привело к печальным последствиям. Поскольку вы упомянули его управляющего, я делаю вывод, что вам уже стало известно, что тот злоупотребил доверием вашего покойного супруга.

Я кивнула. Слушать еще раз про то же самое мне совсем не хотелось.

— Я хотела бы знать, к чему конкретно это злоупотребление привело.

— Да-да, конечно! — засуетился нотариус, извлекая из лежавшей перед ним стопки еще один документ. — Вот, можете изучить сами, Екатерина Николаевна! Это иск, предъявленный неким господином Учаевым не довольно впечатляющую сумму. И срок уплаты этого долга уже наступил.

— Остались ли у Аркадия Павловича какие-то деньги на счетах? — уточнила я.

Нотариус покачал головой:

— Никак нет. Остатки были сняты всё тем же управляющим незадолго до того, как он взял расчет. И ценные бумаги, которые находились в банке, тоже исчезли. Господин Вязников сообщил мне, что вы обратились в полицию, и это совершенно правильно. Если управляющего найдут, возможно, вам удастся вернуть украденные у его сиятельства деньги и облигации. Но до тех пор рассчитывать вы можете лишь на то, что осталось.

— И что же у нас осталось? — я уже с трудом могла сдержать волнение.

Оправданием графу Кирсанову служило его слабое здоровье. Но вряд ли только это было причиной такого поведения управляющего. Должно быть, его сиятельство сам по себе был слишком беспечным и доверчивым человеком.

— Имение в Архангельской губернии и дом здесь, в Москве, в котором вы сейчас и проживаете. И чтобы расплатиться с Учаевым и не доводить дело до суда, в ходе которого всё ваше имущество может быть арестовано, боюсь, вам придется что-то из этого продать.

— Может быть, не продать, а заложить? — пыталась ухватиться я за соломинку.

Но нотариус вздохнул:

— Я бы посоветовал вам всё-таки продажу. По залогу вы получите сильно меньше реальной стоимости. И вернуть залог в ближайшее время, простите, будет затруднительно.

Пожалуй, он был прав. Сейчас из меня вряд ли получится рачительная хозяйка. Я слишком плохо знаю то время, в которое попала, чтобы легко научиться зарабатывать деньги. А деньги, судя по всему, нам ой как понадобятся.

— Хорошо, — согласилась я, — значит, будем продавать. Но четверть часа назад вы сказали, что мне принадлежит лишь седьмая часть недвижимого наследства. Значит, решение о его продаже я принять не могу?

— А вот это, Екатерина Николаевна, очень деликатный вопрос, — вдруг замялся нотариус. — Дело в том, что ваш покойный супруг полагал, что вы согласитесь стать опекуном его дочерей и, соответственно, станете управлять их имуществом до совершеннолетия. Разумеется, на это должно быть решение суда, но за этим дело не станется в случае, если вы на это согласны. Но…

Да, Кирсанов, собственно, и женился на мне, прежде всего, для того чтобы я взяла на себя заботу о его детях. Так что слова нотариуса не удивили меня. А вот его тон…

— Вы сказали «но»?

— Да, Екатерина Николаевна, если позволите, я хотел бы дать вам совет, — он дождался моего кивка и продолжил: — откажитесь от наследства и от опеки над детьми. Вы имеете на это полное право. Поймите, мы можем еще не знать обо всех долгах графа, которые возникли из-за его доверчивости и злоупотреблений его управляющего. Возможно, к оплате будут предъявлены и другие счета. И тогда вам придется продать не только архангельское имение, но и московский дом. И вы останетесь ни с чем. Зачем вам такие проблемы? Вы молоды и красивы. Вы еще выйдете замуж. А падчерицы и обремененное долгами наследство будут тянуть вас на дно.

И на мгновение мне пришла в голову малодушная мысль, что он прав. И что я действительно не обязана думать об этих детях. Ведь они не мои. Я всего лишь мачеха. Пусть о них заботятся другие. У них есть тетя, которая им куда ближе, чем я. И эта тетя как раз явно жаждет стать их опекуном. Вот и пусть занимается племянницами.

Но когда я уже почти приняла такое решение, во мне заговорило то, что часто мешало мне и прежде. Моя совесть.

И я покачала головой.

— Я согласна стать опекуном.

Нотариус пожал плечами, давая понять, что он сделал всё, что мог.

— Ну, что же, тогда я подготовлю обращение в суд по поводу утверждения вашего опекунства. И переговорю с господином Вязниковым по вопросу продажи имения его сиятельства под Онегой. Уверен, что Алексей Петрович постарается продать его как можно выгоднее для вас.

— Подождите! — остановила я его. — Но я не хочу продавать имение под Онегой! Я хочу продать московский дом!

Нотариус посмотрел на меня как на сумасшедшую. И я вполне могла понять. Вряд ли настоящая Екатерина Данилевская приняла бы такое решение. Но оставаться в Москве было для меня куда страшнее, чем поехать на Север, где меня никто не знал.

— Вы уверены, ваше сиятельство? Я советовал бы вам хорошенько подумать. В каком состоянии находится усадьба у Белого моря, нам не известно. Быть может, вы не сможете ее содержать. Не пожалеет ли вы о том, что променяли Москву на провинцию? Скука там, поди, такая, что вам захочется вернуться после первой же проведенной там недели.

Глава 10. На Север!

Дядюшка долго выговаривал мне за то, что я приняла решение, не посоветовавшись с ним. Но какой смысл спрашивать совета, если выбирать тут было не из чего — я должна была уехать из Москвы.

Конечно, до отъезда нужно было еще многое сделать, то тут мне очень помог Алексей Петрович Вязников. Он занялся продажей дома и оплатой счетов кредиторов. Да, нашлись и другие, помимо Учаева, кредиторы. Но там размер долгов оказался значительно меньше.

Правда, в полицию один раз мне всё-таки пришлось сходить, дабы дать показания против мошенника-управляющего, которого объявили в розыск. Но я сильно сомневалась, что его смогут найти.

Дом был продан довольно быстро. Кое-что из мебели графа мы перевезли в дом дядюшки (очень уж ему понравился ореховый спальный гарнитур) — я решила, что покупатели дома всё равно будут обновлять интерьер, а так я хотя бы смогла отблагодарить Платона Константиновича за заботу.

Сама же я из этого дома почти ничего не взяла. Только лежавшие в сейфе документы (разбираться с ними было некогда, а изучить их было нужно) и украшения (их я намеревалась передать дочерям Кирсанова, как только они вырастут), опять же несколько картин (этак я смогу открыть свою картинную галерею). Всё было тщательно упаковано и вместе с теми вещами, что я забрала из дома Кати и ее матери, погружено на подводы.

Вообще-то я надеялась, что хотя бы до Архангельска я смогу добраться по железной дороге. Но оказалось, что не только до Архангельска, а даже до Ярославля путей еще нет. Были они в северном направлении проложены только до Сергиева Посада.

Я простилась с Платоном Константиновичем и его дочерями и села в почтовый экипаж, в котором мне предстояло провести всю дорогу до Белого моря.

И первые несколько часов пути даже понравились мне. Мы ехали по хорошей дороге, и проплывавший за окнами пейзаж был весьма интересным. Но чем дальше мы отъезжали от Москвы, тем хуже становилась дорога.

А после двух недель пути, я уже была настолько угнетена, что искренне жалела, что решилась на переезд в Онегу. Конечно, дядюшка был прав! Мне следовало остаться в Москве. Подумаешь, я встретила бы тех, кто знал настоящую Катю. Можно было бы сказать, что из-за смерти графа Кирсанова и тяжелых финансовых обстоятельств я настолько впала в тоску, что это сказалось на моих умственных способностях.

Но, как говорится, хорошая мысля приходит опосля. Дело уже было сделано, и изменить ничего было нельзя.

Да и теперь уже Архангельск был ближе, чем Москва, так что я всё-таки надеялась до него добраться. Всё тело ныло, занемев от сидения на неудобной лавке. А голова болела так, что я едва понимала, что мне говорил ямщик. Ухабов и выбоин на дороге было столько, что если бы в моем багаже была стеклянная или фарфоровая посуда, то к концу пути среди нее не осталось бы ни единого целого предмета.

И хорошо еще, что дни по большей части были теплыми и солнечными, потому что в дожди эта дорога, должно быть, становилась совсем непролазной.

В экипаже я проводила и дни, и ночи. За всё время пути мы остановились на ночлег лишь в Ярославле и Вологде. А всё остальное время менялись лишь лошади да ямщики.

Дорога настолько вымотала меня, что как только мы оказались вблизи могучей и красивой Северной Двины, и я увидела на ней пароход, я решила сменить транспорт.

Пароход тоже назывался «Двина», и на нем даже нашлась свободная каюта. Все мои вещи из почтовой кареты и грузовой телеги были перенесены сначала на палубу, а потом в трюм. И капитан пожелал лично засвидетельствовать свое почтение графине Кирсановой.

Это был уже совсем другой уровень комфорта, и теперь я наслаждалась каждым часом пути. На верхней палубе собралась весьма приятная компания из семейств чиновников и купцов, а пароходный повар отменно готовил. Так что я с удовольствием провела несколько дней на борту речного корабля.

Узнав, что я впервые на Севере, другие пассажиры охотно рассказывали мне о столице губернии и о тех местах, которые мы проезжали.

Ближе всего я сошлась с купчихой Дарьей Кондратьевной Спиридоновой, которая тоже путешествовала одна. Она ездила навестить мать, проживавшую в Великом Устюге, а заодно везла оттуда на продажу серебряную чернь.

Я попросила ее посоветовать мне лучшую в городе гостиницу.

У меня были деньги, и я хотела побаловать себя хоть каким-то комфортом. В Архангельске я собиралась задержаться на пару дней, чтобы посмотреть город, разобраться с ценами на продукты и промтовары и немного отдохнуть.

— Так нет у нас гостиниц, Екатерина Николаевна! — огорошил меня Спиридонова.

— Как это нет? — не поняла я. — Да разве это не столица губернии?

— Самая что ни на есть столица! — подтвердила она. — А токмо гостиниц нет. Постоялый двор есть, но не слишком потребный, даме вроде вас там точно не место. Да и зачем вам в гостиницу? Остановитесь у меня! Я рада буду! Дети у меня уже взрослые. Сын в столице торгует, дочь замужем. Я одна живу, места много.

Возможно, насчет гостиниц она и лукавила. Не верилось мне, что не было их в таком крупном городе вовсе. Но даже если и так, я охотно согласилась воспользоваться ее предложением.

Так что когда Архангельск показался на горизонте, я испытала почти нетерпение, желая поскорее сойти на берег и пройтись по его деревянным мостовым, о которых была так много наслышана.

Глава 11. Архангельск

Дом Дарьи Кондратьевны располагался не на главной магистрали города Троицком проспекте, где селились дворяне и находились соборы и административные здания. И не на окраине. А прямо между ними — на Псковском проспекте, который, по словам хозяйки, прежде назывался и Средним, и Мещанским.

Пока мы ехали в экипаже, я разглядела тут и торговые лавки, и кабаки, и жилые дома с красивыми двориками. Все здания были деревянными, по большей части двухэтажными.

Таким же был и дом самой Спиридоновой. Первый этаж его использовался для всяких купеческих дел — была тут небольшая лавка по продаже той самой великоустюгской черни, которую везла Дарья Кондратьевна со своей родины, и кабинет с конторскими книгами, в котором, когда мы прибыли, сидел приказчик.

А вот второй этаж был словно песней, выведенной деревянными кружевами. Резные наличники, маленький фигурный балкончик, высокие окна с геранями на подоконниках.

Крыша была высокая, крутая, покрытая добротным железом. И крыльцо тоже высокое, с навесом, опирающимся на резные столбики. Несмотря на довольно теплый день, из печной трубы шел в небо тоненький дымок.

А в самом доме пахло пирогами, воском от натертых к приезду хозяйки полов и ладаном из киота в красном углу.

Сначала выбежавшая нас встречать горничная отвела меня в выделенную для меня комнату — чистую, уютную, светлую. Здесь была высокая кровать с толстой периной и множеством стоящих друг на друге подушечек разных размеров, небольшое зеркало и стол у окна.

Девушка принесла воды, и я смогла умыться с дороги. А потом я сменила дорожное платье на более легкое и удобное, и горничная довела меня до гостиной, где меня уже ждала хозяйка.

Я была уже привычна к красивым интерьерам после дворянских особняков в Москве, но Спиридонова явно ждала от меня похвалы своему дому, и поэтому я с удовольствием огляделась и выразила подобающий случаю восторг.

Да тут и в самом деле было мило. Печка-голландка, облицованная синими, под гжель, изразцами. Хрустальная люстра, подвески которой ловили каждый лучик света и дробили его на тысячи радужных зайчиков, которые прыгали по обитым тканью стенам. А на стенах были и картины, и ковры. Мебель массивная, основательная, как и сама хозяйка. Диван с высокой спинкой. Овальный стол на толстых пузатых ножках.

В красном углу — лампада, теплящаяся перед ликами Спасителя, Богородицы и особо чтимого поморами среди святых Николая Угодника.

Это была не комната для отдыха, а зал для демонстрации благосостояния, набожности и твердых семейных устоев.

Дарья Константиновна накормила меня вкуснейшей ухой из семги и шанежками, поджаренными на масле и облитыми сверху сметаной, а потом полюбопытствовала, что я намерена сделать до отъезда в Онегу. И вполне одобрила мое желание выяснить цены на местном рынке.

У нее самой уже были назначены на этот день какие-то встречи, так что я отправилась гулять по городу одна.

И тут было на что посмотреть. Чего стоила одна только центральная улица — тот самый Троицкий проспект, который тянулся аж на четыре версты, с величественным Троицким кафедральным собором.

Удивительным было для меня увидеть бронзовый памятник Ломоносову, где ученый был изображен в римской тоге и с лирой в руке.

Побывала я и на Базарной площади, которая раскинулась на самом берегу Северной Двины.

В верхней части рынка в двух деревянных зданиях торговали дорогими мясными продуктами, полукругом в почтительном отдалении от них шел целый ряд лавчонок и навесов, где торговали мясом подешевле (говядина по десять копеек за фунт).

В средней части рынка, в самом центре базара, куда вела Поморская улица, расположились длинной цепью торговки-архангелогородки и крестьянки, приехавшие из пригородов. Тут были овощи, молоко, хлеб. Дальше шел молочный ряд.

А в нижней части базара торговали рыбой, и запах здесь стоял такой, что мне стало трудно дышать. Рыба была разная — свежая и соленая — треска, палтус, зубатка, сельдь, семга. Продавали и живую рыбу – налимов, щук, окуней, ершей.

Какая-то женщина громко заохала:

— Треску-то они на побережье по рублю за пуд покупают, а тут по пять копеек фунт продают.

И я, сама пока еще не зная, зачем, постаралась это запомнить.

В дом Спиридоновой я вернулась уставшей, но полной новых впечатлений. Хозяйка тут же пригласила меня к столу. На ужин была подана рыба в молоке и пироги с ягодами. Всё было таким свежим и вкусным, что я не только съела всё, что мне положили, но и попросила добавки.

— Ты меня, Катенька, не забывай! — сказала Дарья Кондратьевна. — И когда снова в Архангельске будешь, непременно у меня останавливайся. Я нынче всё одна да одна, а так хоть наговорюсь с тобой вдоволь.

Она ничего не смогла рассказать мне про Онегу, поскольку там никогда не бывала, но зато дала мне много советов относительно взаимоотношений с управляющим поместьем, суть которых сводилась к простой истине «доверяй, но проверяй». Впрочем, после истории с московским управляющим Кирсанова это я поняла и сама.

На следующий день она провела меня по местным магазинам, и я купила падчерицам небольшие подарки. Я не знала их вкусов, но надеялась, что то, что будет преподнесено от чистого сердца, им понравится. Ох, как же я ошибалась!

Глава 12. Онега

Первую часть пути до имения Кирсановых проделала я не на почтовой карете, а на почтовом карбасе (парусно-гребной лодке), потому что Архангельск находился на правом берегу реки, а тракт, что вел в Онегу, шел по левому берегу.

Я стояла на палубе и смотрела на удалявшийся от меня губернский город — на золотые купола белоснежных церквей, на зелень садов, на жилые кварталы, где деревянные домики соседствовали с монументальными каменными особняками. Но вот Архангельск скрылся из вида, и мы поплыли вдоль поросших кустами берегов.

Подул холодный ветер, и я поплотнее закуталась в шаль, которую мне почти насильно сунула в саквояж Спиридонова. И вот, пригодилась.

— Впервые в Онегу едете? — спросил меня пожилой степенный мужчина в добротном сюртуке.

Я кивнула.

— Места там красивые, — сказал он. — А вот климат суров.

Это я понимала и сама. Нет, ну надо же! Когда-то я мечтала жить на берегу моря. И мечта, кажется, имеет вероятность осуществиться. Правда, море будет Белым. Зато берег южным.

— А вы знаете, что про тот край говорят? — продолжал развлекать меня попутчик. — Что во всей Онеге нет телеги.

— Что? — не поняла я.

— Что телег там не держат ввиду непроходимых дорог, — пояснил он. — И зимой, и летом на санях ездят.

Я вздохнула. Теперь я уже почти жалела, что продала московский дом и решилась на это путешествие.

Ну, ничего. В крайнем случае, поместье можно продать. Забрать девочек и уехать куда-нибудь поюжнее.

Карбас довез нас до почтовой станции, где я со всем своим багажом пересела в почтовую карету.

— Каменья, что ль, везете, барышня? — спросил меня грузивший мои сундуки и коробки мужик.

— Книги! — улыбнулась я.

Он пренебрежительно хмыкнул — для него, похоже, всё было одно, что книги, что камни.

По сравнению с этой дорогой, та, по которой я ехала из Москвы, могла считаться магистралью. Местность тут была болотистая, и через особо топкие места нам приходилось проезжать по гати — довольно хлипкому настилу из бревен. После нескольких часов пути у меня было одно желание — выйти из экипажа и идти пешком.

Сначала я еще смотрела в окно. Но по обеим сторонам дороги был слишком однообразный пейзаж. Болота с редкими тощими деревцами, низкий кустарник. И на десятки верст ни деревушки, ни отдельно стоящего домика.

Я заснула, и море увидела лишь тогда, когда дорога пошла вдоль самого его берега.

Сначала я услышала крик чаек. Проснулась, протерла глаза. Я даже сначала не поняла, что это море — оно было спокойное, гладкое, с редкими парусами лодок на фоне серого неба.

Тут уже стало повеселей. На дороге стали попадаться поморские то ли села, то ли деревни — Солза, Нёнокса, Сюзьма. Были тут и церкви, и богатые двухэтажные избы из толстых, потемневших от времени и непогоды бревен, и даже солеварни.

— Нёнокса-то славится своей солью, — рассказывал мне словоохотливый ямщик. — А в Сюзьму городские господа купаться ездят.

Потом проехали мы мимо Пертоминского монастыря и еще каких-то деревушек, названия которых не отложились у меня в памяти.

Большую часть дороги я проспала, и когда приблизились мы к самой Онеге, ямщику пришлось меня разбудить.

Я не знала, как выглядела Онега в двадцать первом веке, но в девятнадцатом на уездный город она была похожа мало. И когда увидела я ее узкие улочки и деревянные домишки, на меня нахлынула тоска. И ведь не сбежишь — при одной мысли об обратном пути до Москвы уже бросало в дрожь.

Ямщик мой не знал, где находилось имение графа Кирсанова, да и к самому моему титулу отнесся весьма скептически.

— На безрыбье, хозяйка, и рак рыба, на безлюдье и Фома дворянин.

Звучало это обидно, но было похоже на правду. И мои ожидания того, что искомая усадьба окажется красивой и уютной, кажется, были сильно преувеличены.

Впрочем, в самом городе было несколько церквей, и одна из них даже каменная. Каменным было и здание казначейства, до которого мы добрались не без труда.

— А много ли тут горожан? — спросила я у возницы.

— Да почитай две с половиной тыщи, — не без гордости ответил он.

— А за счет чего же они кормятся? Пахотных земель здесь, кажется, немного.

— Морюшко кормит. Лесные заводы есть опять же.

Дорогу к имению мы решили спросить у первого же встречного горожанина. Но на наш вопрос он ответил не сразу. Сначала долго расспрашивал о том, откуда мы приехали да по какой надобности. Да долго ли в дороге находились. Да не привезли ли какого товару. И только потом указал рукой в нужную сторону.

Я была голодна, но на всем протяжении единственной в городе широкой улицы — Соборного проспекта — не попалось нам никакого подходящего заведения. Так что я решила, что пообедаю уже дома. Да, каким бы он ни оказался, но это был мой дом, ибо в Москве у меня уже ничего не осталось, а вздумай я туда вернуться, дядюшка вряд ли принял бы меня с распростертыми объятиями.

Еще полтора часа пути, и экипаж остановился подле покосившихся ворот. Дорога тут, собственно говоря, и заканчивалась. Значит, поместье Кирсанова было тупиком.

Глава 13. Новый дом

Мы проехали по некоему подобию дороги еще пару сотен метров. Наконец, лес расступился, и перед нами предстала сама усадьба. И когда я увидела ее, то не знала, плакать мне или смеяться.

Это был тот самый дом с колоннами, которых не водилось даже в уездном городе Онеге. Огромный, двухэтажный, с большим балконом на втором этаже и высокими окнами и покрытой железом крышей.

Хотелось бы мне сказать, что он смотрел на всё, что его окружало, с величавой снисходительностью. Но нет. Потому что никакого величия в нём сейчас не было. И чем ближе к нему мы подъезжали, тем более удручающая картина нам открывалась.

Часть листов железа с крыши была сорвана то ли ветром, то ли руками не слишком добросовестных людей. Штукатурка на фасаде потрескалась и местами облетела. Часть стекол в окнах отсутствовала, и некоторые окна и вовсе были заколочены досками. А некогда наверняка бывший белым цвет колонн превратился в темно-серый.

И лужайка перед домом заросла сорной травой и ивовыми кустами.

Экипаж остановился перед парадным входом, и возница торопливо, словно боясь, что я передумаю и велю ему везти себя обратно, принялся выгружать на крыльцо мои сундуки и коробки.

А когда он снова вознамерился сесть на козлы, я крикнула:

— Подождите, любезный!

Сначала следовало убедиться, что мы приехали именно туда, куда было нужно. Потому что я в этом отнюдь не была уверена.

Я поднялась по ступеням, открыла входную дверь, которая тоже поприветствовала меня тихим скрипом. Половицы в холле тоже немилосердно скрипели. И мне уже казалось, что это скрипел сам дом при каждом моем движении. Он словно жаловался мне на то, как с ним обращались все эти годы.

И я даже коснулась рукой его стены и погладила ее — до того жалко мне его стало.

— Кто тут? — услышала я хрипловатый женский голос.

А через несколько секунд увидела и его обладательницу — пожилую женщину со смуглым, изборожденным морщинами лицом. На ней было темное платье и светлый фартук. Фартук, наверно, как и колонны на фасаде дома, был когда-то белым. Но теперь о первоначальном его цвете можно было лишь догадываться.

Натруженные руки ее были испачканы мукой, и она торопливо вытерла их о тот самый фартук.

— Это дом графа Кирсанова? — спросила я.

Она долго смотрела на меня, а потом всё-таки кивнула. Но кивок вышел каким-то неуверенным, словно она сама сомневалась в своем ответе.

Она окинула взглядом мою черную шляпку и такое же черное дорожное платье, изрядно запылившееся и помявшееся за время пути и вдруг охнула:

— Никак, госпожа графиня прибыли?

Мне всё еще было непривычно, когда ко мне обращались именно так. Но она ждала моей реакции, и я подтвердила:

— Да, я Екатерина Николаевна Кирсанова.

К новой фамилии тоже требовалось привыкнуть.

— Добро пожаловать домой, ваше сиятельство! — женщина поклонилась. — Обождите, пожалуйста, я сейчас Глашку кликну!

Она отвернулась от меня и заорала:

— Глашка! Глашка!

Пока мы ждали какую-то Глашку, я вернулась на крыльцо и отпустила возницу, дав ему за усердие монетку. Монета была небольшого достоинства, но он всё равно долго кланялся и благодарил, я даже почувствовала себя неловко.

Когда я вернулась в дом, Глашка была уже в наличии. Ею оказалась девчонка лет двенадцати-тринадцати — темноволосая, с румяными щеками и босыми ногами.

— Проводи ее сиятельство в комнату да принеси воды для умывания! — велела женщина в фартуке.

Девчонка испуганно шмыгнула носом. Интересно, в роли кого она была в этом доме? Для горничной она была слишком мала. Девчонка на побегушках? Посудомойка?

Я хотела сказать, чтобы она не трогала мой саквояж — он явно был для нее слишком тяжел — но не успела этого сделать, как она уже подхватила его так легко, как будто он совсем ничего не весил.

Комната, в которую она проводила, находилась на втором этаже и была просторной и светлой. Но на этом, собственно, ее достоинства и заканчивались. Потому что мебели тут было мало, и она совсем не походила на то, что должно стоять в будуаре настоящей графини.

Девочка поставила мой саквояж на табурет у окна, а само окно распахнула, впуская в комнату свежий воздух и звуки птичьих трелей. Потом она исчезла, а когда появилась снова, в ее руках был уже большой белый кувшин с водой и расшитое полотенце.

Я вымыла лицо и руки. С удовольствием переодела бы платье, но вся одежда была в сундуке, что по-прежнему стоял на крыльце. А сказать об этом девочке я не решилась — с нее бы сталось самой взяться тащить этот сундук сюда, ибо никаких слуг мужского пола на горизонте пока не наблюдалось.

Поэтому переодеваться я не стала, решив сначала познакомиться с падчерицами. Да и узнать имя той женщины, что встретила меня, тоже бы не помешало.

Когда я вернулась на первый этаж, всё та же женщина уже накрывала на стол в большой комнате, очевидно служившей столовой.

— Я подумала, вы кушать с дороги хотите!

Это действительно было весьма кстати, и когда мой нос унюхал аппетитные запахи запеченной рыбы и отварной картошки с укропом, то желудок довольно заурчал. Но на столе стояли приборы лишь для меня одной.

Глава 14. Усадьба Кирсановых

Вот только как можно было разговаривать, если я села за стол обедать, а всё еще безымянная для меня служанка застыла на некотором расстоянии от стола.

Пригласить ее разделить со мной трапезу я не могла. Нет, вернее, я-то как раз могла. Но понимала, что она сама ни за что на это не согласится. Да еще и сочтет меня сумасшедшей.

Но и задавать ей вопросы, когда я сижу и ем, а она стоит и, возможно, голодна, я тоже считаю неприличным. Поэтому хоть меня и мучает любопытство, я решаю отложить разговор на послеобеденное время. А вот выяснить имя женщины нужно прямо сейчас.

Но поскольку она явно ждала от меня какого-то комментария по обеду, то сначала я подцепила вилкой кусочек рыбы из глиняной посудины и отправила его в рот.

Это было очень вкусно! Рыба была свежайшей.

— Это же треска, правда? — спросила я. — Простите, не знаю вашего имени-отчества.

— Ох, барыня, простите меня-дуреху! Глафира я, ваше сиятельство!

Отчества своего она мне не сказала. Вероятно, это означало, что она привыкла к тому, что хозяева называют ее просто по имени. Но она была раза в три старше меня, и подобное обращение вызывало бы у меня каждый раз чувство неловкости. Поэтому я решила проявить настойчивость.

— А по батюшке?

— Авдеевна, ваше сиятельство. Кухарка я тут. А рыба эта и впрямь трещочка! Только давеча выловленная.

— Очень вкусная, — похвалила я, и лицо женщины зарделось от радости. — Но вы, должно быть, и сами голодны? Если так, то можете не беспокоиться, здесь я справлюсь сама.

Она поклонилась и ушла. Но вернулась уже через несколько минут с подносом, на котором стояли чашка с чаем и блюдо с пирогами.

— Ежели хотите, ваше сиятельство, так я и цельный самовар могу принести.

— Нет-нет, спасибо, чашки вполне достаточно.

Чай тоже был удивительно вкусным. А у пирогов было такое тесто, что просто таяло во рту.

— Садитесь, Глафира Авдеевна! — сказала я, указав рукой на стоявший по другую сторону стола стул.

Ну, не могла я разговаривать с пожилой женщиной, когда та стояла. Да, правила были не таковы, но мы же были тут одни, и можно было пренебречь этикетом.

Но кухарка испуганно замотала головой.

— Мне нужно задать вам несколько вопросов. А пока вы стоите, мне приходится задирать голову, что очень неудобно.

Этот довод ее убедил, но опустилась она на самый крайчик стула и явно чувствовала себя не в своей тарелке.

Поэтому, чтобы она немного успокоилась и расслабилась, я решила начать с нейтральной темы.

— А треску ловят прямо здесь, в Онеге?

— Именно так, ваше сиятельство, — подтвердила она.

— А какая же тут еще рыба есть? — мне хотелось, чтобы она разговорилась.

— Стерлядь есть, навага, камбала, — принялась перечислять она, — селедка опять же, кумжа. Вы скажите, чего вам больше по нраву, я то и подавать стану. Мясо тут дорого, а рыбу-то в любое время дешевую купить можно.

Она сама свернула на ту тему, которая меня особенно интересовала. И я сразу этим воспользовалась.

— А есть ли здесь в умении управляющий?

— Как не быть, ваше сиятельство? Климент Прокопьевич вот как раз барышень в город повез. Как вернутся, так он всё вам расскажет и покажет.

Да, с управляющим я тоже очень хотела побеседовать. Но сначала было полезно узнать и что-то со стороны. Потому что пример московского управляющего Кирсанова был очень поучительным. Доверяй, но проверяй, как говорится.

Я скользнула взглядом по стенам столовой, приметила и тут следы не слишком большого достатка — выцветшую ткань на стенах, потертую мебель.

Кухарка всё поняла без слов. И вздохнула:

— Не судите строго, барыня, стараемся как можем.

— Когда мы ехали сегодня по Онеге, я не увидела там ни одного здания, которое было бы таким же, как это. Ну, разве что здание Казначейства. Кому пришло в голову строить особняк с колоннами в такой глуши?

Это было не просто неразумно. Это было глупо! Наверно, во всём уезде не найдется столько дворян, сколько можно рассадить за этим овальным столом. К чему такая роскошь в далекой провинции?

— Дом этот построен был дядей Аркадия Павловича, Георгием Андреевичем Кирсановым, младшим братом его отца. Поскольку был он младшим сыном в семье, никакого титула у него не было. Зато деньги к его рукам прямо липли. И небольшой капитал, который получил он после смерти отца, он преумножил во много раз. А здесь, в Онеге, он построил лесной завод, который приносил ему хорошую прибыль. А только сердечко-то, видно, всё одно по столицам скучало. Вот и решил он выстроить тут дом, который был бы не хуже, чем у его брата графа Кирсанова. Чтобы, значит, и с колоннами, и с балконом. И чтобы вид прямо на реку был. И ведь построил! А мебель да картины не токмо из Петербурга, а и из-за границы привозил! И пока он жив был, тут, говорят, можно было хоть самого царя-батюшку принимать.

— Что же случилось потом? — спросила я.

— Так помер Георгий Андреевич. А поскольку детей у него не было, всё отошло его племяннику Аркадию Павловичу. Да только тот приезжал сюда редко. Пай свой в заводе он быстро продал, да еще и продешевил. А когда здоровье у него ослабело, так и вовсе не до этого имения ему стало. В Европы, говорят, всё ездил.

Глава 15. Тёща графа Кирсанова

— А что же теще Аркадия Павловича тут больше нравится, чем в Архангельске?

Мне кажется это странным. Архангельск, хоть и провинциальный, но всё-таки губернский город, и там какая-никакая, но цивилизация. А здесь что? Море, лес, комары.

— Стало быть, нравится, — отчего-то вздохнула кухарка. — Но, быть может, теперь, когда вы приехали, она домой вернется.

Мне показалось, она произнесла это с надеждой. Наверно, теща графа Кирсанова строила тут всех немногочисленных слуг. Ну, ничего, разберемся.

Я понимала, что от того, как я поставлю себя здесь с первого дня, будет зависеть и отношение ко мне окружающих. И если я дам слабину, то со мной никто не станет считаться.

За окном кто-то громко крикнул: «Тпру!».

— Вот и барышни приехали! — проворно метнулась к окну Графира Авдеевна. — Я сейчас самовар принесу, ваше сиятельство! С дороги-то им самое то будет чайку попить. За столом-то и познакомитесь!

Я решила последовать ее совету и осталась в столовой. Встречать их на лестнице было бы не слишком правильно. Может быть, перед знакомством со мной они захотят переодеться.

Кухарка сказала, что сообщит им о моем прибытии и о том, что я ожидаю их в столовой, и я рассчитывала, что они появятся в этой комнате не позднее, чем через четверть часа. Но время шло, а я по-прежнему сидела тут одна.

Через полчаса Глафира Авдеевна принесла кипящий самовар. Мне показалось, что она тоже удивилась тому, что тут никто еще не появился. И если девочкам это было простительно, то теща его сиятельства должна была понимать, что, нравится ей это или нет, но именно я сейчас была хозяйкой дома. И пусть самой мне принадлежала всего одна седьмая часть дома, я была опекуном дочерей Кирсанова, а значит, имела право распоряжаться и их имуществом тоже.

— Придет ли на чай господин управляющий? — спросила я.

Вообще-то именно он должен был бы первым засвидетельствовать мне свое почтение. Потому что нелюбовь ко мне со стороны дамы и девочек была вполне объяснима. А вот управляющий, если он хотел сохранить свое место, выказывать мне свое пренебрежение права не имел.

— Климент Прокопьевич сказал, что должен привести себя в порядок. В дороге у телеги отвалилось колесо, и он помогал кучеру его прилаживать.

Ну, что же, колесо так колесо. Вряд ли он это придумал.

В коридоре под чьими-то шагами заскрипели половицы, и я напряглась.

— Я пирогов еще сейчас принесу, барыня! — поспешила удалиться кухарка.

Она выскользнула из комнаты, а вместо нее вошла седая дама лет шестидесяти или семидесяти. В этом времени старели рано, и определить возраст было трудно.

У нее были седые волосы, морщинистое лицо с надменным выражением. Я обратила внимание и на ее гордо поднятую голову и идеальную, несмотря на возраст, осанку. Наверно, даже если бы на ней было надето крестьянское платье, каждый встречный легко определили бы в ней дворянку.

Она посмотрела на меня так, как королева могла бы посмотреть на одну из своих подданных. У меня такого умения подать себя, увы, не было.

— Здравствуйте! — я чуть поклонилась, решив проявить уважение к ее почтенному возрасту. — Я Екатерина Николаевна Кирсанова!

Я улыбалась. А вот она нет. Напротив, после моих слов она еще больше поджала и без того узкие губы, и они совсем вытянулись в струнку.

И ответила она мне только после того, как опустилась на стул.

— Кирсанова, значит? И вы считаете, Екатерина Николаевна, что имеете право на эту фамилию?

Я могла ожидать неприязни с ее стороны, но никак не думала, что она осмелится выказывать ее столь откровенно.

— Разумеется, — теперь улыбка сбежала и с моего лица. — Мы с его сиятельством сочетались законным браком, и, как бы вам это ни было неприятно, я графиня Кирсанова. А вот кто вы такая, я не знаю.

Мне не хотелось с ней ссориться, но если я сейчас ей уступлю, то мое положение в этом доме будет унизительным. А я приехала сюда не для того, чтобы позволить кому-то собой помыкать.

— Юлия Францевна Алябьева! — сухо представилась она. — Мать покойной жены Аркадия Павловича.

— Рада с вами познакомиться! — вежливо откликнулась я. Но мы обе прекрасно знали, что это было неправдой. — Насколько я понимаю, вы заботились о дочерях его сиятельства, покуда он был за границей. И я благодарю вас за это. Но поскольку сейчас я здесь, и именно я являюсь опекуном девочек, то вам уже нет необходимости здесь оставаться. Кажется, вы из Архангельска?

Ее лицо вытянулось, а глаза потемнели.

— Вы что же, прогоняете меня?

Даже эту фразу она произнесла с оттенком пренебрежения ко мне. Словно хотела сказать, что и не ожидала от меня ничего другого.

— Ну, что вы? — усмехнулась я. — Просто я полагаю, что Онега уже наскучила вам, и вы будете рады вернуться домой.

Глава 16. Барышни

Они были похожи друг на друга, но вместе с тем в них угадывался совершенно разный характер.

Старшая, Татьяна, была высокой изящной барышней с бледной кожей и точеными чертами лица. А младшая, Варвара, была из тех, о ком обычно говорят «кровь с молоком» — румяная, с пухлыми щечками, она легко могла сойти за девочку из крестьянской семьи. Она явно была более открытая и приветливая, чем сестра.

Но сейчас обе они смотрели на меня враждебно.

— Добрый день! — поприветствовала я их, поскольку сами они, застыв у порога, молчали. — Я Екатерина Николаевна.

Я предпочла не называться Кирсановой, дабы не злить их еще больше. Они и так прекрасно знали, кто я такая.

Я ожидала, что они подойдут ко мне и сами представятся. Но этого не случилось. И их бабушка тоже не посчитала нужным вмешаться в ситуацию, продолжая сидеть за столом.

— А вы, я знаю, Танюша и Варенька! — улыбнулась я, сделав шаг в их сторону.

Но ответной улыбки тоже не дождалась.

— Татьяна Аркадьевна! — холодно поправила меня старшая. — Я уже достаточно взрослая, чтобы вы обращались ко мне тоже по имени-отчеству.

Младшая того же для себя не потребовала, но зато заявила другое:

— И мы не будем вас любить!

Я заметила, что по губам Юлии Францевны пробежала усмешка.

Ну, что же, просто отлично! Мало мне перемещения на полтора столетия назад, графского банкротства, глуши с комарами, так еще и эти аристократки вздумали характер показывать!

Нет, я, конечно, и сама не ожидала от них большой любви, но надеялась хотя бы на банальный нейтралитет. Худой мир, как известно, лучше доброй ссоры. Но выбирать не приходилось.

— Бабушка, а разве мы не можем уехать вместе с вами в Архангельск к дяде Георгию? — спросила Татьяна.

О, это было бы превосходным вариантом! Я бы согласилась большую часть доходов от поместья отправлять туда, лишь бы Алябьева взяла на себя воспитание внучек. Ибо я была к этом совсем не готова.

Но мне показалось, что это предложение стало неожиданностью и для нее самой. Потому что лицо ее вдруг помрачнело.

— Зачем же нам уезжать, Танюша? — возразила она. — Это ваш дом, и тут вам и надлежит находиться.

Слово «ваш» она выделила голосом особо. Словно подчеркнула, что я к этому дому отношения не имела.

— Ну, что же мы стоим? — спохватилась я. — Давайте пить чай!

Девочки явно растерялись, не зная, как поступить. С одной стороны, приглашение шло от меня, а принимать что-либо от меня они, кажется, были не намерены. С другой стороны, за столом уже сидела их бабушка.

И всё решило, похоже, чувство голода, которые они испытывали после поездки в город. Им хотелось есть, а пироги выглядели так аппетитно и были так ароматны, что устоять было невозможно.

И мы все сели за стол. Но чаепитие прошло в холодной недружественной обстановке. Я попыталась завязать беседу и спросила, что они делали сегодня в Онеге. Но откликнулась только Татьяна. Да и та ответила так, что у меня пропало желание задавать вопросы.

— О, ничего особенного, сударыня!

Я пожала плечами и тоже замолчала. Но с этим нужно будет что-то делать. Такие трапезы совсем не способствуют хорошему пищеварению.

Вряд ли девочки были злы по своей природе. Скорее, это было влияние их бабушки. А может быть, их впечатлили страшные рассказы о злых мачехах, которые они от кого-то услыхали или прочитали в книжках. Но в любом случае следует попытаться с ними подружиться.

Вот только если они не захотят пойти мне навстречу, то и я более не буду ничего предпринимать. Я несла ответственность за то, чтобы они были сыты и одеты, а их имущество находилось в сохранности. Любить друг друга мы были не обязаны.

Я первой вышла из-за стола и решила пройтись по дому. Он и в самом деле был похож на те дворянские особняки, которые в двадцать первом веке были задействованы под музеи. Просторные комнаты с высокими потолками, широкие коридоры и лестницы, лепнина на потолках и хрустальные люстры с множеством помутневших от пыли подвесок.

Остатки былой роскоши теперь смотрелись тут почти нелепо. В доме явно не хватало ни рабочих рук, ни денег на то, чтобы содержать всё это хотя бы в относительном порядке. И поскольку никаких новых денежных поступлений мы не ожидали, нужно было бы составить такой бюджет для нашего хозяйства, который бы хоть как-то уравновесил наши доходы и расходы. А для этого я должна была поговорить с управляющим.

Я спустилась на первый этаж, вышла на крыльцо. Вещей моих на нём уже не было. Я надеялась, что их отнесли в мою комнату не Глафира-старшая или Глафира-младшая, а кучер, который привез Алябьеву с девочками.

Решила обойти дом снаружи, чтобы посмотреть на состояние крыши и стен со стороны заднего двора. Но не успела сделать и нескольких шагов, как увидела гревшуюся на большом камне змею.

Был ли это безобидный уж или ядовитая гадюка, я со страху не определила, но решила на всякий случай вооружиться и подняла валявшуюся возле тропинки палку.

— Не трогайте ее, барыня! — услышала я голос кухарки. И говорила она, кажется, не про палку, а про змею. — Дворовой хозяин часто в змею обращается. Нельзя их ни убивать, ни гнать. Вот ежели их на лугу встретите или в лесу, так с теми что хотите делайте, а во дворе нельзя. С хозяином шутки плохи.

Глава 17. Управляющий

Со стороны заднего двора дом выглядел еще хуже, чем с парадной. Тут, похоже, его даже не пытались поддерживать в приличном состоянии. И я обратила внимание, что часть комнат в доме явно были нежилыми, потому что даже окна в них были без стекол. И это на Севере, где бывают сильные морозы!

Когда я вернулась в дом, в гостиной меня уже ожидал управляющий — Климент Прокопьевич Шестаков. Он стоял у окна, опираясь на широкий подоконник. Это был человек зрелого возраста. У него были седые волосы и некое подобие седой же бороды, которая скорее походила на небрежную небритость. Худое лицо было изборождено глубокими морщинами, а взгляд был прямым и внимательным.

Одет он был строго: темный сюртук, жилет теплого коричневого оттенка, светлая рубашка с высоким воротом и шейный платок. Одежда добротная, но не богатая. Должно быть, он был свидетелем и былого величия, и нынешнего упадка поместья.

Он поклонился мне и назвал себя. Я предложила ему присесть, и мы опустились в видавшие вида кресла.

Теперь я заметила во взгляде Шестакова настороженность. Он явно не ждал ничего хорошего от разговора со мной, прекрасно понимая, что я не могла прийти в восторг от состояния дел во вверенном ему хозяйстве.

— Должно быть, ваше сиятельство, вы желаете получить мой отчет?

— Да, Климент Прокопьевич, я буду признательна вам, если вы сообщите мне о доходах и расходах имения хотя бы за несколько лет. Мне хотелось бы представлять, на что мы с барышнями можем рассчитывать.

Он скупо улыбнулся:

— Мне кажется, этот отчет вас сильно разочарует, госпожа! Потому как у имения почти нет доходов.

— Нет доходов? — изумилась я. — Но на что же вы живете?

— До недавнего времени мы продавали лес на завод. Да только леса осталось так мало, что продавать более уже нечего. А на месте срубленных деревьев молодые-то еще когда только вырастут!

Проблема была стандартной. Пока лес был, о его сохранении и восстановлении не заботились. И никто не задумывался о том, что станут делать, когда этот ресурс будет исчерпан.

Я обвела взглядом обстановку в комнате, остановившись на подоконнике, краска с которого уже слезла.

— Что же вы, Климент Прокопьевич, не позаботились о ремонте особняка тогда, когда на это еще были средства?

Он развел руками:

— Так ведь я, Екатерина Николаевна, человек подневольный. Барин велел деньги в Москву отправлять, разве я мог его ослушаться?

Мне совсем не понравилась такая позиция. Он словно перекладывал вину за разор хозяйства целиком и полностью на графа Кирсанова. И возможно, в отличие от московского управляющего, он действительно был честным человеком и не наживался на своем хозяине, но и не слишком радел о том, чтобы сделать поместье его сиятельства прибыльным. А теперь уже восстановить хозяйство было трудно. Я понимала это безо всякого отчета управляющего.

— И что же вы посоветуете нам с барышнями делать? — спросила я. — Можно ли найти покупателя на это имение?

Нет, возвращаться в Москву я не собиралась. Но вот переезд в Архангельск представлялся мне вполне приемлемым вариантом. Если бы нам удалось купить там дом, то жить в губернском городе было куда приятнее, чем на побережье Белого моря в продуваемом всеми ветрами усадьбе.

— Боюсь, ваше сиятельство, что вам никто не даст за него хорошую цену, — вздохнул Шестаков. — Никто чужой сюда не поедет. А в самом уезде состоятельных людей мало, и у всех у них уже есть собственные дома. Да и кто же захочет покупать экую мороку? Сюда же средств вложить много надо, чтобы вернуть дому хоть некое подобие прежнего.

Это я понимала и сама. Вот только не понимала, за что я могла ухватиться, чтобы хоть как-то удержаться на плаву.

— А что же, прежде у Кирсановых были тут крепостные? — полюбопытствовала я.

Я знала, что крепостное право было отменено шесть лет назад. Но ведь из школьного и университетского курса истории я знала, что это мало что изменило. Что большая часть крестьян так и осталась на помещичьих землях.

— Крепостные? — с некоторым удивлением переспросил управляющий. — Никак нет, ваше сиятельство! На Севере крепостного права никогда не было. Народ тут испокон веков жил вольно. Тут, Екатерина Николаевна, всё наособицу. Тут и свои фамилии у крестьян появились давным-давно, а не после реформы, как в центре России.

Мне стало стыдно за свое невежество, и я предпочла завершить беседу.

— Жду вас завтра с отчетом, Климент Прокопьевич! — сказала я, поднимаясь.

Он тоже вскочил и, поклонившись, вышел.

А я подошла к окну. Из него открывался превосходный вид на реку. И в это самое время на реке происходило что-то интересное.

На реке был плот. Только он не плыл, а стоял неподвижно. А на нём находился парнишка лет десяти-двенадцати.

Сначала мне показалось, что он удил рыбу. Но, приглядевшись, я поняла, что удочек у него при себе не было. И тем не менее, он явно что-то из реки доставал — странным, похожим на большие клещи инструментом.

Может быть, уронил что-то в воду, а теперь пытался это найти?

— Во сколько прикажете подавать ужин, ваше сиятельство? — услышала я с порога голос Глафиры Авдеевны.

Глава 18. Белая ночь

Мне очень хотелось поговорить с этим мальчишкой и понаблюдать за самим процессом ловли жемчуга. Но пока я отвлеклась на обсуждение ужина с Глафирой-старшей, картинка за окном изменилась, и на реке уже было пусто. Так что я решила отложить этот вопрос до следующего дня.

Я попросила кухарку подать ужин в шесть часов, и она удалилась. А я решила пройтись по тем комнатам, которые еще не успела посмотреть. И подумала о том, что нам с управляющим стоит составить список более-менее ценного имущества, потому что если нам не удастся продать дом, то придется продавать мебель и картины.

От продажи московского дома у меня еще оставались деньги, но я не хотела их тратить неразумно. Содержание такого поместья требовало больших расходов. А если доходов у нас не будет, то нам придется продать тут всё, что получится, вплоть до оставшегося леса и лошадей, и перебраться в город, пусть даже и в Онегу, где и снять небольшой дом.

От графа Кирсанова остались и ценные бумаги, но судя по записям, которые я изучила еще в Москве, они приносили не больше пяти процентов в год, так что делать на них ставку точно не стоило. Были еще и драгоценности — и семейства Данилевских, и семейства Кирсановых. Но первые я хотела бы сохранить на случай возвращения настоящей здешней Екатерины Николаевны, а вторые — передать Татьяне и Варе, когда они станут совершеннолетними.

Так что нам следовало больше экономить и меньше тратить. И именно об этом я и собиралась поговорить с управляющим, как только он придет ко мне с отчетом.

В одной из комнат я обнаружила рояль — большой, красивый, но покрытый толстым слоем пыли. В этом не было вины ни Глафиры-старшей, ни Глафиры-младшей. Я сильно сомневалась, что они получали приличное жалованье за свою работу. Да и двух служанок на такой большой дом было явно мало. В прежние времена штат здешних слуг наверняка составлял не меньше полутора десятков человек.

Засмотревшись на рояль, я не сразу заметила висевший на одной из стен большой портрет молодой светловолосой женщины. Изображена она была на фоне цветущего сада и большого особняка с колоннами, весьма похожего на этот. На ней было зеленое бархатное платье с красивыми кружевами и вышивкой.

— Это Марина Васильевна, моя дочь! — раздался голос Алябьевой у меня за спиной.

Я обернулась. Юлия Францевна перевела взгляд с картины на меня и усмехнулась.

— Девочки очень на нее похожи! — сказала я.

— Она была настоящей графиней! Ей очень подходил этот титул. Она была полна достоинства, и я воспитала ее так, что она не стушевалась бы и в императорском дворце.

Я понимала, что она говорила это не только для того, чтобы вспомнить о дочери, но и для того, чтобы унизить меня. Да, во мне не было ни такой стати, ни такой надменности, какая была у Алябьевых. Но меня это мало смущало.

В столовой забрякала посудой Глафира-старшая, и я восприняла это как знак к ужину и покинула музыкальную комнату. Вслед за мной к столу подтянулись и остальные.

На ужин было жаркое (мясо просто таяло во рту) и очень вкусный ягодный морс. Но даже превосходная еда не улучшила настроение моих сотрапезниц. Мне стало казаться, что это недовольство — постоянная черта характеров Юлии Францевны и ее внучек. Из всех троих только Варя украдкой бросала на меня любопытные взгляды. Но даже она так и не сказала мне за этот вечер ни слова.

Когда Юшкова пришла, чтобы собрать со стола посуду, я единственная поблагодарила ее за очень вкусный ужин. Она смутилась, а Алябьева посмотрела на меня так, словно я сделала что-то дурное. Похоже, быть благодарными они не привыкли, а хорошую работу прислуги воспринимали как нечто должное.

Но я не собиралась их воспитывать. Если они уедут в Архангельск, я на них ничуть не обижусь. Надо будет обсудить этот вариант с Юлией Францевной. После того, как будет понятно состояние здешнего хозяйства, можно предложить ей некую сумму денег, которую я могла бы отправлять на содержание девочек. Тогда сама я могла бы уехать в какой-нибудь большой город — Санкт-Петербург или Ярославль. Особенно, если всё-таки усадьбу удастся продать. Большую часть вырученных от продажи денег я положила бы в банк на счета Тани и Вари. Полагаю, это вполне устроило бы их бабушку. Конечно, распоряжаться этими деньгами до совершеннолетия они бы не смогли, но зато могли бы не беспокоиться о своем приданом. И получали бы с этого вклада проценты.

Эта мысль подбодрила меня. Потому что находиться в обществе людей, которые смотрят на тебя с презрением, было не слишком приятно.

Тут я вспомнила о том, что во время своих прогулок по дому, я не увидела книг ни в одной из комнат. Даже если Кирсановы не были любителями чтения, это всё равно было странно. Они должны были иметь хоть какую-то литературу, дабы не прослыть в обществе невеждами. Впрочем, я обошла еще не весь дом. Да к тому же несколько десятков томов я привезла с собой из Москвы. Нужно будет заняться их распаковкой.

Я вернулась в свою комнату и снова подошла к окну. Был уже поздний вечер, но на улице было светло словно днём.

Сумерки словно застыли на полпути, превратив мир в волшебную акварель. Всё вокруг будто подернулось полупрозрачной молочной пеленой. На небе не было ни звезд, ни луны. И солнце еще не спряталось за горизонтом.

У меня появилось ощущение чего-то нереального. Далекий всплеск рыбы был словно звон хрустального бокала.

Глава 19. Ловцы жемчуга

Когда я проснулась, то не сразу поняла — утро уже было или всё еще ночь. В моей комнате часов не было, и чтобы узнать время, мне пришлось встать, одеться и выйти в гостиную, где в простенке меж окнами стояли большие напольные часы. Большая стрелка была между семью и восемью часами.

Для меня прежней это было раннее время. Но тут уже вовсю кипела жизнь. Услышала я, что Глафира-старшая во дворе за что-то отчитывала Глафиру-младшую. А чуть поодаль наш конюх, он же кучер, вел лошадей на луг.

Я вернулась в комнату, причесалась и выглянула в то окно, что выходило на реку. Там снова был плот, только пока он еще стоял у берега. А рядом с ним был не только вчерашний мальчишка, но и какой-то старик.

Я вышла на улицу. Юшкова тут же отвернулась от Глашки и поклонилась мне.

— Завтракать изволите, барыня?

— Нет, чуть позже. Я бы хотела сходить к реке и посмотреть, как ловят жемчуг.

— А и то сходите! — одобрила она. — Там сейчас аккурат сам Ефим Ильич Коковин. А он первый у нас тут жемчуголов.

По тропинке, которую приметила еще накануне, я спустилась к реке. И старик, и мальчишка, увидев меня, тут же стянули шапки с голов. Но мое появление, кажется, их не обрадовало.

— Здравствуйте!

Они откликнулись, но всё еще поглядывали косо, исподлобья. Я отвлекала их от работы, и они ждали, когда я уйду. А я, напротив, подошла еще ближе.

— Я никогда не видела, как ловят жемчуг! — улыбнулась я. — Вы позволите мне на это посмотреть?

Парнишка хихикнул. Наверно, ему льстило, что он знает то, чего не знаю я. А старик отвесил ему подзатыльник и без особой радости сказал:

— Поглядите, что же. За погляд денег не берем.

Но мне хотелось не только посмотреть, но и понять. И когда я увидела у них в руках странные приспособления, то не удержалась от вопросов.

— Эта вот чурка осиновая с выжженой сердцевиной — водяная труба, — не слишком охотно принялся объяснять старик Коковин. — Через нее в воде раковины разглядеть можно. Без трубы-то на водя рябь да солнечные блики, разве что увидишь? А вода тут холодная, нырять не станешь.

— А вот это что? — указала я на странной формы палку.

— Это копье, которое у нас багинетом называют. Им раковины со дна достают.

Мне показалось это странным. Разве можно копьем раковину достать? Тут скорее щипцы бы подошли.

На сей раз старик довольно рассмеялся.

— Как в трубу-то раковину увидел, так багинет в воду надо спустить да конец его острый между створками вставить — раковина-то захлопнется да сама к багинету и прицепится. Смекаешь?

Я завороженно кивнула. Всё это казалось мне похожим на чудо.

— Странно, что на тех реках, на которых я прежде бывала, никто жемчуг не ловил.

Я никогда даже не слышала про то, что можно ловить жемчуг в реке. Думала, что он водится только в морских раковинах.

— Сёмга у вас, должно быть, не водится, потому и жемчуга нет. Семга несет жемчуг. Его искра в жабрах у рыбы зарождается. Три года рыба носит ее в море, потом в реку приходит и опускает ее в раковину раскрытую. Мы иной раз нарочно раковин больших насобираем да в те места, куда рыба любит заходить, их и пересаживаем. В других местах хлеб выращивают, а мы, вроде как, жемчуг. Немало, конечно, времени надо, чтобы в тех раковинах жемчуг вырос, может, и не увидим мы его, так что же, наши прадеды еще так делали, а значит, и нам надлежит.

— А много ли вы так жемчуга добываете?

Мне хотелось понять масштабы этого промысла. Стоило ли делать на него ставку? А еще было интересно, кому они потом этот жемчуг сдают.

Управляющий мне про это ничего не рассказал. Только про лес обмолвился. А может быть, как раз не на него рассчитывать-то нужно.

— Кабы всё легко было, барыня, так мы бы все тут уж давно миллионщиками стали. Жемчуга искать не рыжики в лесу собирать. Руки-то вон, видишь, какие? — хмыкнул Коковин, протягивая ко мне красные морщинистые руки.

— А меня с собой на плот возьмете? — вдруг спросила я.

Мне хотелось изучить весь процесс «от и до». Возможно, этот промысел не приносит большого дохода только потому, что он плохо организован. Да и добытые жемчужины ловцы наверняка сдают за бесценок кому-то из местных перекупщиков. А если самим отвозить их в Архангельск? А то и в Москву.

А если еще и продавать их не отдельными жемчужинами, а в виде готовых украшений? Или расшивать ими женские наряды?

В Архангельске я могла бы договориться с Дарьей Кондратьевной. Она же держит лавку по продаже великоустюгской черни. Может, она согласилась бы продавать и изделия из жемчуга?

А в Москве насчет их продажи мог бы договориться Платон Константинович.

Но после моего вопроса и старый, и малый посмотрели на меня как на сумасшедшую.

— В платье, что ль, на плот-то пойдете?

— Я что-нибудь придумаю, — пообещала я. — Вы только меня на промысел возьмите.

Мне не зазорно будет надеть и какие-нибудь брюки. Ведь граф прежде бывал здесь, и тут наверняка осталась его одежда.

Глава 20. Ваза

За завтраком обстановка за столом ничуть не переменилась, и он прошел всё в том же молчании. Конечно, я могла завести разговор сама, и Алябьевой пришлось бы из вежливости мне ответить. Но я не хотела этого дела. Они не хотят со мной разговаривать? Ну, что же, пусть молчат. Но однажды им потребуются деньги на шляпки, булавки и новые платья, и тогда они поймут, что со мной лучше дружить.

А вот после завтрака случилось неприятное происшествие, которое еще больше отдалило меня от этой семьи.

Началось всё с того, что я услышала какой-то крик. Пошла на источник звука и обнаружила в музыкальной комнате Татьяну и Глашу-младшую. А между ними — разбитую вазу, которая прежде, кажется, стояла на подоконнике.

Кирсанова гневно топала ножкой, а служанка была бледной от страха.

— Что тут произошло? — спросила я.

— Она, — тонким пальчиком Татьяна указала на Глашу, — разбила вазу.

Глафира, рыдая, бросилась передо мной на колени.

— Не гневайтесь, барыня, не виноватая я! Не подходила я к ней! Я в другом углу комнаты пол мыла!

— Ты что же, хочешь сказать, что это я ее разбила? — возмутилась Кирсанова.

— Да что вы, барышня? Да вовсе нет! — Глашка отрицательно замотала головой.

А я огляделась. Не нужно было быть особенно наблюдательной, чтобы увидеть страх в глазах обеих девочек. Но если этот страх в глазах служанки был объясним, то чего было бояться графской дочери? Не того ли, что ее уличат во лжи?

Заметила я и то, что пол был мокрым действительно совсем в другой части комнаты. А Глаша держала в руках тряпку. Не с грязной же тряпкой она потянулась к подоконнику.

Я посмотрела на Татьяну с укоризной, и она сразу покраснела. Нет, я упрекала ее не за разбитую вазу. Вряд ли эта вещь представляла большую ценность, раз стояла на подоконнике. Мне было жаль, что, совершив маленькую оплошность, она пыталась переложить вину за это на другого человека.

И ведь она не могла не понимать, что Глашу накажут за это куда строже, чем наказали бы ее саму. Ее бы максимум пожурили за неловкость да посоветовали впредь быть аккуратней. Служанка же за это могла получить удержание из жалованья, а то и лишиться работы.

— Глаша, принеси метлу и совок! — велела я.

И девочка тут же выскочила из комнаты. А я повернулась к Татьяне.

— Неужели вам не говорили, что лгать нехорошо?

Ее щеки стали пунцовыми, но сама она лишь еще более заносчиво вскинула голову.

— Как вы смеете верить какой-то служанке, а не мне?

На это и был расчет. Слово графской дочери против слова служанки.

— Может быть, потому что этому есть доказательства? — усмехнулась я. — Глаша мыла пол вон там! Вы видите мокрые половицы? С чего бы ей бросать свою работу и подходить к какой-то вазе? Тем более, что в этой комнате были еще и вы. А уж в вашем присутствии она бы и вовсе не посмела прикоснуться к такой дорогой и красивой вещи.

Мне было интересно, станет ли она отпираться и дальше. Но она, кажется, поняла, что я не поверю, и сменила тактику.

— Да тут вообще всё принадлежит мне! — в ее голосе появились истеричные нотки. — И эта ваза тоже! И я могла сделать с ней всё, что захочу!

Я могла бы возразить ей, что всё то, что тут было, принадлежало не только ей, но еще и мне, и ее младшей сестре. Но я решила не пускаться в такие юридические тонкости.

— Да, — согласилась я, — вы имели право сделать с этой вазой что угодно. Но зачем перекладывать свою вину на ни в чем неповинную девочку?

— Да какая вам разница? — закричала она. — Пусть Глашка просто всё тут уберет!

Да, именно это я и велела бы сделать маленькой служанке, если бы Татьяна вела себя по-другому. Но теперь мне хотелось преподать ей урок. И я спросила:

— А почему бы тебе не убрать всё это самой?

— Мне?! — она задохнулась от возмущения. — Да как вы смеете такое говорить? Я — Татьяна Аркадьевна Кирсанова! А она — девка-чернавка, посудомойка! А вы равняете меня с ней!

Теперь ее глаза метали молнии. И она еще раз топнула ножкой, а потом выбежала из комнаты.

Да уж, скажи я ей, что все люди равны меж собой, и она посмотрит на меня как на сумасшедшую.

— Прошу прощения, барыня, я сейчас туточки приберуся! — забормотала вернувшаяся с метелкой Глаша. — Только не прогоняйте меня, ваше сиятельство! Мне без этой работы никак нельзя

Я кивнула и тоже вышла из комнаты. Можно было не сомневаться, что у этой истории с вазой будет продолжение. И я не ошиблась.

Примерно через час ко мне в комнату пожаловала Юлия Францевна. И на ее лице прямо-таки было написано возмущение.

— Как вы посмели отчитать мою внучку?

Она тоже, как и Татьяна, принципиально не называла меня ни по имени-отчеству, ни «ваше сиятельство». Не считала нужным выказывать мне хоть какое-то уважение. Наверно, думала, что меня это задевает.

— Я всего лишь сказала ей, что врать нехорошо.

— Она не лгала! — визгливо возразила Алябьева. — Вам следовало примерно наказать это девку! Я велю Клименту Прокопьевичу немедленно ее рассчитать!

Глава 21. Доходы и расходы

Мы разговаривали с Климентом Прокопьевичем всё в той же гостиной. Эта комната была единственной, в которой можно было кого-то принимать.

Шестаков вошел в дом с бумагами в руках, и теперь раскладывал толстые книги на столе. Он не выглядел довольным. Да оно и понятно. Работал себе спокойно безо всяких отчетов перед хозяином. Граф Кирсанов почти всё время проводил в Москве и наверняка верил всему, что писал ему здешний управляющий.

И даже если Климент Прокопьевич, в отличие от своего тамошнего собрата, и не обкрадывал хозяина, но и не сильно старался преумножить его состояние. Просто плыл по течению, надеясь, что барин что-нибудь придумает сам.

Я села за стол, и управляющий приступил к рассказу.

— Как я уже говорил вам, ваше сиятельство, имение это не из тучных. Земли к сельскому хозяйству пригодны мало. Хлеб родится жиденький, только на свои нужды, да и то в хороший год. Основной доход вот, — он тыкнул пальцем в числа на листе. — Лес. Сосна да ель. Сплавляем бревна потихоньку до Онеги. Но лес не бездонный, рубить надо с умом.

— А сколько земли тут принадлежит Кирсановым? — спросила я.

Шестаков поглядел на меня поверх очков и вздохнул:

— Боюсь, Екатерина Николаевна, вы плохо представляете себе состояние здешних дел. Оно и понятно. Из Москвы-то всё видится по-другому. Собственно, и сам Аркадий Павлович в состояние этих дел не сильно вникал. Прежде-то, как я понимаю, у его папеньки было поместье где-то в Ярославской губернии. Только там-то оно всё совсем по-другому.

— В Ярославской губернии? — переспросила я. — А что же с тем поместьем стало?

— Так продал его ихний батюшка Павел Андреевич, стало быть. Долгов было много, вот и продал. Георгий Андреевич, бывало, всё сокрушался, что брат его старший столь неразумно распорядился фамильным имением.

Значит, не только Аркадий Павлович был не слишком рачительным хозяином. Жаль, что он не в дядюшку пошел.

— Так и чем же отличается здешнее имение от имений в Ярославской и прочих губерниях, помимо того, что тут не было крепостных, о чём вы в прошлый раз уже рассказали?

— Да всем отличается, ваше сиятельство! Тут ведь не только крепостных, но и помещиков не было. Ибо все земли с давних пор казне принадлежат.

Он сделал паузу, давая мне возможность осмыслить то, что он сказал. Но это не помогло информации уложиться в моей голове. Ибо она была слишком шокирующей.

— Вы хотите сказать, что земли у нас тоже нет? — почти шепотом спросила я. — А как же лес?

Шестаков развел руками.

— Государственный, Екатерина Николаевна! Земля, на которой он находится, была взята Георгием Андреевичем в долгосрочное пользование. И на этом участке уже всё, что можно было продать, вырублено. А чтобы новые участки взять, деньги нужны. Да и цена на пользование сильно выросла. Это прежде, когда дядюшка вашего мужа лесопильным заводом в Онеге владел, он тут почти хозяином был и легко мог обо всём в самой столице договориться.

— В столице? — растерянно переспросила я. — Неужели по всякому важному вопросу он ездил отсюда в Москву?

— В Москву? — снова подивился Климент Прокопьевич. — Да почему же в Москву? Говорю же — в столицу.

Я почувствовала, как густая краска стыда заливает мои щеки.

Штирлиц еще никогда не был так близок к провалу! Вот уж действительно, как можно проколоться на мелочах!

И ведь я прекрасно знала, что с восемнадцатого века и до самой революции столицей России был Санкт-Петербург. А всё равно машинально подумала про Москву.

— Да-да, простите!

Теперь я уже не знала, что еще я могла спросить у управляющего. Потому что уже поняла — у поместья не было никаких доходов. Да и самого поместья тоже в общем-то не было. Был только некогда красивый особняк, стоящий на взятой в аренду у государства земле.

И как исправить эту ситуацию, я не знала.

— А вот это сумма расходов, — продолжил Шестаков. — Основная часть — жалованье мне, кухарке, девчонке Глашке да нашему конюху, который еще и кучер. Содержание дома опять же. Дрова для печей заготовить нужно? Нужно. Это же север, тут и летом печи топим. Крыша течет, весной латали. Сена, овса лошади купить нужно? Нужно. А продовольствие? Юлия Францевна с барышнями уж сколько месяцев тут живут.

Он называл всё новые и новые цифры, которые складывались в неприглядную картину. Дом, огромный, словно корабль-призрак, плыл по этим северным морям, и тоннаж его был непосилен для слабых доходных парусов.

— Так что баланс, ваше сиятельство, отрицательный, — Климент Прокопьевич перелистнул еще одну страницу и снова посмотрел на меня. — Третий год кряду. Проедаем, что есть.

Он замолчал, давая ей время впитать эту горечь. За окном прокричала ворона, и этот звук лишь усилил гнетущую атмосферу.

— Есть ли у вас ко мне какие-то вопросы, ваше сиятельство?

Я покачала головой. Вопросы были, и много. Но ответов на них у Шестакова наверняка не было. И прежде, чем что-то предметно с ним обсуждать, мне нужно было посоветоваться с кем-то еще. С кем-то, кто знал эту ситуацию пусть и не изнутри, но достаточно хорошо, чтобы составить о ней свое мнение. А для этого нужно было завести знакомства в Онеге.

Глава 22. Приглашение

Когда мы сидели за обеденным столом, прибывший из Онеги курьер привез Алябьевой приглашение на званый вечер в доме градоначальника.

Юлия Францевна посмотрела на меня так, словно это приглашение как минимум от губернатора, а то и в сам императорский дворец. В ее взгляде было столько снисходительного презрения, что окажись на моем месте другая женщина, она наверняка почувствовала бы себя униженной. Мне же стало смешно. Нет, не от приглашения. А от потуг моей новой родственницы возвысить себя путем уничижения других.

— Бабушка, могу ли я поехать с вами? — тут же заволновалась Татьяна.

— И я! — подхватила Варя.

— Разумеется, ты не можешь поехать! — тут же одернула ее старшая сестра. — Ты для этого еще слишком мала.

Младшая нахмурилась и на мгновение застыла, наверно, решая, может ли она изменить ситуацию путем громкого рёва. Но тут ее бабушка сказала то, что примирило малышку с Татьяной.

— Это приглашение на званый вечер, где будут только взрослые. Так что вы останетесь дома с Глафирой. Зиновий Петрович собирают у себя только самых избранных персон, — она бросила в мою сторону еще один торжествующий взгляд и соблаговолила пояснить: — Зиновий Петрович Дубинин глава Онеги вот уже как несколько лет. Он добился на этой должности несомненных успехов. Вам, разумеется, не известно, но в прошлом году в городе был большой пожар, так вот градоначальник принял все меры к тому, чтобы город отстроился как можно скорее.

Я кивнула, давая понять, что благодарна ей за эту информацию. Мне и в самом деле нужно узнать как можно больше о представителях здешнего светского общества.

— Нынешний званый вечер посвящен приезду в Онегу какого-то важного господина из самого Петербурга! — ей явно хотелось как можно больше рассказать мне о приеме, на который я не была приглашена. — Говорят, он собирается выкупать один из здешних заводов. И хотя я не сторонница того, чтобы дворяне занимались тем, что никогда не было свойственно нашему классу и уподоблялись ремесленникам и купцам, я понимаю, что без этого сейчас обойтись трудно.

Знакомство с важным господином из Петербурга тоже могло оказаться полезным. Теперь осталось только подумать, как получить приглашение на этот званый вечер.

Я решила, что не будет ничего зазорного в том, чтобы нанести градоначальнику визит еще до его приема. Это было вполне нормальное желание засвидетельствовать свое почтение главному чиновнику этих мест. Ну, а уж он наверняка пригласит меня и на званый вечер. Правила этикета в этом времени старались соблюдать неукоснительно.

— Но, бабушка! — не унималась старшая барышня. — Мне уже тринадцать! Ты сама говорила, что в моем возрасте уже начинала выезжать! Я буду вести себя как подобает.

— Я же сказала тебе, Татьяна, что поехать ты не сможешь! — повысила голос Алябьева. — И там в любом случае не будет для тебя ничего интересного. Там не будет танцев и других подобных развлечений, равно как не будет и гостей твоего возраста.

Девочка обиженно замолчала и наверняка отвернулась бы от Юлии Францевны. Но в таком случае ей пришлось бы смотреть в мою сторону, а меня она тоже игнорировала с момента утренней сцены с Глашкой. И если прежде она хотя бы чуть кивала, встречаясь со мной, то когда пришла на обед, то сделала вид, что не заметила меня вовсе.

Так что ей пришлось смотреть исключительно в свою тарелку, поэтому она съела почти всё, что на ней лежало, хотя, как я заметила накануне, в ее привычке было оставлять часть блюда, как и подобало благовоспитанной барышне.

И когда вечером мы собрались в столовой зале за ужином, Татьяна всё еще была обижена на всех, поэтому она демонстративно молча прошла к столу. Юлия Францевна хмыкнула, но ничего не сказала. Вместо этого она укоризненно посмотрела на меня.

— Вы видите, Екатерина Николаевна, к чему привела ваша утренняя ссора? Девочка совершенно расстроена!

Я едва не подавилась кусочком рыбы, который как раз положила в рот. Но потом поняла, что таким образом она пыталась примириться с внучкой. Как говорится, враг моего врага — мой друг. И этот прием сработал. Девочка сразу же бросила на бабушку благодарный взгляд. И та продолжила:

— Я знаю, Екатерина Николаевна, что в нынешнее время в нашем обществе есть сторонники теории всеобщего равенства людей, призывающие чуть ли не брататься с нашими слугами. Но я искренне надеюсь, что вы к ним не принадлежите. Потому что, если граница между дворянами и простолюдинами сотрется, мир рухнет.

Всё это она говорила в присутствии Юшковой и ничуть этого не смущалась. А вот я почувствовала себя неловко.

Интересно, что сказала бы Юлия Францевна, если бы узнала, что всего через пятьдесят лет в России случится революция? И после того в стране уже не будет дворянского общества.

— Да-да, Екатерина Николаевна, мне хотелось бы остеречь вас от тех учений, который пагубно влияют на наше общество. Среди книг, которые вы привезли из Москвы, я увидела сборник стихов некоего Некрасова. Сама я, разумеется, подобную литературу не читаю, но слышала, что этот рифмоплет из тех, кто осмеливается осуждать то, что осуждать мы не имеем права. И я не хотела бы, чтобы такие книги были в нашем доме.

Тут она всё-таки несколько смутилась, потому что сообразила, что сама она к этому дому прямого отношения не имела.

Что же касается книг, то я сама еще толком с ними не разбиралась, так что ответить на ее претензии не могла. Да и не собиралась этого делать.

Глава 23. Жемчуг

Я попросила Глафиру Авдеевну разбудить меня на следующее утро пораньше. А еще — найти для меня какие-нибудь мужские штаны, в которых я смогла бы поплавать на плоту.

Вторая просьба ее сильно удивила.

— Да нешто барыни такое носить могут? — она укоризненно покачала головой. — А ну-как увидит кто?

Ей казалось это совершенно неприличным.

— Ну, кто тут это может увидеть? Ефим Ильич с его мальчишкой-учеником? Ну, посмеются над барыней, так что? Скажу, что в городах новая мода появилась.

Вообще-то до этой моды и в самом деле было недалеко. Но в это Юшкова наверняка бы не поверила.

— А ну-как Юлия Францевна в окошко выглянет? — продолжала беспокоиться кухарка.

Это я даже комментировать не стала. Алябьевы просыпались поздно. Но даже если они изменят своей привычке, встанут рано и увидят меня в мужской одежде, то ничего страшного не случится. Они и так обо мне не самого высокого мнения.

Юшкова принесла охотничий костюм не Аркадия Павловича даже, а его дяди, Георгия Андреевича. Судя по всему, был основатель этого поместья весьма поджарым мужчиной, потому что его одежда пришлась мне почти впору, только штаны были чуть длинноваты.

Когда я оделась и вышла на кухню, Глафира Авдеевна придирчиво оглядела меня и хмыкнула:

— Доброму вору всё впору.

Я выглянула в окно, убедилась, что Коковин уже пришел на берег, и тоже отправилась туда.

— Доброе утро, Ефим Ильич!

Видно было, что старика тоже удивил мой вид, но разглядывать меня так же пристально, как и Юшкова, он постеснялся.

— Доброе утро, ваше сиятельство! Стало быть, не передумали?

Мальчишки, что в прошлый раз был с ним, сегодня не было. Неужели Коковин не сомневался, что я приду, и не стал брать того с собой? Потому что троих маленький плот жемчуголова явно бы не выдержал.

— Не забоитесь ли, барыня? — хитровато прищурился он. — А ну-как перевернемся?

— Ничего, я плавать умею.

Он покачал головой. То ли удивился тому, что я умела плавать. То ли просто мне не поверил.

Но на самом деле на плот я ступила с большим волнением. Он казался слишком ненадежным. Да и плыть мы собирались не по теплому морю, а по холодной северной реке. И случайно искупаться тут я совсем не хотела.

Пока мы плыли к речным порогам, Коковин рассказывал всякие байки. Наверно, заметил мой страх и пытался меня отвлечь.

— Вот еще случай один расскажу — я однажды на ручей раковин наносил — там тоже семга бывает. Потом гляжу — выпотрошил кто-то мои раковины — да так аккуратненько, что и мяса в них не осталось. Обидно стало до слёз — кто же это, думаю, у нас в Варзуге настолько совести не имеет, что способен труд человеческий так порушить? Решил недруга вычислить — снова раковин притащил, сел в кустах да караулить стал. А устал за день, не заметил, как и заснул. Просыпаюсь, смотрю — выдра на берегу сидит и мои раковины вычищает.

Засмеялся он — негромко, с хрипом. Но когда к нужному месту прибыли, сразу посерьезнел. Он бросил в воду якорь и усмехнулся:

— Ну, что же, учитесь, барыня!

Он вставил деревянную трубу в отверстие в плоту, сам на плот лег и в трубу смотреть стал.

— У меня, ваше сиятельство, уже зрение не то, а вы-то, поди, больше разглядите. Нырнуть, конечно, можно, но это кто молодой еще, а вот я на такое уже неспособен.

Назвался груздем, так полезай в кузов. Я тоже легла на бревна. Коковин отодвинулся в сторону, давая возможность посмотреть в трубу мне.

— Ну, что, увидели чего?

Сначала я не увидела почти ничего. Вернее, увидела дно, но среди ила да камушков никаких раковин разглядеть не сумела. Уже хотела сказать, что нет их тут. Но присмотрелась повнимательнее и ахнула.

Да вот же они, раковины-то — стоят, упираясь утолщенной частью в песок — старые, замшелые, цвета камней-голышей. Узкая, слегка приоткрытая часть направлена к солнцу.

Но вот с багинетом провозилась я не меньше получаса. Это только на словах казалось, что всё легко и просто. А на практике у меня никак не получалось попасть концом копья между створками раковины. Плот ведь не стоял неподвижно, он от каждого моего движения хоть чуточку, но шевелился. Да и рука у меня дрожала.

Но Коковин меня не торопил, не нервничал, даже не спрашивал ничего. И когда, наконец, у меня получилось, сдержанно похвалил.

Я подняла раковину на поверхность, ощущая небывалый азарт. Наверно что-то сродни этому испытывали золотоискатели.

Потом дело пошло ловчее, и за следующие полчаса я добыла еще две штуки.

— Ишь ты, какие лохматые, — заулыбался Коковин.

А у меня руки тряслись — и от волнения, и от напряжения. Всё-таки багинет был не для женских рук.

Вскрыли первую раковину — не было там жемчужины. Я едва не расплакалась от досады, а Ефим Ильич успокаивать принялся:

— Что же вы, барыня, думали — так всё легко? Мы вот с тобой раковину вскрыли, не пожалели, а можно по-другому поступить — разложить их на мелком месте, где солнце есть, жемчужницы свои створки и приоткроют. Ну, а тогда уж палочку какую деревянную между ними вставляй да пальцами тихонько жемчужину и доставай. А раковину потом обратно в реку можно спустить.

Глава 24. Дубинины

— По моему скромному разумению, Екатерина Николаевна, вам следовало бы поблагодарить господина Дубинина за приглашение, но ответить на него отказом, — заявила мне Алябьева в воскресенье за завтраком. — Аркадий Павлович скончался совсем недавно, и вам еще неприлично посещать подобные мероприятия. Если хотите, я сама могу передать градоначальнику и его супруге ваши извинения. Уверена, они всё поймут и совершенно на вас не обидятся.

— А разве там будет бал или концерт? — удивилась я.

Я и сама размышляла над этим. Но решила, что раз я еду туда не для того, чтобы веселиться, а для того, чтобы обзавестись полезными знакомствами и обсудить с главой города кое-какие хозяйственные вопросы, то в таком выезде не будет ничего предосудительного.

Тем более, что мы с Аркадием Павловичем столь мало знали друг друга, и разыгрывать роль безутешной вдовы было бы странно. У нас с ним было заключено соглашение, в соответствии с которым я должна позаботиться о его дочерях. И именно этим на этом светском рауте я и собиралась заняться.

Я надела черное платье, украсив его небольшой серебряной брошью. Волосы я привыкла укладывать себе сама, поэтому когда Юшкова мне предложила в этом помощь, я от нее отказалась. Да, прическа была скромной, но вряд ли здесь, в далекой провинции, кто-то станет упрекать в немодности только-только приехавшую из Москвы графиню.

С обеда зарядил дождь, и к тому моменту, как мы сели в экипаж, дорога превратилась в настоящее болото. И я уже была не уверена, что мы доберемся до Онеги к назначенному времени.

Но, хоть и ехали мы медленно, но нигде не застряли, и прибыли к дому Дубининых лишь с небольшим опозданием.

Дом был двухэтажный, но деревянный, и выглядел он внешне куда скромнее, чем наша усадьба. Правда, внутри сравнение было уже не в нашу пользу. Здесь всё было дорого и красиво. Картины в золоченых рамах, изящная мебель, мягкие ковры.

Хозяева встречали гостей в отделанном лакированными деревянными панелями холле. Главе Онеги было лет пятьдесят или шестьдесят. В его седых волосах и бороде еще были заметны черные пряди. Он был одет в темный фрак с широкими лацканами и в такого же цвета жилет, из-под которого виднелась то ли белая рубашка, то ли просто белый шейный платок.

Его супруга была моложе лет на десять. Светло-каштановые волосы были уложены в элегантную прическу с кокетливо выпущенной прядкой. Ее бордовое платье было украшено вышивкой и кружевами.

— Юлия Францевна, счастлив вас видеть! — галантно поцеловал ей руку хозяин. А потом посмотрел на меня. — А это, как я полагаю, Екатерина Николаевна? — и он поцеловал руку и мне. — Позвольте представиться — Зиновий Петрович Дубинин, так сказать, первое лицо здешнего захолустья. А это моя супруга Евгения Васильевна! Еще раз хотел извиниться за то, что отправил вам приглашение с запозданием.

— Ну, что вы, вам совершенно не за что извиняться! — улыбнулась я. — Откуда же вы могли знать о моем прибытии? Это мне следовало нанести вам визит сразу же по приезду в Онегу.

— Рады приветствовать вас у нас дома! — Дубинина обняла меня и расцеловала. — И покуда не все гости еще собрались, давайте, ваше сиятельство, я покажу вам наш дом, чтобы вы чувствовали себя здесь совершенно свободно!

Я с удовольствием на это согласилась. И когда градоначальник повел Алябьеву в гостиную, мы с его супругой направились в другую сторону.

— Боюсь, после московских салонов наше жилище покажется вам слишком скромным. Хоть я и стараюсь следить за модными веяниями, чтобы привезти что-то не то, что из Петербурга, а пусть и из Архангельска, требуется несколько недель. А мода нынче переменчива.

Я заверила ее, что всё то, что я уже видела в их доме, вполне показывает тонкий вкус хозяйки, и мне показалось, что она была польщена.

Мы прошли в большую комнату, очевидно служившую и помещением для музицирования, и бальной залой. В настоящее же время она, кажется, выполняла функцию комнаты для настольных игр. Тут стояли несколько столиков, на которых я увидела и шахматы, и карты.

— Надеюсь, вы играете в преферанс или бостон? И уж простите нас великодушно, но мы не брезгуем и простым «дураком»! — она рассмеялась.

Из всего перечисленного я умела играть только в дурака, но умело изобразила удивление.

На стенах комнаты было несколько великолепных пейзажей, и к одному из них я подошла.

— Это Айвазовский? — ахнула я, глядя на изображенное на картине бушующее море.

— О, да! — подтвердила Дубинина. — Говорят, он тоже входит в моду. Значит, вы знаток живописи, ваше сиятельство?

Это было отнюдь не так, но невозможно было не узнать приметный стиль великого художника-мариниста.

— Хотела бы сразу предупредить вас, ваше сиятельство, — теперь Евгения Васильевна выглядела несколько смущенной, — что у нас тут собирается весьма разношерстое общество. Так что не удивляйтесь, прошу вас, что вы увидите у нас сегодня вечером представителей самых разных сословий. В отличие от других российских губерний, в Архангельской среди чиновников не так много людей благородного происхождения. А уж про такую глушь, как наша, и говорить нечего! Кто же из дворян захочет тут служить? Сюда даже торговцы приезжают неохотно. Так что чтобы составить на своих вечерах хоть сколько-то людную компанию, мы приглашаем и служащих городской канцелярии, и местных купцов. Возможно, вы сочтете недопустим сидеть за одним столом с владельцем какой-нибудь лавки.

Глава 25. Гость из Петербурга

Хозяйка потащила меня к парадной лестнице, внизу которой градоначальник уже встречал того самого важного гостя, ради которого и созывался этот прием. Лично меня этот гость не интересовал совсем, мне куда важней было поговорить с самим Дубининым.

Но Евгения Васильевна была настроена весьма решительно. Впрочем, человек, который собирался купить целый лесопильный завод, уж точно заслуживал внимания.

Мне показалось неудобным выходить к гостю вместе с хозяевами, и я притормозила на верхней площадке. Но поскольку я не знала, в какой именно комнате сейчас находились остальные гости, то я остановилась возле перил и принялась смотреть на встречу свысока.

Господин из Петербурга как раз только-только вошел в холл, и Дубинины устремились к нему. Я почти не сомневалась, что они смотрели на него со смесью любопытства и подобострастия. Если он хоть сколько-то вхож в светские салоны столицы, то может замолвить словечко и за них. Наверно, перевод на должность градоначальника любого другого российского города мог восприниматься Дубининым как повышение.

Гость был высок и темноволос. Широкие плечи, безупречная осанка. Каждое его движение было лишено суеты и обозначало в нём человека, привыкшего осознавать свое начальственное положение. Небрежным жестом он сбросил на руки лакею свой дорожный плащ.

На нём был темно-синий фрак, который сидел на нём безупречно. Да в нём было безупречным всё! Лицо холодной, почти скульптурной красоты, с высокими скулами и волевым подбородком. Темные волосы. Сначала мне показалось, что в них пробивались седые нити. Но нет, это были блики десятков свечей, что освещали холл.

— Ваше сиятельство! Добро пожаловать! — загремел голос Зиновия Петровича. — Счастливы, что вы оказали нам честь и посетили наше скромное собрание! Позвольте представить вам мою супругу Евгению Васильевну!

Дубинина присела в неожиданно грациозном реверансе.

— Осмеюсь надеяться, что дорожные тягости не слишком измотали вас?

Он что-то ответил — должно быть, сказал какой-то комплимент, потому что ее щеки заполыхали — и склонился к ее руке.

Наверно, было не слишком вежливо разглядывать его вот так, но я не догадалась отойти чуть назад, чтобы меня не было видно. И когда граф выпрямился, он поднял голову и посмотрел прямо на меня.

Сдержанная улыбка с его стороны. И легкий наклон головы.

Я не отвела взгляд. Не опустила голову, как следовало бы поступить застигнутой за подглядыванием скромнице.

И Дубинина тоже посмотрела в мою сторону. Мне показалось почему-то, что не слишком довольно.

— А это Екатерина Николаевна Кирсанова, — сказал Дубинин. — Вдова графа Кирсанова. Быть может, вы знали его, ваше сиятельство?

— Не имел чести!

— Ну да, ну да, — покивал хозяин. — Кирсановы не из столицы, из Москвы.

Вроде бы он не сказал ничего дурного, но этой фразой «не из столицы» он словно опустил меня на пару ступенек. И он не назвал мне имени гостя, что тоже было не совсем правильно. Словом, настроение мое несколько ухудшилось, и я решила, что с Дубиниными, которые поначалу весьма расположили меня к себе, нужно держать ухо востро.

А они уже вели гостя по лестнице.

— Сейчас будут поданы напитки и закуски, — рассказывала Евгения Васильевна, — и я надеюсь, вы не станете судить нас слишком строго! У нас тут всё скромно, по-домашнему.

Граф снисходительно улыбался.

— Зиновий Петрович, сопроводи-ка графиню к столу! — велела она своему супругу.

И тот с готовностью подставил мне свой локоток.

— Вы уже обустроились в имении, Екатерина Николаевна? Поладили с Юлией Францевной? Как вам показались барышни?

Я отвечала коротко. Да его вопросы и не предполагали подробных ответов.

Через пару минут мы оказались в большой столовой зале. В центре комнаты находился овальный стол, за которым могли расположиться не меньше тридцати человек. Как раз примерно столько в помещении и находилось.

Наверно, если бы я пришла сюда четверть часа назад, ко мне было бы приковано всеобщее внимание. Но сейчас это внимание целиком и полностью перетянул на себя столичный гость.

Я опасалась, что приветствия затянутся, но нет.

— Прошу любить и жаловать, — сказал хозяин, — его сиятельство Илья Александрович Меркулов, только накануне прибывший в нашу глушь из Петербурга!

Гость сдержанно поклонился, на этом представление было окончено, и хозяйка пригласила всех к столу.

Разумеется, все места тут были определены заранее. И мне было интересно, кого посадят рядом с графом. По одну сторону наверняка сядет сама хозяйка. А вот какая из дам удостоится чести сесть по другую?

Поскольку публика тут и в самом деле собралась весьма разнообразная, претенденток на это место было не так много. Разумеется, с его сиятельством не могли посадить ни купчиху, ни жену мелкого чиновника. Пожалуй, это могли быть я или Алябьева. Но если Юлию Францевну это наверняка порадовало бы, то я, напротив, отнюдь этого не желала. Я еще недостаточно хорошо ориентировалась в светском этикете и не хотела оказаться рядом с человеком из высшего общества. Так что когда на стул рядом с Меркуловым опустилась какая-то барышня лет двадцати, я вздохнула с облегчением.