Хозяйка гостевого дома

Глава 1. Чужая наследница

Наконец-то остановились. Путь от столицы был такой длинный, что не верилось когда-нибудь его преодолеть.

Я подождала немного, надеясь, что деверь (не знаю, за какие грехи ему выпало нас сопровождать) вспомнит о правилах приличия и откроет нам. Но нет, мне пришлось это сделать само́й, спуститься с высокой подножки на скользкую промёрзлую землю и помочь выбраться Лизоньке.

Моя малышка тут же испуганно прижалась ко мне.

Дверцы кареты захлопнулись с глухим стуком, который болью отозвался в висках.

Я запахнула пальто плотнее, но шерсть, промерзшая за долгую дорогу, уже не хранила тепла. Лизины пальцы в тонких перчатках впились мне в руку.

— Ну, вот мы и у цели, Марья Васильевна.

Сергей Петрович стоял чуть впереди в свете высокого фонаря и рассматривал дом. Я повернулась, подставляя лицо ледяному воздуху, и дом предстал передо мной во всей своей немой угрюмости.

Потемневшие от дождей стены, слепые глаза закрытых ставней, крыша, съёжившаяся под тяжестью лет. Мокрый от морской влаги силуэт на фоне чёрного неба, казалось, наблюдал за мной тяжёлым чужим взглядом.

— Спасибо, что сопроводили, Сергей Петрович, — я сама удивилась тому, как спокойно и ровно прозвучал мой голос.

Кучер, бормоча, сгрузил на подъездную дорожку наш багаж. Два чемодана из потёртой кожей, сумку и узел с книгами — вот и всё богатство, уместившееся на клочке пожухлой, покрытой первой изморосью травы.

— Не за что. Долг семье. Хоть ты и не наша кровь, — он стоял, засунув руки в глубокие карманы дорогой шубы, и смотрел на дом с нескрываемым отвращением. — Поздравляю с новосельем в нашем, — он сделал паузу после этого слова и только потом продолжил, — родовом гнезде. С видом на вечный шторм. Но, надеюсь, что ненадолго.

Я не сводила глаз с дома, с его глухого, непроницаемого фасада.

— Что вы хотите сказать? — спросила я, чувствуя, как леденеют на ветру щёки.

— А то, что все вокруг прекрасно понимают. Бабка наша к концу дней, видно, разум потеряла. Чужачке родовое гнездо на сторону отписать. Просто помни, что мы это так просто не оставим.

Его слова не были для меня чем-то неожиданным, но всё равно стало горько. Не за себя, а за дочь, что доверчиво рассматривала новый дом, стараясь спрятаться у меня под боком от ветра. За покойного мужа, чью память так безжалостно топчет его семейство с самого первого дня, как мы остались без его защиты больше чем три года назад. И за его бабушку, которой не стало совсем недавно.

Она была единственной из всей семьи, кто смогла принять меня, незнакомку из обедневшей семьи, про чей род уже давно никто в столице не слышал.

— Завещание было заверено нотариусом, — сказала я, выпрямив спину и собирая в кулак всё своё достоинство. — Всё совершенно законно.

— Законно? — Он усмехнулся. — Ну что же. Этот дом ещё ни одного нового хозяина не принял. Троим уже продавали, так те на вторую ночь с визгом бежали.

Он сделал шаг ближе, и его голос опустился до ядовитого шёпота, предназначенного только для меня.

— Дом с норовом. Чужаков не терпит. Так что мы не в обиде. Поживём — увидим, насколько хватит вашего духа. День? Неделю? Месяц? Мы подождём.

Взгляд деверя переместился чуть вниз и я, поняв, что он рассматривает Лизу, чуть завела её себе за спину.

— Милая, напомни-ка, сколько тебе лет? — вдруг спросил он.

Лиза, непривычная, что к ней обращается кто-то кроме меня, только крепче вцепилась в моё пальто, поэтому ответить пришлось мне:

— Ей четыре.

Сергей Петрович выпрямился и демонстративно стал загибать пальцы, что-то про себя высчитывая.

— Да бросьте! — воскликнула я, поняв, что он высчитывает время её рождения.

— Лично я никогда не был уверен в том, чья она. Голубые глаза точно не наших кровей, да и не твоих, кареглазая ты наша.

Я стиснула зубы, стараясь ему не ответить. Мне было, что сказать, но ещё больше хотелось остаться, наконец-то, наедине с новой, свободной, пусть и пугающей жизнью.

Он развернулся и кивнул кучеру. Карета, скрипя, тронулась с места.

— Счастливо оставаться, «хозяйка»! Ключ, как завещала старуха, под крыльцом. Я скоро приду вас проведать!

Экипаж скрылся за поворотом, и стук колес быстро растворился в других звуках. Гул прибоя стал громче, накатываясь тяжёлыми волнами о берег. Моря было не видно, но я знала, что оно совсем рядом, там, за стеной ночной темноты.

Мы остались одни. Прямо перед нами возвышался дом. Он не приглашал нас войти.

Было похоже, что и он против нас.

Он стоял на пригорке, тёмный силуэт против ночного неба. Не просто дом, а дворянин в изгнании. Две пары колонн, некогда гордых и белоснежных, теперь потемнели от влаги и покрылись зеленоватыми прожилками мха. Полукруглый вход с огромной дубовой дверью напоминал разверстую немую пасть. Окна второго этажа, высокие и узкие, смотрели на меня слепым, заколоченным взглядом. Всё в нём кричало о былом величии и нынешнем падении. Он был не просто старым. Он был обиженным на весь мир.

Глава 2. Чужая на пороге

Мы остались одни перед домом. Вокруг была тишина, которую разрывали лишь порывы ветра да далёкий, но чёткий гул прибоя где-то внизу, за черной стеной ночи. Вокруг ни огонька, только тусклый, коптящий фонарь у ворот да ровный, неумолимый свет с маяка разрезали тьму.

— Мам, — тихо спросила Лиза, всё ещё боясь отойти от меня хоть на шаг, — мы теперь здесь будем жить?

Её голосок был таким тонким, что его чуть не унёс ветер. Я крепче прижала её к себе, чувствуя, как мелкая дрожь бежит по её спинке. Так хотелось защитить дочь от всего на свете, но пока у меня получалось только подставлять собственные плечи под удары судьбы. Когда мы уезжали из столицы, я питала непозволительные надежды на этот дом. Теперь же, глядя на его мрачный, холодный вид, понимала: вся дорога, все мысли о нашем с Лизой будущем могли оказаться напрасными.

Но я не собиралась сдаваться на угоду Сергею Петровичу и остальной семье. Не сейчас.

— Пойдём, милая, — сказала я, заставляя свой голос звучать твёрже. — Это теперь наш дом.

Я провела Лизу, помогла ей подняться по скользким, покрытым заледеневшим бризом ступеням и усадила на верхнюю.

— Сиди тут, солнышко, никуда не уходи. Мама сейчас.

Сама вернулась за багажом. Сумка с провизией и книгами оказалась не так тяжела, но два больших чемодана пришлось волочить по обледеневшим ступеням, цепляясь каблуками и чувствуя, как на лбу проступает испарина, мгновенно леденящая на ветру. Наконец, всё имущество оказалось на крошечной площадке перед дверью.

И только тогда, отдышавшись, я принялась искать ключ.

Я ползала на коленях по холодным, влажным доскам крыльца. Засовывала руку в щель между ступенью и перилами, шарила по узкому карнизу, сгребла ладонями мокрую листву под скамьёю — везде были лишь грязь и паутина.

И только в этот момент до меня дошло. Ясная, леденящая душу мысль, от которой перехватило дыхание.

Я совершенно зря поверила родственничку.

Ключа не было. Его здесь никогда не было.

Сергей Петрович солгал.

Я медленно выпрямилась, с трудом разгибая затекшую спину. Лиза смотрела на меня большими, испуганными глазами. Ветер снова усилился, и его порыв с такой силой ударил в ставни, что и я, и Лиза подскочили от его звука.

Я посмотрела на массивную, дубовую дверь, украшенную когда-то резьбой, а теперь покрытую трещинами. Затем на забитые ставни. Потом на свою маленькую, дрожащую от холода дочь.

Отчаяние подкатило к горлу горьким комом. Но следом за ним, стремительно пришла ярость. Тихая и холодная, как эта мерзкая ночь.

«Нет, — подумала я, сжимая кулаки. — Не получится у вас. Ни у тебя, Сергей, ни у этого дома».

— Мам? — снова позвала Лиза, в её голосе уже слышались слёзы.

Я повернулась к ней, и на моём лице сама собой родилась улыбка.

— Ничего, золотце моё. Просто… первое испытание. Мама всё решит.

Я окинула взглядом крыльцо, ища хоть что-то, что могло бы помочь. И сразу заметила тяжёлый, покрытый ржавчиной подсвечник, невесть почему валявшийся в углу. Я подняла его. Он был тяжёлым и неудобным, но прочным.

Подойдя к двери, я ещё раз попробовала нажать на ручку, но массивная щеколда с внутренней стороны не поддалась. Тогда я отступила на шаг, оценивая расстояние.

— Отойди чуть дальше, Лизонька, и закрой ушки.

Она послушно прижалась к чемоданам и заткнула уши пальцами, широко раскрыв глаза.

Я глубоко вдохнула ледяной воздух, взвесила в руке подсвечник и изо всех сил ударила тяжёлым основанием по старинному, но ветхому замочному механизму.

Раздался оглушительный грохот, от которого, казалось, содрогнулось всё крыльцо. Древесина вокруг замка треснула. Второй удар. Третий. С треском и скрежетом замок поддался, и массивная дверь с глухим стоном отворилась.

На нас пахнуло холодной пылью и затхлостью.

Я стояла на пороге, тяжело дыша, с подсвечником в руке, чувствуя, как бешено бьётся сердце. Я только что сломала дверь в своё же наследство. Но в тот момент это был не акт вандализма, а маленькое выигранное сражение.

Взяв Лизу за руку, я переступила через порог.

— Входи, дочка. Дом ждёт.

Глава 3. Холодный приём

Ставни были наглухо закрыты, передняя тонула в густой темноте. Лишь бледный свет уличного фонаря, падающий из открытой двери, выхватывал из тьмы очертания высокого потолка, широкой лестницы и отсветы в потускневшем зеркале. Я стояла, растерянно прижимая к себе Лизу, и пыталась судорожно сообразить, что делать дальше.

Дрожь, бежавшая по моим рукам, находила отклик в её маленьком теле. Дом промёрз насквозь. Лишь одно было милостью: он не пропускал внутрь влажный, режущий ветер с моря.

Из передней вели две двери да широкая лестница наверх. Взяв дочь за ледяную ручку, я толкнула высокую двустворчатую дверь, что, по моим предположениям, должна была вести в гостиную. За ней нас встретила стена беспросветной темноты.

Лиза замерла на пороге, её пальчики вцепились в мою юбку, она молча отказывалась шагнуть внутрь. Так же, не выпуская руки дочери, я вернулась к багажу, отыскала на ощупь свёрток с восковыми свечами и коробок спичек. Одна из них с треском чиркнула, и крошечное пламя осветило наши смущённые лица. Я заслонила его ладонью, и мы, наконец, переступили порог.

Внутри воздух был неподвижным, сухим и пах старой пылью. На столике поверх белой ткани, которой была закрыта вся мебель, стаял подсвечник, точно такой де каким я орудовала на крыльце. Я поднесла свою свечу, и от её дрожащего племени одна за другой загорелись толстые восковые огарки, оставшиеся в нём. Тьма в комнате робко отступила.

Я поёжилась и осмотрелась. Комната была полна призраков: высокие, угловатые силуэты, укрытые белыми саванами. Подойдя к ближайшему, я ухватила край грубого полотна и стянула его. Обнажилось кресло с высокой спинкой, обитое тёмным бархатом. Я провела ладонью по обивке, ожидая встретить шершавую пыль, но ткань оказалась на удивление чистой, будто её только вчера выбили.

— Милая, — мягко сказала я, оборачиваясь к Лизе. — Сядь-ка сюда, отдохни.

Она молча забралась на широкое сиденье, и её ноги в тонких ботинках беспомощно повисли в воздухе.

— Мам, а этот дом весь теперь наш? — её шёпот был едва слышен в гробовой тишине зала.

— Да, солнышко, — ответила я. — И сейчас мы постараемся сделать его немного уютнее.

Мой взгляд упал на массивный предмет в дальнем углу — высокую печь. Я подошла ближе, скользнула рукой по её холодному боку, осмотрела пространство вокруг в тщетной надежде найти хоть щепу. Резная поленница, стоявшая рядом, была пуста.

— Так, — снова обратилась я к дочери, заставляя голос звучать бодро. — Посиди тут, я ненадолго. Нужно найти дров.

Не успела я сделать и шага вглубь гостиной, как за спиной послышались торопливые, шаркающие шаги, и тоненький голосок произнёс:

— Мама, я с тобой.

Я не могла сдержать улыбки и позволила ей стать моей тенью.

Через тёмный зал мы дошли до следующей широкой двери. Я налегла на неё плечом, но массивные доски даже не дрогнули.

— Если не откроешься, — выдохнула я с внезапной, горячей обидой, — я тебя выломаю.

Я отшатнулась и с размаху толкнула снова, на этот раз всем весом. Раздался короткий, сухой щелчок, и дверь внезапно поддалась, а я, не успев опереться, ввалилась, внутрь едва удержав равновесие.

Судя по большому столу, также укрытому белой тканью, мы оказались в столовой. Я повернула голову в поисках печи, но в этой комнате была её глухая сторона. Со свечой в руках я отыскала неприметную дверь, которая, по моим представлениям, должна была вести в хозяйственные помещения.

— Надеюсь, что она открыта, — неожиданно для себя обратилась я к дому и повернула ручку. Та со скрипом, словно неохотно, но поддалась.

Мы оказались в узком темном коридоре. Следующая дверь поддалась сразу. Новое небольшое помещение встретило нас кромешной темнотой и не таким холодным, спокойным воздухом, без намека на сквозняк. Здесь я смогла, освещая себе пусть одинокой свечой, отыскать припасённые возле кухонной печи сухие дрова и щепки.

Я подошла и, не веря своему счастью, провела рукой по шершавым поленьям. Их было не больше десятка. Последние крохи, забытые или брошенные за ненадобностью. Этого хватит, чтобы отогреть руки, но не чтобы прогнать холод из комнат.

Прижимая к груди драгоценную охапку, я кивком подозвала Лизу, и мы, не говоря ни слова, поспешили обратно в гостиную, к высокой голландской печи.

Я взяла щепки и сунула в тёмное нутро топки, поверх аккуратно положила два самых сухих полена. Руки с детства помнили этот ритуал.

— Не бойся, солнышко, — сказала я Лизе, которая, заворожённая, смотрела на мои руки. — В доме у моего отца, твоего дедушки, печи были моей обязанностью. У нас не было прислуги, и я научилась управляться с ними не хуже истопника.

Спичка чиркнула. Я поднесла пламя к щепкам. Они были сухими и должны были вспыхнуть мгновенно. Так и произошло.

На секунду.

Язычки огня жадно лизнули поленья, затанцевали, обещая разгореться... и разом погасли, словно кто-то невидимый дунул на них из глубины печи.

— Ничего, просто сквозняк, — быстро сказала я, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

Вторая спичка. На этот раз я заслонила топку собой. Огонь снова ожил, подбираясь к поленьям. Я уже ждала привычного, утробного потрескивания, но его не последовало. Вместо этого пламя стало сжиматься. Оно не гасло, а съёживалось в яркий, не желающий расходиться комочек, а потом и вовсе распалось на несколько синих огоньков, которые пропали, оставив лишь горьковатый дымок.

— Мам... — испуганно прошептала Лиза. — Он не хочет гореть.

Третья спичка. Четвёртая. Я разломила полено, пытаясь найти хоть намёк на влагу, но древесина была сухой и тёплой. Я раздувала жалкие угольки, пока не закружилась голова. Но печь молчала.

Я отползла от нее, опустив голову на колени. Мы проделали такой долгий путь. Мы нашли дрова. Я всё делала правильно. А этот… этот дом просто не пускал нас. Он отказывал нам в самом основном — в тепле.

Я обняла Лизу, прижала её к себе.

— Всё в порядке, — солгала я, глядя в тёмную, безразличную пасть топки. — Всё в порядке. Мама что-нибудь придумает.

Глава 4. Два последних шанса

Я встала и выпрямилась во весь свой небольшой рост. Посмотрела на дочку, на несколько поленьев, что лежали возле печи.

— Мне холодно, — пожаловалась Лиза, обнимая себя за плечи.

— Я знаю, — ответила я и стала собирать дрова. — Пойдем разжигать другую печь, раз эта не хочет нас слушаться.

Вот только куда? Взгляд сам потянулся к тёмной передней с парадной лестницей. Можно было пойти наверх. Там должны быть спальни с кроватями, пуховыми перинами и тяжёлыми, тёплыми одеялами.

Я поежилась, почувствовав на себе сквозняк, что проникал в гостиную через окно, прикрытое ставнями. Если я не смогла растопить эту печь, то с чего взяла, что мне удастся это сделать наверху? Нет. Надо найти комнату, куда холодный морской ветер не сможет проникнуть.

Например, ту самую кухоньку с плитой и остатками дров. Там или окно забито лучше, или ветер просто не тревожит другую сторону дома.

Я протянула Лизе самое маленькое полено.

— Держи крепче наше сокровище.

Сама, согнувшись под тяжестью оставшихся дров, взяла в левую руку подсвечник, и мы медленно пошли обратно. Через гостиную, через столовую и скользнули в неприметную, обитую потёртым войлоком дверь.

И здесь, в этом каменном мешке, действительно было чуточку теплее. Я поставила тяжелый подсвечник и стала изучать, как можно удобнее и безопаснее разместить Лизу. Из кухни вела маленькая дверь. За ней оказалась кладовая с полками и пустыми деревянными ящиками.

Я вышла в коридорчик, толкнула вторую дверь после кухни, и навстречу мне пахнуло ледяным, спёртым воздухом. Там оказалась крошечная комнатушка на две узкие кровати. Маленькое окно, прикрытое ставнями, с тихим завыванием пропускало морозный ветер, и стены здесь были такими же холодными, как в гостиной.

— Что там? — Лиза, забыв про свой груз, выглянула из-за моей спины, её любопытство на мгновение побороло страх.

— Это, похоже, комната, где раньше жил кто-то из прислуги.

— Мы тут будем спать?

— Нет, — твёрдо сказала я, захлопывая дверь. — Давай-ка лучше поиграем! Устроим самую необычную спальню на свете. Прямо здесь, на кухне!

— Но, мама! — засмеялась она. — На кухне не спят.

— А мы сегодня будем. Так, посмотрим.

Я быстро вернулась в кладовку и притащила оттуда несколько пустых деревянных ящиков. Сложила их возле плиты. Из комнатки притащила матрас. Промерзлое, пахнущее сыростью, но на удивление целое одеяло оставила.

Так что скоро возле плиты получилось маленькая кроватка.

Я уложила Лизу прямо в пальтишке, подложив под голову свернутую шаль с моих плеч.

— А как же ты? — спросила, зевая, моя малышка.

— Отдыхай, — прошептала, поглаживая её растрепанные светлые волосы. — Я попытаюсь разжечь для нас огонь и тут же улягусь рядом с тобой.

Она закрыла глаза с безоговорочным доверием, которого я была недостойна в эту ночь. Её дыхание почти сразу стало ровным и глубоким, унося её в мир, где не было ледяных комнат и враждебных печей.

Она сбежала, а я осталась.

Я опустилась на колени перед топкой. Чугун был ледяным и влажным на ощупь. Достала щепки.

Каждое движение я совершала под пристальным, невидимым взглядом Дома, ощущая его молчаливое внимание на своей спине.

Но и в этот раз меня ждала неудача. Огонь не хотел даже касаться сухих дров.

— Я не уйду, — тихо сказала я в темноту. — И она не уйдёт. Мы остаёмся. Хочешь ты этого или нет. Нам совершенно некуда идти. Нас нигде не ждут.

Я оставила попытки добыть огонь. Села, сложив руки на коленях, в жесте, в котором было что-то от молитвы и что-то от полной капитуляции, и продолжила:

— Я не знаю, почему Софья Владимировна решила, что ты должен достаться мне. Но она к нам с Лизой хорошо относилась. Не могла она так зло надо мной подшутить и отправить туда, где нас не смогут принять. Так что подумай над этим. Она хотела, чтобы мы здесь были. Я в этом уверена.

Я сделала паузу, давая тишине впитать мои слова.

— Ты — последнее место на этой земле, где я смогу наладить нашу жизнь. Так что слушай меня внимательно, — я начала говорить уже с гневным нажимом. — Что бы ты на этот счет не думал. Мы останемся. Даже если мне придется каждый раз, открывая очередную дверь, тебе угрожать. Даже если придётся вышибать из тебя каждую щеколду, ломать твои замки, калеча тебя. — Я выдохнула, и гнев внезапно оставил меня, сменившись леденящей усталостью. — Но я этого не хочу.

Слёзы, которые я сдерживала всё это время, наконец, хлынули.

— Я хочу спокойной и уютной жизни для моей дочери. Я хочу… Я просто хочу наладить нашу жизнь. Ты — мой последний шанс. И что-то мне подсказывает, что я — твой.

Я снова взяла в руки спички и поднесла трепещущий оранжевый язычок к той же самой сухой щепке в чугунном нутре плиты. Он лизнул сухую полоску дерева, замер и на мое радостное удивление, разгорелся, обдав мое лицо живым теплом.

Глава 5. Голос из прошлого

Я проснулась раньше дочери. В комнате темно, но через щели в закрытых ставнях проникали полосы яркого света. Я потрогала лоб Лизы, убеждаясь, что с ней всё хорошо. В печи догорали последние угольки, с тихим потрескиванием рассыпаясь в золе, когда я подбросила туда последнее полено.

Те несколько солнечных лучей почти не разгоняли темноту, я выскользнула из кухни, смогла найти новую дверь и тихо вышла, удивляясь, что она так легко поддалась. И неожиданно оказалась в передней, за широкой лестницей. Вчера я просто не заметила эту маленькую неприметную дверцу.

— Доброе утро, — не скрывая надежды, прошептала я, касаясь кончиками пальцев стены. Почему-то мне казалось, что для дома это важно, да и для меня тоже.

Я подошла к входной двери. Хотелось извиниться за то, что выломала замок, но только про себя усмехнулась и промолчала. Всё-таки дом сам не пускал нас. Так что в этом нет моей вины.

Я открыла дверь и замерла.

Внешний мир встретил ярким солнцем и внезапно обманул меня почти весенней теплотой. Я и не знала, что такая погода бывает у моря в начале декабря. Но долетавший ветер тут же напоминал о своём колючем, зимнем нраве. Так что я крепче закуталась в пальто, в котором и заснула, не смея раздеться в ледяных комнатах и пошла вокруг дома, в надежде найти дрова и воду.

Я знала о близости моря, но не предполагала, что оно окажется вот здесь, за полуразрушенной каменной оградой, за которой были обрыв и бескрайняя свинцовая гладь.

Перед моим взором открылся огромный осенний запущенный сад, в котором угадывались старые заросшие цветники, дорожки, деревья. Рядом были несколько крепких хозяйских построек. И, о, аллилуйя, колодец.

Я поспешила к нему. С трудом пододвинула деревянную крышку и опустила ведро. Когда послышался плеск воды, моё сердце радостно затрепетало. Я из-за всех, оставшихся после долгой дороги и непростой ночи, сил потащила ведро обратно.

И вот у меня в руках вода. Но мне понадобилось собраться с духом, чтобы, помня обо всех рассказах про испорченные колодцы, сначала понюхать её, а затем и отпить глоток, с опаской зачерпнув ладонью.

— Вода чиста, сударыня, пейте смело, — раздался позади меня спокойный мужской голос так неожиданно, что я выронила ведро, и оно с грохотом упало на землю, окатив подол платья ледяной волной.

Я обернулась в поисках того, кто меня окликнул.

Со стороны опустевшего сада ко мне шёл, опираясь на высокую трость, мужчина лет семидесяти пяти, а может, и всех восьмидесяти. Несмотря на возраст, он держался с остатками военной выправки. Лицо его было покрыто морщинами, но глаза глядели живо и внимательно.

Он выглядел прилично, но я забеспокоилась, озираясь.

Что он мог здесь делать?

— Добрый день, — произнесла я, силясь придать голосу твёрдость, но взгляд мой снова и снова скользил к спасительному порогу одной из дверей во двор, хоть я и не была уверена, что смогу открыть их.

— Не извольте пугаться. Я просто прогуливаюсь. Часто захожу сюда, старые места тянут.

Его спокойствие было таким искренним, что тревога понемногу отступила. Он подошёл ближе, наклонился с лёгким стоном и поднял ведро. Цепь снова зазвенела, и вскоре он протянул мне полное, до краёв, ведро чистой, сверкающей на солнце воды.

— Напугал, верно? Старый дурак. Совсем о правилах приличия позабыл. Я ваш сосед — отставной подполковник Павел Игнатьевич Зарецкий, — представился он и по-военному чинно поклонился. — Там, за садом начинается мой сад. А со второго этажа, — он указал на окна за моей спиной, — сможете разглядеть огонь в окнах моего дома.

— Я Мария Васильевна. Рада знакомству, — улыбнулась я ему, всё ещё не понимая, как так вышло, что этот человек оказался в моем заброшенном саду.

Но вспомнив, что вышла во двор не только за водой, но и в поисках запасов дров, неуверенно спросила:

— А может быть, вы мне подскажете… Хотя, что это я такую глупость решила спросить, — махнула рукой, оглядываясь по сторонам.

— Да не стесняйтесь, спрашивайте.

— Может быть, вы знаете, где могут хранить дрова?

— Думаю, знаю! — радостно ответил старик, подошёл к одному из сараев и постучал по нему тростью. — Во времена Софьи Владимировны их брали отсюда. Помню, как мы летними вечерами сидели в той беседке, а рядом для нас разжигали жаровни… — мечтательно проговорил он.

Я открыла невысокую дверцу, там действительно были аккуратно сложенные поленья. Не так много, как хотелось бы, но на несколько дней нам с Лизой хватит отапливать наше кухонное убежище. Даже сможем ночевать в комнате прислуги.

Не успела я и прикоснуться к дровам, как из дома послышался жалобный крик:

— Мамочка! Ты где?

Я сначала замерла, а потом, бросив быстрое «простите», поспешила к дочери.

— Вы и девчушку привезли! — обрадовался Павел Игнатьевич и побежал к дому быстрее меня.

— Постойте! Она не вас зовёт… — опешила я.

Сосед в замешательстве остановился и, кажется, даже растерялся.

— Действительно, что это я… — услышала я уже далеко за спиной.

Пока я бежала вокруг дома, несмотря на тревогу о дочери, из головы не выходила мысль: а что, собственно, было нужно от неё соседу?

Пробегая мимо кухонного окна, я остановилась и, рассудив, что так будет быстрее дать понять испуганной Лизе, что я здесь, открыла ставни.

Замочки проржавели, но легко поддались моим поспешным движениям. Петли скрипнули и из широкого грязного окна на меня тут же уставилась встревоженная дочка.

— Привет, дорогая, — помахала я ей, широко улыбаясь, стараясь всем своим видом показать, что я ни о чем не переживаю. — Я спешу к тебе.

Когда прикрывала за собой тяжелую входную дверь, очень пожалела, что не могу ее запереть. Уж больно подозрительно провожал меня сосед.

Глава 6. Скрип половицы

После завтрака мы с Лизой, вооружившись найденной в углу ветошью, принялись за уборку. Сначала привели в порядок нашу кухню-убежище: я протёрла окна, выскребла топку, вымела пыль из всех щелей, а Лиза, напевая, с усердием вытирала подоконник. Пахло мокрым деревом и захваченным мною из столицы мылом.

Потом мы осторожно перебрались в комнату прислуги. Я распахнула там ставни, и солнечный свет разрезал темноту. Комната была простой, но выглядела надёжной. Мы вытряхнули старые тюфяки, просушили их у печи и застелили нашими пледами.

Теперь у нас была не просто комната, а наша комната.

Лиза тут же устроила в углу своё «гнёздышко», разложив книжку и игрушки.

А я, подоткнув юбку и повязав платок, принялась мыть окно, выходившее на на боковую часть дома. Именно тогда я увидела тёмный, лаковый экипаж, медленно подкатывающий по дороге.

— Снова незваные гости? — пробормотала я, хмурясь.

Но Лиза всё услышала и поспешила выглянуть в окно, чуть не перевалившись через подоконник.

— Кто там, кто? — в полный голос спрашивала она, пока я затаскивала её обратно.

— Посиди здесь тихо, егоза. Я пойду узна́ю.

Из окна кухни я уже видела, как от экипажа шли двое: пожилая дама опиралась на изящную, с костяным набалдашником трость, и её спутник — мужчина с военной выправкой и спокойным и внимательным взглядом.

Он шёл, медленно рассматривая дом, а во взгляде читалась тихая грусть, словно он видел призрака былого величия, а не брошенную на десятилетия усадьбу.

Я засмотрелась, стараясь понять, чего ждать от гостей.

Когда вышла в переднюю, эти двое уже стояли там. Пожилая женщина в центре, осматриваясь с видом хозяйки, а мужчина на пороге, словно не решался нарушить собственные правила

— Дверь сломана, — недовольно проскрипела она, не глядя на меня, а осматривая разбитый замок.

— Но это не отменяет правил приличия, матушка, — мягко поправил её мужчина, остававшийся на пороге. — Мы должны были постучать и дождаться, пока нас примут.

Я, прикрытая темнотой, на мгновение замерла, рассматривая незнакомца. Он был чуть старше меня, лет тридцати. В простом, отличного покроя сюртуке тёмно-серого сукна. Волосы не по столичной моде короткие, а лицо чисто выбрито.

— О, — неожиданно низким голосом воскликнула незнакомка, заметив меня в полумраке.

Я сделала шаг вперёд, на свет.

— Чем могу быть полезна? — спросила я, безуспешно пытаясь смахнуть пыль с подола простой шерстяной юбки.

— Хозяйку позовите, — бросила она, не удостоив меня взглядом. — Горские приехали познакомиться.

Я выпрямила спину, чувствуя, как по щекам разливается краска, но не от смущения, а от досады.

— В таком случае, знакомьтесь. Я новая хозяйка этого дома, Мария Васильевна.

Почему-то мне было неважно, что обо мне подумает женщина, но вот взгляд мужчины я поймала, в надежде понять, какое впечатление на него произвела.

Пожилая женщина между тем прошлась по мне недовольным взглядом.

— Не ожидала, — отрезала она. — Если вы полагаете, что мы с сыном явились без приглашения, то глубоко ошибаетесь. Покойная Софья Владимировна, царствие ей небесное, завещала мне вручить это новой владелице, как только та объявится. Храню его уже несколько месяцев, — добавила она с укором, словно я должна была извиниться за своё длительное отсутствие.

Женщина, имя которой я по какой-то странной причине до сих пор не услышала, пошла ко мне, протягивая конверт. Она сделала несколько коротких шагов, как одна из старых половиц под её ногами громко и жалобно скрипнула. Незнакомка остановилась, и, расплываясь в улыбке, проговорила:

— Помнит меня, шельмец! — она повернулась к сыну и продолжила, объясняя. — Полвека прошло, а он всё также встречает именно этим звуком и в этом месте.

Тем временем её спутник, не сводя с меня спокойного, изучающего взгляда, наклонил голову в безупречно вежливом жесте. И игнорируя рассказ матери, заговорил:

— Дмитрий Горский, полковник.

Он не стал представлять мать, не извинился за визит. Его взгляд скользнул по моему рабочему платью. Но к своему облегчению я не увидела в нём ни осуждения, ни снисхождения. И в этом взгляде я почувствовала кое-что более опасное, чем высокомерие его матери — прямой, ничем не прикрытый интерес.

Женщина, не дожидаясь моей реакции на письмо, вышла. Полковник на секунду задержался, и в этот момент из кухни выскочила нетерпеливая Лиза и обняла меня сзади, прячась за юбку.

— Вы не одна? — удивился Дмитрий.

— Да, знакомьтесь, это моя дочь — Елизавета Павловна.

Он склонился перед дочкой с той особой вежливостью, которую взрослые сохраняют только для детей — без тени снисхождения, с полным признанием их такой маленькой, но важной личности.

— Очень приятно, — произнёс он, и в его глазах мелькнула тёплая искорка.

Затем он снова перевёл взгляд на меня.

— И вы в этом огромном доме совсем одни? — тихо спросил он, и его взгляд скользнул по пыльным стенам, по теням, сгущавшимся в углах.

— Мы смелые! — выкрикнула Лиза и снова спряталась.

Дмитрий улыбнулся, попрощался и вышел вслед за матерью.

Я же взяла Лизу за руку, отвела ее на кухню, усадила за стол возле уже чистого окна, сама устроилась рядом, разглядывая конверт. Он был подписан почерком Софии Владимировны. В этом не было никаких сомнений.

Я сломала печать и начала читать.

«Моя дорогая девочка.

Если ты читаешь эти строки, значит, меня уже нет в живых, и вы с дочкой остались одни. Все, наверное, гадают, зачем я завещала этот старый дом тебе? Им этого не нужно знать, а тебе я обязана сказать.

Когда я смотрела на вас с Павлом, я видела то, о чём всегда мечтала для себя, но так и не познала. И оттого ещё больнее, что вам было отпущено так мало времени.

Я не была счастлива в браке. Честно говоря, в этом есть и моя вина. И если перед покойным мужем мне придётся держать ответ на том свете, то загладить свою вину перед этим домом, который заслуживает того, чтобы видеть в своих стенах не одно лишь предательство, но и настоящую любовь, я могу лишь на этом.

Глава 7. Сквозь закрытую дверь

Письмо, если честно, только добавило вопросов. То, что дом не обычный, я уже успела понять, как и то, что он был зол на меня, возможно, и на других жильцов, которые по слухам сбега́ли на следующий день.

Чем могла Софья Владимировна так провиниться, что и спустя десятилетия дом помнит?

Я подумала об этом и усмехнулась. Надо же. Всего одна ночь, одно письмо, и я рассуждаю о доме, как о живом существе.

Но одно могу сказать точно, после письма я стала смотреть на дом немного по-другому.

Мне хотелось сделать ему приятно. Поэтому мы с Лизой пошли приводить в порядок гостиную.

Правда, первое, что я сделала, проходя через тёмную переднюю, это поместила старый подсвечник между ручками входной двери, чтобы больше никто без спросу не мог нас побеспокоить.

В гостиной я открыла ставни, впустив в большую комнату утренний яркий свет. Солнечные лучи упали на паркет, скрытый под слоем пыли.

Я прошлась по всей комнате и освободила её от белого савана.

Даже после долгого времени запустения гостиная была прекрасна. Посредине, под тяжёлой люстрой, стояла изящная мебель, расставленная по забытому ритуалу светских приёмов: диван с темно обивкой и два кресла напротив, будто застывшие в ожидании гостей, которые так и не пришли.

В углу стояло пианино. Его полированная крышка была закрыта, но на ней я заметила чёткий отпечаток от локтя, будто кто-то совсем недавно сидел здесь, перелистывая ноты. От этого стало жутковато.

У другой стены был столик для карточных игр и стулья с высокими спинками. А возле окон стояло бюро для работы с письмами. Я подошла и открыла один из резных ящиков, вспоминая, сколько в своё время написала писем Павлу, сидя за похожим.

Но я быстро отбросила ностальгические воспоминания, и мы с Лизой принялись за работу. Я вытерла пыль с изящной печи, покрытой расписанными изразцами, а Лиза, напевая, смахивала паутину с рамы огромного портрета.

И вот когда я провела влажной тряпкой по резной деревянной панели под подоконником, мои пальцы наткнулись на неровность. Я отдёрнула руку и увидела, что в дереве вырезаны слова.

«Кто предал однажды, не будет прощён никогда».

Я не сразу поняла, что читаю их шёпотом. В доме стало тихо. Так тихо, что я услышала, как в печи что-то щёлкнуло.

Неужели дом слушает?

И Лиза замерла с тряпкой в руке.

— Мама, это ты?

— Нет, солнышко, — прошептала я, глядя на зловещую надпись. — Это не я.

Дом напоминал о себе. Я же осталась гадать, чьих рук эта надпись, и о чём дом говорил треском печи.

К вечеру, когда я уже заканчивала с гостиной, на улице поднялся сильный ветер и от прекрасной весенней погоды не осталось и следа. Вот только большие окна, уже освобождённые от ставней, не пропускали к нам сквозняка. Если бы не обнажённые ветви за окном, да завывания в трубе, я бы не догадалась о непогоде.

— Проголодалась? — спросила я у Лизы, которая давно перестала мне помогать, и маялась, рассматривая всё, что попадалось ей под руку.

— Очень, — ответила дочка, и, ожидая, что я последую за ней, побежала в сторону кухни.

Что я и сделала, но выйдя в переднюю, буквально врезалась в Лизу, которая замерла на пороге.

— Что такое, дорогая? — спросила я, но вместо дочери ответил незнакомый женский голос, заглушаемый ветром.

— Здравствуйте, хозяйки.

Я уставилась на женскую фигуру, которая стояла на фоне сумерек в проёме распахнутой настежь входной двери. Откуда она? Я же помнила, как подпирала дверь.

Взглядом поискала подсвечник. Но тот предательски стоял на банкете, словно и не должен был защищать дом от чужаков.

Молодая женщина смущённо улыбалась, вцепившись в ручку большого чемодана, который держала перед собой.

— Здравствуйте, — ответила я, медленно заводя Лизу себе за спину.

— Не хотела вас пугать! — поспешила успокоить меня незнакомка.

Она бросила чемодан, чтобы сделать шаг вперёд, и он с грохотом упал, раскрылся, рассыпая по грязному полу своё содержимое. Женщина охнула и опустилась на колени, не переживая о чистоте явно не дешёвого платья.

— Я знаю, что не должна была вот так заявляться. Но я услышала про вас на станции и решила, что вы не прогоните, — тараторила она, судорожно стараясь собрать свои одежду и бельё, но те снова и снова оказывались на полу. Женщина в какой-то момент остановилась и посмотрела на меня блестящими от подступающих слёз глазами. — Мне просто некуда идти. И я почему-то решила, что другая женщина в беде меня не прогонит.

Глава 8. Имя без фамилии

Я смотрела на неё молча, раскрыв рот, совершенно не понимая, как реагировать и что ей ответить. Знала только то, что не могу рисковать дочерью, а это значит, лучше не пускать на ночь незнакомцев, путь это и безобидная на вид молодая женщина.

Я почувствовала, как Лиза крепче вцепилась сзади в мою юбку и выглянула посмотреть на незваную гостью.

— Мамочка, а у нас есть, где положить спать эту даму? — спросила она, дёргая меня за подол.

— Я много места не займу, — еле слышно прошептала незнакомка, — А потом я могу быть полезной в быту, — неуверенно продолжила она. — Вот, я принесла булочки.

Она протянула руку и показала связку, которая всё это время висела у неё на запястье. Оттого что хлеб пах тёплым маслом и корицей, у меня невольно потеплело в груди.

Ветер, что до этого момента бесцеремонно врывался в переднюю, вдруг громко захлопнул двери. Все мы хором вскрикнули и замерли в темноте.

Я про себя выругалась на дом. Значит, мне пришлось ломать замок, чтобы попасть внутрь. А эту женщину он и впустил сам, и дверь прикрыл, чтобы не прогнали?

— Позвольте только переночевать, — снова обратилась она. — Я не найду сегодня другого приюта.

Я, не сдерживаясь, громко вздохнула и взяла Лизу за руку.

— Пойдёмте, — я подошла к ней, помогла снять холодное пальто и повесила его на неприметную стойку возле двери. — Посмотрим, что можно сегодня для вас сделать.

Я вошла в покрытую сумерками кухню. Усадила Лизу возле окна на высокий стул и повернулась к гостье, что в нерешительности застыла в дверях, протягивая мне свёрток.

Женщина оказалась ещё моложе, чем мне привиделось в темноте передней. Чуть больше двадцати лет. Румяная и хорошенькая. Невысокая, стройная фигурка в новеньком платье с чуть попорченным в пути дорогим кашемировым подолом.

— Проходите, — я показала ей на один из стульев, тихо усмехнувшись, уверенная, что та не захочет садиться за кухонный стол, где принято не есть, а готовить.

Но гостья, на моё удивление и на радость Лизе, прошла, протиснув широкие юбки в узкую кухонную дверь, развернула перед ней вкусно пахнущие булочки и, расплываясь в улыбке, села.

Лиза захихикала, взяла булочку и, не сдерживая радости, укусила.

— Спасибо, что приютили.

— И вам спасибо, — тихо сказала я, стараясь скрыть усталость. — Вы спасли нас от ужина кашей.

Лиза снова захихикала в ладошку, я погладила её по непослушным волосам.

— Анна, — поспешно представилась гостья, будто боялась, что я передумаю пустить её. Я посмотрела, ожидая продолжения, но та покачала головой, — Просто Анна.

— Мария, — ответила я, — а это Лиза.

— Очень рада знакомству, — Анна улыбнулась девочке. — У вас здесь так… по-домашнему.

Она посмотрела на маленькую кастрюлю с кашей на плите и, уже не улыбаясь, обратилась ко мне.

— Совсем плохо, да?

Я немного опешила, но не успела даже придумать, что ей ответить, как та стала что-то искать в маленькой поясной сумочке.

— Вот, — радостно объявила она, и кожаный кошелёк со звоном упал на стол между нами. — Нам хватит надолго, ну… если не на широкую ногу.

— Нам? — переспросила я, приподняв бровь.

Она подняла глаза, явно испугавшись, что сказала лишнее.

— Ну да, я же не стану жить за ваш счёт.

— Но вы хотели помогать в быту? — переспросила я, не скрывая улыбки от этой нелепой ситуации.

Сидим на кухне, которая ещё утром была покрыта пылью. А неожиданная гостья, одетая как в лучших домах столицы, предлагает деньги за приют на тюфяке и помощь в уборке. За это ещё и деньги даёт!

Я же знала, что наших с Лизой сбережений хватит, дай бог, быть сытыми, но никак не содержать в порядке такой большой дом. А он требовал рук, и мне предстояло много работы, чтобы привести его в приличный вид.

— Берите, — Анна высыпала из кошелька новенькие монеты, да столько, что на них мы втроём, действительно, могли бы прожить, не думая о тратах, полгода не меньше. — Если мало, возьмите и это, — она сняла с запястья тонкие золотые часики и протянула их мне.

— Что вы делаете? — прошептала я в недоумении. — Вы хотите меня оскорбить?

Я почувствовала, как внутри меня борются гордость и жалость.

Анна сжала в кулаке часы и прижала их к себе.

— Нет, что вы, и в мыслях не было. Просто, сейчас они мне ни к чему, а вот крыша над головой очень нужна, — ответила она, и в подтверждение её слов от сильного порыва ветра захлопнулась одна из ставней, снова заставив нас всех вздрогнуть.

— Ну что ж, оставайтесь. Только, как вы видите, мы ещё не обустроились. Поэтому поужинаем и вместе организуем вам ночлег в гостиной. Если вы не против.

Анна торопливо покивала и сама подорвалась к плите, ставить чайник. Вот только ни как развести огонь, ни где найти воду она не разобралась. Поэтому извинилась и села обратно за стол.

Как поели, я уложила Лизу в нашей комнатушке. А с Анной мы пошли в гостиную. В этот раз у меня сразу получилось затопить печь. Когда я уходила, обернулась, прежде чем закрыть дверь. До этого момента улыбчивая и румяная Анна, сидела на диванчике, сжав в руках просушенное с утречка одеяло, и потерянным взглядом смотрела в пустоту перед собой.

Я поняла, что ни завтра, ни когда-то позже не отправлю её прочь, и не потому, что дом потребовал этого, а потому что в нём теперь поселилась ещё одна история, которую я не могла оставить без крова.

Дорогие друзья, хочу представить вам еще одну истрию, которая выходит в рамках нашего моба "Зима в империи " от автора Анны Борониной "Искренне ваш"

https://litnet.com/shrt/SwGJ

Глава 9. Корзина у порога

На следующее утро я вошла в гостиную и замерла на пороге. Анна сидела у окна, её стройный силуэт в красивом платье был безупречен. Солнечный луч ласкал её идеально уложенные волосы, и на мгновение мне показалось, будто я не хозяйка, а заезжая экономка, нарушившая покой настоящей владелицы особняка.

Я провела рукой по-простому, ещё вчерашнему платью, чувствуя, как по щекам разливается краска. Но тут же мысленно встряхнула себя.

Вздор. Я из старой, благородной, пусть и обедневшей семьи и платье моего достоинства не умаляет.

— Доброе утро, Анна, — произнесла я, вложив в голос всю уверенность, что смогла отыскать в этот утренний час.

— Доброе утро, — она обернулась, и на лице вспыхнула лёгкая, смущённая улыбка.

Она хотела что-то ещё сказать, но именно в этот момент старые ступени у входной двери громко скрипнули.

Мы встрепенулись одновременно. Я подошла к окну и, скрывшись за пыльной шторой, выглянула. По ступеням крыльца поднималась немолодая женщина в тёмном плаще, с большой плетёной корзиной.

— Кто это? — тихо спросила Анна, подкравшись сзади. Её дыхание коснулось моего плеча.

— Не знаю, — также тихо ответила я, следя, как незнакомка, оставила корзину возле двери и не оглядываясь, словно призрак, пошла обратно. — Но, похоже, у нас появился таинственный благодетель. Или нет…

Мы молча смотрели на корзину, одиноко стоявшую на крыльце. Что в ней? Продукты от сердобольной соседки?

Мы переглянулись и, не сговариваясь, поспешили через переднюю к выходу. Тяжёлые двери глухим скрипом открылись и выпустили нас на крыльцо. Прохладный утренний воздух обжёг лицо, отрезвляя и прогоняя накатившую тревогу.

— Постойте! — крикнула я вслед удаляющейся женщине.

Та обернулась, и на её лице я увидела неподдельное удивление.

— Хозяйки? А я-то думала, дом как стоял пустой, так и стоит.

Анна мягко рассмеялась.

— Как вы могли не слышать, если о новой хозяйке старого дома весь городок говорит?

— Весь городишко, говорите, судачит? — Я же, услышав это, на мгновение позабыла и о корзине, и о незнакомке на пороге моего дома. Мысленно я уже представила себя героиней готического романа «Таинственная вдова, поселившаяся в про́клятом особняке». Интересно, мне уже приписали сделку с тёмными силами или пока ограничиваются кражей фамильного серебра?

Анна забеспокоилась и стала горячо меня уверять.

— Да ничего особенного! Право! Ну, ходят кое-какие глупости… — она отчаянно искала глазами, за что зацепиться, и ткнула пальцем в корзину. — О, смотрите, какая большая репа!

На что я только вздохнула и снова обратила своё внимание на нежданную гостью.

Женщина, представившаяся Акулиной, развела руками. Оказалось, она держит лавку в соседней слободке и уже много лет по старой договорённости приносит сюда провизию для смотрителя маяка.

— Мне вниз по обрыву несподручно, не молодая уже. А Никите сегодня никак до нас не отлучиться. Туман. Вот и оставляю я в такой случай тут, на крыльце. Он потом забирает.

Объяснив это, она кивнула и собралась прочь.

— Акулина, — вдруг окликнула её Анна. — А для нас из вашей лавки сможете приносить товары?

— Чего ж нет-то? Вы только разочек зайдите, скажите, что да когда надобно, — ответила она и ушла, оставив нас с Анной на пороге с корзиной, полной простой еды: хлеб, крупа, сало.

Мы занесли корзину в дом. Спрятав от мелкой мороси, но внутри меня всё чесалось от нового знания.

Я же в вечер приезда видала свет от маяка, но успела позабыть, что он совсем рядом.

Всё это время кто-то жил в поле видимости, и я не подумала об этом.

— Присмотри за Лизой, я ненадолго, — бросила я Анне и, не дожидаясь ответа, вышла из дома, прикрыв за собой дверь.

Я обошла особняк и через заросший, по-осеннему прозрачный сад вышла к каменной ограде. За ней земля обрывалась, открывая вид, от которого перехватило дыхание.

Море.

Оно лежало внизу бескрайней, свинцовой гладью, сливаясь на горизонте с низким небом. Ветер, долетавший сюда, был солёным, влажным и пел басовитым гулом в ушах. А неподалёку, на одиноком мысу, стоял маяк. Белая башня, строгая и одинокая, как свеча, зажжённая для всех, кто в море.

Я стояла, вцепившись в холодные камни ограды, не в силах оторвать взгляд. И тут движение внизу привлекло моё внимание.

Вверх по тропе, едва заметной на склоне, в мою сторону, шёл мужчина. Высокий, в тёмной одежде он двигался неторопливым, уверенным шагом человека, знающего каждую кочку на своём пути. Расстояние было слишком велико, чтобы разглядеть лицо, но я почему-то знала — он смотрит прямо на меня. На новую хозяйку Дома, который так долго стоял пустым, тёмным и неживым.

Глава 10. Первый взгляд с мыса

Я вышла из дома, накинув только шаль, так что не стала дожидаться, пока мужчина поднимется по открытому морскому ветру склону. Пробежалась по саду, по тропинке вокруг дома, напомнив себе, что пора бы отыскать ключи от всех дверей, а то ещё несколько таких пробежек и слягу.

Но, когда мужчина обошёл дом и оказался на первых ступенях крыльца, я встретила его, как радушная соседка должна встреть того, кто по нужде зашёл на её порог.

— Здравствуйте. Вы, верно, Никита? Мне Акулина говорила о вас. Мария — новая хозяйка дома. — представилась я и сделала шаг вперёд, намеренно оставаясь наверху, чтобы уравняться ростом с этим великаном.

Он скинул с головы капюшон плаща, и тёмные волосы тут же спали на лоб. Я ожидала увидеть простое и грубое лицо моряка. Но на меня смотрел мужчина с неожиданно благородным, пусть и обветренным лицом, без тени заискивания в глазах, со спокойным взглядом.

— Так точно, — голос у него был низким, немного приглушённым, словно он не хотел соперничать с ветром. — Прошу прощения за вторжение. Вынужден был побеспокоить. Пришел за своими припасами.

Он не спешил подниматься выше, словно давая мне право отказать.

— Вы нисколько не потревожили. Всё как раз на своём месте, — я отступила на шаг, приглашая его подняться, но сама мысль впустить незнакомого мужчину в пустой дом заставила волноваться. — Позвольте, я вам её подам, — попыталась выбраться из этой неловкой ситуации.

— Не извольте беспокоиться, — он, наконец, поднялся по ступеням, и я ощутила его рост в полной мере.

Он двигался, слегка припадая на правую ногу, хотя когда он шёл от маяка, я не заметила хромоты. Оказавшись рядом, он остановился и посмотрел на меня так внимательно, что мне захотелось отойти на шаг.

— Благодарю за сохранность.

Затем его взгляд скользнул мимо меня, в полумрак дома, и на мгновение задержался на ведре с водой, что я с утра принесла из колодца, на моём простом платье и на двери без замка.

— Вы здесь одни? — спросил он тихо.

Вопрос застал врасплох. Я собралась было ответить что-то уклончивое, но его прямоту следовало парировать той же монетой.

— Не совсем. Со мной дочь. И гостья, — я чуть повысила голос, чтобы Лиза, если прислушивается за дверью, знала, что я не одна.

Но на мой голос из темноты вышла Анна. Она уже накинула свою лёгкую шелковую шаль и смотрела на незнакомца с живым любопытством, которое давалось ей так легко.

— Значит, вы и есть наш таинственный сосед? — спросила она с доброжелательной улыбкой.

Никита медленно перевёл на неё взгляд и стал ещё собраннее, явно оценил новую переменную в уравнении.

— Смотритель маяка. — задумчиво произнесла Анна. — Это же так романтично! Одинокая башня, огонь во тьме… Хотя, — она осмотрела Никиту с ног до головы, не скрывая своего интереса. — Вы совсем не похожи на человека, который добровольно запрёт себя в такой глуши, — и уже более задумчиво добавила. — Я вас так хорошо представляю в более благородных интерьерах с вашей-то статью. Так кто же вы на самом деле?

У меня внутри всё сжалось от ужаса. Она переступила все допустимые границы.

Я уже собиралась резко её остановить, но Никита так внимательно посмотрел на Анну, словно впервые заметил её присутствие.

— Романтика пропадает после первой же ночной вахты в шторм, — ответил он, а его глаза, на моё удивление, улыбались. — А что до стати… Мой отец говаривал, что благородство не в титуле и должности, а в том, чтобы доводить начатое до конца. Стараюсь придерживаться этого, даже если это всего лишь запись в вахтенном журнале. — Он сделал небольшую паузу и продолжил. — Но если уж вам так не терпится. Да, я служил. Гвардейская артиллерия. Отец мой считал, что математика — достойное занятие для дворянина, а cannonade (фр. канонада) — та же геометрия, только с более весомыми аргументами.

Вдруг ветер сорвал с моих плеч шаль, и, прежде чем я успела опомниться, Никита молча подхватил её и подал, не дожидаясь благодарности.

— Здесь всегда так, — сказал он спокойно. — Ветер считает всё своим. В такую погоду лучше запереться в доме и печь топить, чем ходить без шали. К ночи шторм усилится. Закройте ставни.

И, не дожидаясь ответа, повернулся и пошёл прочь своей неторопливой, немного неуклюжей, но совершенно уверенной походкой. И просто растворился в сером свете утра.

Я тут же обернулась к Анне, чувствуя, как по щекам разливается жгучий румянец стыда.

— Анна, нельзя же так! — прошептала я, сжимая в руке шаль.

— А что я такого сказала? — с неподдельным удивлением переспросила она. — Ну он действительно не похож на затворника. Как думаешь, как он оказался здесь?

Я покачала головой, но все-таки ответила:

— Там наверняка не простая, пусть и интересная история, но нельзя вот так в лоб спрашивать.

Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, но на этот раз в них читался не только восторг, но и смутное понимание своей ошибки.

— Вы правы. И он ответил так по-доброму, — пробормотала она. — Я не хотела его обидеть, честно.

— Именно поэтому он и ответил вам мягко, — вздохнула я. — Потому что увидел, что в вашей бесцеремонности нет злого умысла. Но больше таких вопросов, пожалуйста, задавайте. Для человека его круга это может быть тяжёлой раной.

Анна, обратившись в свои мысли, медленно ушла в дом.

Я же взялась за ручку двери, но створка не поддалась. Ветер врывался в дом и держал дверь распахнутой настежь.

— Ну что ж такое… — пробормотала я, упираясь плечом. — Мне что, всех, кто на пороге окажется, в дом впускать?

Ветер ответил только глухим вздохом и исчез так же внезапно, как налетел. Я закрыла дверь и, задержав ладонь на холодном дереве, невольно улыбнулась.

Дорогие друзья, хочу представить вам еще одну истрию, которая выходит в рамках нашего моба "Зима в империи " от автора Эрик Раст "Ш.У.М. Северная звезда"

https://litnet.com/shrt/RyEy

Глава 11. Общее платье

Я в это утро проснулась полная решимости посвятить день наведению порядка, и визит смотрителя только укрепил это намерение. Снова собравшись, потянулась было за вёдрами и ветошью, но взгляд мой упал на Анну.

Она стояла в высоких дверях, что вели в гостиную в своём дорогом платье, совершенно не приспособленном ни для сквозняков, ни для пыли. Я медленно осмотрела её с головы до ног: изящные туфельки, тонкая ткань, которая порвётся от первого же неловкого движения.

Анна под моим взглядом засмущалась и стала перебирать пальцами по своей фигуре.

— Что-то не так? — тихо спросила она.

— Всё так, — ответила я. — Платье прекрасное. Для приёма гостей. А для войны с паутиной нужно что-то попрочнее. Вы же не передумали помочь мне с уборкой? — спросила я, а она в ответ замотала головой. — Тогда у вас есть смена попроще?

На это Анна прошептала «нет», и в её глазах мелькнуло стыдливое сожаление.

Я, вздохнув, поманила её рукой.

— Пойдёмте.

В нашей скромной комнатушке достала из чемодана одно из своих платьев: простое, шерстяное, тёмного цвета.

— Вот, носите на здоровье. Оно может быть вам великовато, но для сегодняшней работы сгодится.

Анна взяла его с такой бережностью, будто это была не поношенная вещь, а ценный дар.

Пока она переодевалась, я осталась с Лизой на кухне проверить воду на плите и убедиться, что ведра полные.

Лиза то и дело выглядывала в окно, всматриваясь в серое небо, и время от времени подносила к лицу мокрую тряпку, с важным видом отжимая её в таз.

Когда Анна вышла, мы невольно переглянулись и улыбнулись тому, как теперь мы были похожи: две работницы в скромных тёмных платьях, с подоткнутыми подолами и Лиза между нами, серьёзная, в переднике почти до пят.

— Теперь, — сказала я, подхватывая метлу, — за дело. Начнём со столовой.

Мы прошли через узкую дверь для прислуги, что вела из тёмного коридора в столовую. Там пахло старым деревом и воском, будто дубовый стол ещё помнил полировку и блеск праздничных сервизов. Пыль лежала ровным, бархатистым слоем, но под ней не было ни плесени, ни трухи.

Анна провела пальцем по резной спинке стула, по обивке сидения.

— Смотрите, — сказала она, показывая мне палец, — пыль, да и только. И дерево целое, и даже ткань не повреждена временем. Как так?

Я и сама удивлялась. Дом стоял годы без жилья, а его костяк оставался крепким и живым.

Лиза между тем, вооружившись всё той же тряпочкой, старательно вытирала ножки стульев, периодически поднимая голову и с гордостью докладывая:

— Ещё один чистый!

— Молодец, помощница, — сказала я, и Лиза, сияя, вернулась к делу.

Мы сняли тяжёлые, пыльные портьеры, чтобы вытрясти их во дворе, протёрли огромные замутнённые окна, и в комнату хлынул свет, высвечивая паркет с благородным тёмным оттенком.

— Знаете, Мария Васильевна, — произнесла Анна задумчиво, отирая пот со лба, — у меня такое чувство, будто дом не разрушался, а спал. И ждал, когда кто-то придёт и снова вдохнёт в него жизнь.

Я молча кивнула, только поражаясь поэтичности, с которой Анна думала и говорила о доме, и тому, что она высказала то, что я чувствовала с самого начала. Дом был зол, обижен, но не мёртв. И теперь, когда мы снимали с него слои забвения, он благодарно вздыхал, расправляя плечи.

Мы закончили со столовой, перешли к оставшимся хозяйственным комнаткам и закончили тёмной передней.

Когда я открыла ставни на узких окнах вдоль входных дверей, серый свет залил пространство, и мы с Анной охнули. Тёмная передняя перестала выглядеть враждебно. А когда мы отмыли полы и лестницу, она и вовсе преобразилась, наполнившись почти что гостеприимным теплом.

И вот первый этаж был чист.

Я стояла, глядя на открытую дверь в гостиную, и чувствовала странное, щемящее чувство выполненного долга.

Лиза села на нижнюю ступеньку и облокотилась на перила.

— Я устала, — проворчала она сонным голосом.

Я посмотрела в теперь чистые окна. Время уже давно перевалило за полдень.

— Конечно, милая, — подошла я к дочери, обнимая её маленькую фигурку. — Сейчас пойдём пообедаем и отдохнёшь. А завтра, — сказала я, обращаясь больше к дому, чем к Анне, — займёмся нашими комнатами наверху.

В ответ из глубины стен донёсся тихий, утробный скрип. Словно дом отвечал: «Я готов».

Обед вышел простым, но на редкость вкусным. Мы втроём — я, Анна и Лиза — ели за уже вычищенным столом, за которым впервые за долгое время звучал смех. Лиза, гордая своей работой по дому, вела себя как взрослая, и даже Анна не жаловалась на похлёбку из крупы и сала. Я же тихо радовалась, что мы наконец-то обедаем не на кухне.

Когда всё было убрано и в доме воцарилась тишина, я уложила Лизу спать. Девочка уже засыпала, когда я тихо поправила на ней одеяло, провела ладонью по её тёплым волосам и на цыпочках вышла из нашей маленькой комнатки, прикрыв за собой дверь.

На мгновение я замерла в тёмном коридоре, наслаждаясь редким покоем. Но тут снаружи, со стороны крыльца, раздался резкий, уверенный стук молотка.

Я насторожилась. Звук повторился. Кто-то явно работал у входа.

Я поспешила в переднюю, всё ещё прислушиваясь к глухому, размеренному стуку.

Когда я распахнула дверь, то замерла. В дверях стоял Никита. В одной руке у него был молоток, в другой небольшая коробка с инструментами. У ног аккуратно лежали металлические детали и новый засов.

Я смотрела на него, пока он не поднял глаза.

— Простите, — сказал он ровно, вовсе не удивлённый моему появлению. — Не удержался. Замок был сбит, видимо, ветер здорово распорол дверь.

Я облокотилась на косяк, чувствуя лёгкую неловкость и от его неожиданной заботы, и оттого, что сломанный замок дело моих рук, а не ветра.

— Благодарю, — сказала я, — без замка и правда неуютно.

— Теперь будет надёжно, — ответил он и, не глядя, подбил последний гвоздь.

Я стояла рядом, наблюдая, как он собирает инструменты. Руки у него были сильные, с обветренной кожей, но двигались так ловко, что я непозволительно засмотрелась.

Глава 12. Двое у двери

Я хмурилась, всматриваясь в его приближающуюся фигуру. Что ему могло понадобиться здесь? Вчера сопровождал матушку, сегодня приехал без неё, но с гружёной телегой, словно собирался надолго. Пальцы сами собой потянулись поправить выбившиеся из причёски волосы, и я с досадой опустила руку, чувствуя, как под простым шерстяным платьем застывает спина.

Полковник Горский. Его тёмный сюртук был безупречен, а взгляд, скользнув по Никите, согнувшемуся над ящиком с инструментами, безошибочно нашёл меня на крыльце.

Никита выпрямился. Мужчины замерли, измеряя друг друга взглядами. Я же прекрасно видела между ними не только эти метры гравия, но и целую пропасть социальных условностей со мною, застигнутой врасплох, посередине.

Сердце тревожно заколотилось. Эти секунды показались вечностью. Я понимала, что первое слово должно быть за мной — хозяйкой, на чьей территории они сошлись.

— Полковник, — произнесла я, и голос мой, к счастью, не дрогнул. Я сделала лёгкий, приветственный жест рукой. — Какой неожиданный визит.

Горский чуть склонился в почтительном поклоне.

— Мария Васильевна. Надеюсь, не помешал.

Его взгляд снова, на мгновение, скользнул к Никите.

Я ощутила, как по спине пробежал холодок. Этикет требовал представлений. Моё молчание могло быть понято превратно, словно я стыжусь соседа или, что ещё хуже, что-то скрываю.

— Позвольте вам представить нашего соседа, — сказала я, обращаясь к полковнику, и чувствуя на себе тяжёлый, спокойный взгляд Никиты. — Никита Сергеевич выручает нас с починкой этого упрямого замка.

Затем я повернулась к Никите, встречая его взгляд. Мне показалось или в нем я увидела искорки любопытства и даже легкого озорства? Его что, веселит эта ситуация? Вот негодник!

— Никита Сергеевич, полковник Горский, — всё же завершила я представление, стараясь сохранить достойное выражение лица.

Никита не поклонился. Легкий, почти невесомый кивок, который он послал в сторону гостя, был исполнен молчаливого уважения равного — офицера к офицеру.

Горский ответил тем же скупым, точным кивком.

— Теперь будет надежно, — тихо повторил Никита, и я поняла, что слова эти адресованы не только мне, но и полковнику. Он бросил взгляд на свой ящик с инструментами, давая понять, что его миссия завершена.

— Бесконечно вам благодарна, — сказала я, не скрывая теплоты в голосе.

Я ему была действительно благодарна и не только за замок.

Никита поднял ящик, ещё раз скользнул взглядом по полковнику и, не прощаясь, тем же неторопливым шагом направился прочь, в сторону мыса.

Я осталась на крыльце с Дмитрием, чувствуя, как напряжение медленно рассеивается вместе с удаляющимися шагами.

Я уже открыла рот, чтобы спросить полковника о причине визита, но в этот момент дверь за моей спиной распахнулась.

— Мария! Я совсем вас обыскалась, — весело произнесла Анна и вышла на крыльцо. В руках у неё было сложенное кухонное полотенце, а щёки слегка порозовели от тепла печи. — Я как раз приготовила чай…

Она замолчала на полуслове, наконец заметив стоящего рядом полковника Горского. Вся её лёгкость мгновенно испарилась. Рука с полотенцем опустилась, а лицо залил яркий смущённый румянец.

— Ох… простите, — пробормотала она, сделав неловкий, слишком низкий реверанс, который лишь подчеркнул её растерянность. — Добрый день.

— Добрый день, барышня, — ровно ответил Дмитрий.

Анна снова посмотрела на меня, на мгновение растеряв свой живой блеск, и торопливо добавила:

— Я только хотела сказать, что чай готов. В гостиной. Если вы желаете…

Полковник кивнул ей, но его взгляд задержался на телеге. За это время двое из его людей уже начали выгружать вязанки дров.

Только тогда он повернулся ко мне.

— Простите, Мария Васильевна, что не объяснил сразу, — сказал он спокойно. — Я привёз вам дрова. Для вас и Лизы.

Я смотрела на то, как мужчины вынимают из телеги все новые связки и не могла найти слов благодарности, как меня переполняли смесь облегчения, стыда за свою бедность и щемящей признательности.

— Это очень любезно с вашей стороны, — все-таки ответила я, чувствуя, как Анна рядом едва заметно вздёрнула брови, но, поймав мой взгляд, смогла сдержать комментарий.

— Я был бы крайне беспокоен, зная, что вы здесь, в доме, где печи требуют постоянного внимания, — продолжал полковник. — Тем более с маленькой девочкой.

Его взгляд мягко скользнул по Анне.

— И я искренне рад, что теперь у вас есть подруга и помощница.

Анна от удивления еще больше покраснела.

— Спасибо, — тихо сказала я. Слова казались недостаточными, но других я не нашла.

Полковник оглядел своих людей и, убедившись, что работа идёт как надо, обратился ко мне:

— Если вы не возражаете, Мария Васильевна… я с удовольствием присоединюсь к чаю, пока мои люди закончат.

Мне оставалось лишь кивнуть.

— Разумеется, полковник. Пойдёмте в дом.

Анна засуетилась, отступая внутрь, приглашая его жестом, а я на мгновение задержалась на крыльце, ощущая странное послевкусие — тепло помощи, щемящую неловкость и лёгкую, ничем не объяснимую тревогу.

Дорогие друзья, хочу представить вам еще одну истрию, которая выходит в рамках нашего моба "Зима в империи " от автора Марии Шариковой "Запретная любовь для князя "

https://litnet.com/shrt/TSRB

Глава 13. Чай, дрова и капитан

В передней, освещённой теперь серым послеполуденным светом, царила тишина, и только наши шаги отзывались глухим эхо. Полковник вошёл и прикрыл за собой дверь, еле заметным движением проверив замок, над которым только что работал Никита. Его взгляд скользнул по вымытому паркету, по сияющим теперь перилам лестницы, и в уголках губ заплясали чуть заметные морщинки.

— Я вижу, вы не теряли времени даром, Мария Васильевна. Дом преображается.

— Стараемся, — коротко ответила я, чувствуя, как от этого простого одобрения по спине пробежали тёплые мурашки.

В гостиную я вошла первой и окинула её быстрым придирчивым взглядом, словно мы могли позабыть подмести в самом видном месте. И только затем указала Дмитрию на одно из высоких кресел у окна.

— Прошу.

Анна, словно тень, скользнула в комнату и замерла у дивана, не решаясь присесть, но тихой быть у неё не вышло.

— Позвольте, я принесу ещё чашку, — обратилась она неестественно громким для этой ситуации голосом и, не дожидаясь нашей реакции, поспешила в сторону кухни.

С её уходом в комнате воцарилась тишина, на этот раз тяжёлая и неловкая. Слышно было, как за окном порыв ветра гонит сухие листья по гравию подъездной дороги. Мне захотелось вслед за Анной скрыться в уютной кухоньке. Я про себя отметила, что нужно обязательно поговорить с ней о правилах приёма гостей.

Но вот я поймала на себе взгляд полковника, попыталась собраться с мыслями и начать разговор, но от волнения ничего не получалось. Только смотрела на него, как глупая испуганная мышка: на его такие внимательные тёмные глаза, на резную линию губ.

Он нарушил молчание первым.

— Вы должны меня извинить за внезапность, Мария Васильевна, — начал он, и его глубокий голос заполнил всё вокруг. — Видя, в каком состоянии дом, я не мог оставить вас без тепла. И пусть ваше жилище сейчас выглядит просто чудесно, но печи всё ещё не топлены, так что с дровами я не ошибся.

Он сделал небольшую паузу, дав мне возможность ответить, но я лишь чувствовала, как жар стыда снова заливает щёки. Принять помощь было горько, но отказаться и вовсе безумие.

— Благодарю вас, — произнесла я, собравшись с мыслями. — Это очень своевременно.

— Я рад, что смог быть полезным.

В это мгновение распахнулись двери столовой, и в гостиную впорхнула Анна с маленьким подносом в руках.

— Может быть, я в чём-то могу быть неуклюжей, но вот чаем вас угостить смогу и красиво, и, главное, вкусно. Это самый лучший чай в городе, точно говорю,— заверила она, ставя перед Дмитрием чашку с благоухающим напитком. Пар поднимался ровной, душистой струйкой. — Вы чувствуете этот аромат — свежесть весеннего сада после дождя с нотками спелого персика?

Полковник, уже поднявший руку к чашке, замер с лёгким недоумением. Видимо, он ожидал простого цейлонского листа, а не поэтического трактата о чае.

— Анна... — тихо попыталась я вмешаться.

— О, не благодарите! — воскликнула она, счастливо улыбаясь. — У меня с собой небольшой запас любимых сортов.

Она повернулась ко мне, сияя, совершенно не замечая, что перебила хозяйку и устроила чайную церемонию без спроса. Дмитрий медленно опустил неиспользованную ложку обратно на блюдце.

— Благодарю, — произнёс он с лёгкой, почти незаметной усмешкой. — Признаться, даже в гостиной моей матери привычны к более простым напиткам.

— Вам обязательно понравится! — с жаром воскликнула Анна. — Позвольте, я покажу, как правильно держать чашку, чтобы почувствовать всю палитру…

— Анна, — на этот раз мой голос прозвучал твёрже. — Полагаю, полковник и сам прекрасно знает, как держать чашку.

Она замолчала, осознав свою оплошность. Щёки её залились румянцем.

— Да, конечно, простите. —сделала шаг назад и, наконец, села на краешек дивана, смущённо опустив глаза. — Я просто хотела как лучше.

Полковник поднял чашку и сделал небольшой глоток.

— Необычно, — произнёс он вежливо. — Действительно, пахнет весной.

Анна сияла. Мои же плечи медленно опускались от облегчения. Это чаепитие, похоже, будет не таким уж катастрофическим.

В наступившей паузе Дмитрий поставил блюдце на стол, и его взгляд задержался на видневшемся вдалеке маяке.

— Кстати, о вашем неожиданном помощнике, — он произнёс это легко, словно речь шла о погоде. — Был приятно удивлён, встретив здесь капитана Орлова. Хоть он и избегает общества, в городе его знают и уважают.

— Капитана? — не удержалась Анна, прежде чем я успела обдумать ответ.

Дмитрий кивнул, обращаясь скорее ко мне, чем к ней.

— Никита Сергеевич Орлов. Один из лучших офицеров гвардейской артиллерии. После тяжёлого ранения мог бы остаться при штабе, имел блестящие перспективы. Но предпочёл уйти. Со службы и из светского общества, — Полковник сделал небольшую паузу, давая мне осознать сказанное. — Место смотрителя на нашем маяке как раз было вакантно. Он напросился сюда сам. Это решение многих тогда озадачило. Так что, Мария Васильевна, вы можете быть спокойны: ваш замок починил человек безукоризненной репутации, пусть и несколько своеобразный.

Я кивнула, всё ещё переваривая услышанное. Капитан Орлов... Ранение... Сознательное бегство от блестящей карьеры. Всё это делало образ соседа ещё более загадочным.

— Благодарю вас за рассказ, — тихо сказала я. — Теперь мне многое стало яснее.

Дмитрий внимательно посмотрел на меня, и в его глазах мелькнула тёплая искорка.

— Знаете, Мария Васильевна, — произнёс он, и его голос приобрёл иной, более задушевный оттенок, — Когда я увидел вас впервые, в полумраке этой самой передней, я подумал, что вы проявляете не меньшее мужество, чем иной офицер на поле боя. Въехать в заброшенный дом с ребёнком на руках, без слуг, без поддержки... Это требует особой отваги.

Его слова застали меня врасплох. Я ожидала чего угодно — светской беседы, расспросов о планах на имение, — но не такого прямого, почти интимного признания.

— Я... у меня не было выбора, — выдохнула я, чувствуя, как снова краснею.

Глава 14. Дочь почётного гражданина

Когда звуки за окном стихли, мы обе снова сели на диван. Я смотрела на Анну и думала, что же мне с ней делать. Она же, чувствуя мой взгляд, взяла в руки чашку, пытаясь хоть ею прикрыться.

— И откуда же ты такая? — тихо спросила я, даже не ожидая ответа.

— Я тебя подвела, да? — Анна поставила чашку и вцепилась тонкими пальцами в подол моего же, простого платья. — Испортила ваш приём... ваши виды...

Я покачала головой, рассматривая её. Внешность обманчива: осанка, манеры, дорогой кашемир — всё кричало о деньгах, но в глазах не было врождённой уверенности, что даёт столетие родословной.

— Нет, милая. Но тебе придётся прямо сейчас рассказать о себе. Я не требую имён, но я должна понимать, кого я приютила под одной крышей с моей дочерью.

Она потупила взгляд, но продолжила молчать, перебирая тонкую ткань на коленях.

— Ты не дворянка, — мягко констатировала я. — Видно, что ты стараешься, но манерам тебе ещё учиться и учиться. И платье твоё сшито в модной мастерской, но без герба на пуговицах. Купеческая дочка?

Анна заговорила:

— Мой отец из почётных граждан, — выдохнула она, произнося этот статус с гордостью, смешанной с горечью. — У нас свои пароходства. Мы не какие-нибудь лавочники!

— Рассказывай, — уже приказным тоном добавила я, не обращая внимания на её вспышку.

— Папенька нашёл мне жениха, — прошептала Анна, и её пальцы снова бессильно сомкнулись на ткани. — Из своих. Сибиряк, золотопромышленник. Состояние — миллионы! Но, Мария! — в её голосе прозвучал тихий ужас. — Ему пятьдесят лет! И он неграмотный, читать не умеет. На контрактах крестик ставит. Я знаю, что у папеньки какие-то долги перед кем-то из столицы… Но я так не могу…

Я вздохнула, на мгновение закрыв глаза. Для дочери почётного гражданина, мечтающей о свете, брак с необразованным сибирским «мужиком», пусть и осыпанным золотом, был социальной смертью.

— А убегать-то было обязательно? Отец ведь, наверняка, тебе зла не желает. Хочет обеспечить будущее.

— Я и говорила с ним! — воскликнула она, и слёзы брызнули из её глаз. — Умоляла! Говорила, что мы можем войти в другое общество, что я смогу выйти за дворянина... Я же получила образование. У меня французский лучше, чем у иных княжон. Но папенька сказал, что все эти твои дворяне — прожигатели жизни, а он хочет видеть меня с «настоящим мужиком», который копейку в грязи найдёт. Он сказал, что мой жених «соль земли русской», а все эти балы и приёмы «гниль заморская». Он пригрозил лишить меня приданого и выгнать из дому, если я не соглашусь!

— Ты любишь другого? — спросила я, видя в её истории уже не романтический бунт, а трагедию социального прорыва.

— Нет, — она смахнула слёзы с той же отчаянной энергией, с какой делала всё. — Но я хочу другую жизнь. Я училась танцевать менуэт, а не отбивать поклоны купчихам в приходской церкви! Я хочу, чтобы мой муж читал поэтов, а не сводил счета в конторе. Я заплатила за своё образование, за все эти манеры. Я имею право на другую долю, — закончила она на упрямой ноте.

— Дитя моё, — сказала я, не скрывая жалости в голосе. — Ты же понимаешь, что твой побег — это конец всем твоим мечтам? Для света ты теперь не купеческая дочка, мечтающая о лучшей доле, а скомпрометированная беглянка.

Анна смотрела на меня, и в её глазах медленно угасал бунтарский огонь, сменяясь леденящим ужасом осознания.

— Что же мне делать? — прошептала она.

— Для начала, — я тяжело поднялась с дивана, — мы напишем твоему отцу. Если хочешь, без подписи. Что ты жива и не опозорена. Возможно, его гнев смягчится. А там... — я взглянула на её бледное, испуганное лицо, — быть может, тебе придётся выбирать между ролью жены золотопромышленника и участью компаньонки.

Дорогие друзья, хочу представить вам еще одну истрию, которая выходит в рамках нашего моба "Зима в империи " от автора Ларисы Шубниковой "Голубой ключик"

https://litnet.com/shrt/ztnD

Глава 15. Чистые комнаты и грязные подозрения

На следующее утро дом встретил нас уже привычной тишиной, мирной, наполненной деловитым шумом. Мы с Анной, подоткнув подолы и повязав платки, решили штурмовать второй этаж.

Лестница теперь скрипела под нашими ногами уже не жалобно, а покорно. Анна, к моему удивлению, оказалась не просто усердной, а одержимой. Она с азартом набрасывалась на залежи пыли, словно те были олицетворением её собственных бед.

— Вот, смотрите! — воскликнула она, смахнув паутину с резного карниза в одной из спален. — Совсем иное дело!

Я улыбнулась, наблюдая, как её щёки порозовели от усилий. Прежнее отчаяние сменилось в ней деловой энергией.

А дом, казалось, отвечал нам взаимностью. Солнечные лучи, свободно льющиеся в вымытые окна, не встречали больше сопротивления в виде тяжёлой, затхлой атмосферы.

К полудню мы едва держались на ногах, но второй этаж был побеждён. Пыль повержена, паутина сметена, полы сияли влажным блеском. Стоя на пороге последней прибранной спальни, я чувствовала не только усталость, но и гордость.

— Ну вот, — с удовлетворением выдохнула я, опираясь на швабру. — Теперь и здесь можно жить.

— Можно, — согласилась Анна, с наслаждением вытягивая уставшую спину. — Переселимся в спальни? — спросила она.

— Да, как только приведём в порядок постели. Нужно выстирать постельное бельё. Ты этим когда-нибудь занималась?

Анна с серьёзным видом осмотрела одну из высоких кроватей.

— Нет, но я справлюсь под вашим руководством!

Она ушла в кухню, чтобы поставить чайник, а я решила заглянуть к Лизе. Малышка, утомлённая вчерашним днём и непривычно чистыми просторами, которые теперь надо было исследовать, уснула после обеда в нашей маленькой комнатке прислуги.

Я приоткрыла дверь, стараясь не шуметь. Лиза сидела на постели, разметав по плечам спутанные белокурые волосы. Она только что проснулась и, казалось, ещё была во власти сна, беззвучно шевеля губами, разговаривая с кем-то в своих грёзах. Умиротворённая картина.

И тут я замерла.

В окно с улицы на неё пристально смотрел наш сосед — Павел Игнатьевич Зарецкий. Его лицо было странно неподвижным и сосредоточенным. Старик не улыбался. Не было в его позе ничего от случайного прохожего, заглянувшего из любопытства. Его взгляд, устремлённый на мою дочь, был тяжёлым, изучающим, почти жадным. Он впивался в её черты, словно пытался что-то прочесть, что-то вспомнить или узнать.

Леденящий ужас сковал меня. Я не могла пошевелиться, не могла издать звук, чтобы защитить дочку.

Но смог дом.

Одна из ставней, будто подхваченная внезапным и яростным порывом ветра, с громким, почти что гневным стуком захлопнулась, ударив старика прямо по затылку.

Павел Игнатьевич ахнул, отшатнулся и отступил от окна, потирая ушибленное место. На его лице, искажённом гримасой боли, я увидела не просто испуг, а паническое, виноватое смятение пойманного с поличным.

— Лиза! — бросилась я к дочери, охватывая её плечи. Она вздрогнула и обернулась ко мне, ничего не понимая.

Я распахнула окно. Холодный воздух ворвался в комнату.

— Павел Игнатьевич! Вы ранены? Прошу прощения, ставни эти совсем разболтались!

Старик, уже отходивший по тропинке к заднему двору, обернулся. Его глаза встретились с моими, и в них я прочла всё то же смущение, смешанное со страхом.

— Ничего, ничего, сударыня... Пустяки! — пробормотал он, делая отстраняющий жест, словно отмахиваясь от невидимой мухи. — Голова... костяная... Просто прогуливался и заглянул... Простите за беспокойство!

И, не дожидаясь больше никаких вопросов, он почти побежал прочь, придерживая трость и всё ещё потирая затылок. Его военная выправка куда-то испарилась.

Я закрыла окно, сердце колотилось где-то в горле. Я прижала к себе Лизу, которая испуганно уткнулась лицом в моё плечо.

«Спасибо, — мысленно, но ясно обратилась я к стенам. — Спасибо, что уберёг. Спасибо, что предупредил».

Потом я опустила взгляд на светлую головку дочери, на её хрупкие плечики, и холодный ужас медленно пополз по моей спине. Всё утро, всю нашу праведную усталость перечёркивало одним-единственным, леденящим душу вопросом.

Что нужно этому старику от моей девочки? Почему он смотрел на неё с таким жадным, почти что одержимым вниманием? Простая старческая причуда? Или что-то более тёмное, какая-то тайна, связанная с Лизой, о которой я боялась даже подумать?

Дом ответил мне тишиной. И я поняла, что опасность может таиться не только в стенах этого дома, но и за его пределами, прикидываясь добрым, немощным соседом.

Дорогие друзья, хочу представить вам еще одну истрию, которая выходит в рамках нашего моба "Зима в империи " от автора Валентина Денисова "Княжна-попаданка на острие событий"

https://litnet.com/shrt/EN5x

Глава 16. Разговор с морем

Лиза давно просилась посмотреть море. Мне всё было некогда, то дела по дому, то незванные гости.

Но вот погода разыгралась так, что грех было не выйти: яркое зимнее солнце уже клонилось к горизонту, море дышало ровно и умиротворённо, а после странного визита Зарецкого мне совсем не хотелось оставаться в доме.

Поэтому я одела Лизу потеплее, и мы пошли через сад к каменной ограде, возле которой Лизонька замерла, вцепившись в мою руку.

— Мамочка… — прошептала она, всматриваясь в горизонт.

Волны мерно накатывали на галечный берег. Воздух был прозрачным, влажным, пах солью, новизной и свободой.

— Можно подойти поближе? — спросила она и посмотрела на меня таким взглядом, что я при всём желании не посмела бы ей отказать.

Мы осторожно спустились по пологому склону по выложенным камнем ступеням, мокрым и совершенно ненадёжным. Ещё в начала нашего пути я успела пожалеть, что решилась, но делать было нечего. Если честно, мне и само́й не терпелось взглянуть на берег ближе.

Ветер трепал волосы и подол платья, который выглядывал из-под пальто. Я завязала потуже платок на Лизе и позволила ей подойти ближе к воде. Сама же осталась чуть в стороне, наслаждаясь бодрящим влажным ветром.

Лиза весело бегала от медленных волн, что накатывали на берег, а я смотрела на неё и радовалась, что моя малышка может быть вот так свободна.

А я сама не ожидала, насколько этот ритм успокоит меня. Казалось, прибой гладил мою взвинченную душу.

— Мария, — услышала из-за спины уже знакомый голос.

Я вздрогнула так резко, что сама себе показалась смешной. Недавнее событие с Зарецким изрядно потрепало мне нервы.

Это был Никита. Он стоял шагах в десяти от меня, возникнув словно из самого морского ветра.

И как я могла не заметить его появления?

Плащ на нём колыхался от ветра, сапоги были в песке, а влажные от бриза волосы прилипли к вискам. Он смотрел на меня так внимательно, что мурашки бежали по моим рукам.

— Никита. Вы меня напугали, — я постаралась улыбнуться.

— Простите, не хотел, — тихо сказал он, склонив голову. — У вас всё в порядке?

Он не подходил ближе, выжидая, и это невольно успокаивало.

Я, вместо ответа, лишь покачала головой.

— И всё-таки. Вы встревожены, — сказал он негромко. — Что-то случилось?

Я замялась, глядя на его спокойное, обветренное лицо. Но море, шептавшее у ног, и его молчаливое, твёрдое присутствие будто развязали мне язык.

— Приходил сосед. Зарецкий. Он очень странный человек и, если честно, напугал меня.

Никита нахмурился чуть заметно.

— Он мне всегда казался безобидным стариком, — произнёс он взвешенно. — Но если он ещё вас будет беспокоить, обязательно скажите мне.

— Спасибо… — ответила я почти шёпотом.

Лиза тем временем нашла большую ракушку. Подбежала ко мне показать и лишь тогда заметила Никиту.

Она привычно спряталась за мою юбку, но через секунду, робко высунувшись, протянула ракушку ему.

— Это вам, — почти неслышно прошептала она.

Никита едва заметно улыбнулся.

— Спасибо, — аккуратно принял подарок. — Очень красивая.

Её глаза вспыхнули от гордости.

Когда мы, продрогшие, но довольные, повернули обратно, Никита молча пошёл рядом, не предлагая помощи, но и не отставая. Просто подставил руку, когда я поскользнулась.

А Лиза, к моему изумлению, неожиданно проснувшись от своих мыслей, сама, без всякого приглашения, вложила свою маленькую ручку в его большую, загорелую ладонь.

Никита замер, не зная, можно ли ему ответить на этот жест. Потом очень осторожно сжал её маленькую ладошку, будто боялся повредить.

Мы поднимались медленно: ветер бил в лицо, ступени скользили, а море за спиной всё так же ровно дышало.

Когда мы дошли до каменной ограды, я невольно задержалась. Хотелось — совершенно нелепо — чтобы этот путь длился чуть дольше.

— Пойдёмте, — обратилась я к Никите, — я угощу вас чаем. У Анны запасы удивительных сортов.

Мы прошли через сад и обогнули дом. Я снова подумала, что пора бы открыть и двери на задний двор. Лиза болтала рукой Никиты, будто давно его знала. Это выглядело так по-домашнему, что я не могла скрыть улыбку.

Мы дошли до парадного крыльца.

А там стоял и смотрел на нас Дмитрий.

— Добрый день, — сказал он, переводя взгляд с меня на Никиту. — Я, похоже, не вовремя?

Дорогие друзья, хочу представить вам еще одну истрию, которая выходит в рамках нашего моба "Зима в империи " от автора Лёли Фольшиной "Ставка на дурнушку"

https://litnet.com/shrt/-DoR

Глава 17. Чай и новости

Я замерла в растерянности, понимая, что уже второй раз попадаю в щекотливую ситуацию с участием Никиты и Дмитрия, и это может привести к неприятным последствиям. Что обо мне подумает полковник? Я перевела взгляд на Никиту и Лизу, которые всё ещё держались за руки и выдохнула.

Ну что же, я ничего с этим поделать не могла, кроме как держать лицо и вести себя как подобает, ведь на самом деле ничего предосудительного не делала.

Молчание затягивалось. Я собралась с духом, чтобы, наконец, его прервать, но меня опередил Никита:

— Я пойду, — произнёс он, глядя на Дмитрия.

— Но я хочу угостить вас чаем, — Лиза взялась за него второй рукой и потянула в сторону крыльца.

Проходя мимо меня, Никита одними губами прошептал «простите» и позволили Лизе увлечь себя вглубь дома.

Мы остались на крыльце с полковником. Я сделала глубокий вдох, вбирая в себя колючий морозный воздух, и подняла на него взгляд, готовясь к упрёку, холодности, раздражению. На моё удивление он мне улыбался, так по-ребячески озорно, что я не сдержалась и спросила:

— Что?

— Извините, — он даже слегка фыркнул, подавляя смех. — Просто видели бы вы себя со стороны. Ваше лицо выражало всю гамму чувств: от смертного ужаса до стоического принятия своей судьбы.

Я смущённо улыбнулась в ответ на весёлый взгляд, стараясь отвести мысли от того, как нелепо всё выглядело на самом деле.

— Войдёте на чай? — наконец сказала я, поборов неловкость. — Раз уж все уже внутри.

— С величайшим удовольствием, — откликнулся он, но, поднявшись на верхнюю ступеньку, замер и положил руку на грудь. — Только прежде я должен передать вам вот это.

Он достал из внутреннего кармана толстый конверт и протянул мне.

Я не сразу решилась его взять в руки, прекрасно понимая, что в моём положении ничего хорошего от неожиданных писем ждать не приходится.

И не стала откладывать, а прочитала то, что было написано на конверте. И это только добавило вопросов:

«Её Высокоблагородию Генеральше Агафье Сергеевне Зарецкой для последующей передачи госпоже Марии Васильевне Кленской, проживающей в доме покойной вдовы Софья Владимированы Кленской».

Я несколько раз перечитала, будто от частого взгляда слова должны были сложиться в иную, менее пугающую фразу. Почему через его мать? Это что, тонкий намёк на мою непринадлежность к их кругу? Или ловушка?

Но, когда мой взгляд опустился ниже, и я узнала от кого оно, у меня на мгновение потемнело в глазах.

«От адвоката семьи Кленских».

— Но почему они его отправили вам? — я подняла взволнованный взгляд на Дмитрия. — Они знают, где меня искать. Это какая-то ошибка?

— Не думаю, — ответил он, внимательно всматриваясь в моё лицо.

Я совершенно не понимала, что сейчас делать. Отвернуться, спрятать конверт, сделать вид, что у меня есть время и силы его отложить, я не могла. Макушка буквально зудела от тревоги. Это мерзкое, до тошноты знакомое чувство, когда земля уходит из-под ног. Как бы часто оно меня ни посещало, привыкнуть к нему я всё ещё не успела.

— Пройдите, пожалуйста, — прошептала я, чувствуя, что силы меня покидают.

Мы вошли в дом. Такие звонкие и беззаботные голоса Анны и Лизы доносились из правой двери, что вела в гостиную. Никита, кажется, что-то отвечал им, но его глубокий и ровный голос доходил до меня тихим шелестом.

Я, немного помедлив, свернула к кабинету. Дмитрий последовал за мной без лишних слов, тихо прикрыв за нами дверь, отсекая весёлые звуки.

Положила письмо на стол, но тут же снова взяла его в руки. Слова на конверте разъедали взгляд.

— Мария… — начал Дмитрий, но я уже рванула печать.

«Уведомление о назначении судебного разбирательства касательно пересмотра права наследования недвижимого имущества…»

Дальше строки поплыли.

— Они хотят отобрать дом, — выдохнула я, не узнавая собственного голоса.

Дмитрий подошёл ближе и встал у меня за спиной. Я почувствовала, как его пальцы, лёгкие и тёплые, на мгновение коснулись моих ледяных рук, сжимающих роковую бумагу, и тут же отпрянули. Мне показалось, или он совсем рядом еле слышно выдохнул «простите»? Но когда я, всё в том же оцепенении, медленно обернулась, он уже стоял в двух шагах, и его лицо было строгим и сосредоточенным.

Я на него не смотрела. Мои мысли были лишь о том, что дом, который бабушка мужа завещала мне, наш единственный приют и шанс начать заново, под угрозой.

Я понимала, что они не оставят меня в покое. Но чтобы через суд? Да ещё оповестить меня вот таким образом…

— А ваша матушка видела это? — протянула я Дмитрию письмо. В голове уже вырисовывалась картина, как Агафья Сергеевна рассказывает всему городу новости. Моё имя и без того на всех языках, что же будет, когда разнесётся слух о том, что та самая бедная родственница Кленских незаконно заняла фамильное гнездо?

— Нет, — поспешил меня успокоить Дмитрий. — Я успел его перехватить.

Я, не сдерживая облегчения, выдохнула.

— Спасибо вам, — прошептала я. — Я не знаю, чтобы делала…

Я недоговорила, чувствуя, как по щекам текут предательские слёзы.

В тишине кабинета я услышала, как он откашлялся, но не смогла повернуться к нему. Не показывать же раскрасневшиеся глаза, да мокрые щёки.

— Мария Васильевна, — тихо и спокойно позвал он. — Не позволяйте этому лишить вас присутствия духа. Это всего лишь бумага. Пока что только угрозы.

Я кивнула, всё ещё не в силах повернуться, вытирая лицо краем платка.

— Я на следующей неделе еду в столицу, — продолжил он ровно. — Позвольте мне навести справки. Узнать, насколько серьёзны их намерения и что стоит за этим. Информация — лучшая броня в такой ситуации.

Я набрала воздуха в грудь, выпрямила плечи и, наконец, обернулась. Он стоял у стола, не приближаясь.

— Благодарю вас, — сказала я уже твёрже. — Я приму любую помощь.

Он коротко кивнул, его взгляд на мгновение задержался на моём лице.

Глава 18. Уроки этикета от Лизы

Я пересекла переднюю не оглядываясь, но чувствовала, как Дмитрий последовал за мной.

Мы вошли в гостиную. В комнате было шумно и неожиданно уютно. Я замерла, едва переступив порог. Лиза что-то оживлённо рассказывала Никите, размахивая руками так, что чай в чашке опасно колыхался. Анна, сияя, накладывала ему очередное печенье, игнорируя его робкие протесты.

И где только успела раздобыть?

После пугающих новостей из столицы такая картина сделала мне больно. Всего несколько дней в этом доме и моя малышка настолько осмелела, что вот так просто заводит дружбу. В этот момент я особенно остро поняла, что должна сохранить за нами этот дом, чего бы мне ни стоило.

Вот Никита поймал мой взгляд. В его глазах читалось безмолвное «спасите меня, пожалуйста». Но я только едва заметно улыбнулась.

Он справится. Лиза — не буря, а весенний ручей — упрямый, беспечный и неудержимый, а Никита крепкий парень. Он, словно уловив мои мысли, еле заметно улыбнулся мне в ответ.

Дмитрий же шагнул ближе и встал рядом со мной, почти касаясь своим плечом.

— У вас чудесная и такая открытая дочь, — тихо сказал он, подтверждая то, о чём думала и я.

— Спасибо, — ответила, не отводя от Лизы взгляда. — Она — это всё, что у меня есть и лучшее, что со мной было. — сказала я, и только после этого поняла, что слова слишком личные, чтобы произносить вслух.

Я бросила взгляд на Дмитрия, пытаясь понять, что он почувствовал, но он всё ещё смотрел на Лизу таким тёплым взглядом, что и мне само́й на душе стало тепло.

Анна сидела на краю диванчика рядом с Никитой, ловко размахивая щипчиками для сахара, словно дирижируя невидимым оркестром.

— Ну хоть сахар есть, — пробормотала она довольным тоном и тут же, не прекращая говорить, подложила к Никите на блюдце ещё одно печенье. — Берите! Оно, конечно, покупное, но вкусное. Не стесняйтесь.

Лиза сидела напротив него в кресле, выпрямившись до невозможности, сложив ручки на коленях.

— А вы правда живете в том высокой маяке? — она наклонилась к нему и заговорила так чинно, что я чуть не рассмеялась. — Совсем один?

— Я… да… — Никита сделал глоток чая, будто надеясь найти в чашке слова для ответа, а потом обречённо перевёл взгляд на меня. «Спасите». Его глаза умоляли без слов.

Анна уже в третий раз подливала ему чай, не спрашивая, хочет ли он. Чашка Никиты была полна до краёв, и только чудом он не обжёг себе пальцы.

— Никита, а вы знаете, — снова начала Лиза, уверенно поднимая подбородок, — что чай пить нужно маленькими глотками? Так пью настоящие леди и джентльмены.

Тут совсем близко ко мне наклонился Дмитрий и прошептал:

— Чувствуется Анна уже проводила с Лизой чаепития.

Я еле сдержалась, чтобы не толкнуть его в ответ локтем.

— Правильно, Лизонька, говоришь, — подбодрила её Анна, — Никита, попробуйте и это, — и протянула ему вторую чашку чая.

— А ещё, — продолжила Лиза, пристально наблюдая, как он делает глоток, — настоящие леди не перебивают, когда взрослые разговаривают.

— Лиза, милая, — мягко сказала я, стараясь скрыть подступающий смешок. — Ты сейчас перебиваешь.

Дочка моргнула, осознала, залилась краской и, чтобы восстановить достоинство, быстро взяла печенье.

— Я просто уточняла.

Дмитрий стоял чуть в стороне. На его лице было привычное внешнее спокойствие, но я видела, как он отслеживает всё — каждую интонацию Лизы, каждый жест Анны, реакцию Никиты. Будто собирает картинку о моей семье по кусочкам.

Чаепитие становилось всё громче, веселее и хаотичнее. Анна говорила сразу двум людям, Лиза вставляла свои степенные «да вот я тоже так думаю», Никита сдавался всё быстрее, а Дмитрий и вовсе замер, словно опасался что-то нарушить.

Я наблюдала эту сцену со стороны: дочь дворянки, купеческая беглянка, отставной офицер и светский полковник — всё общество в одной гостиной.

И в этот миг, когда чаепитие достигло той сладкой, хаотичной точки, когда кажется, что так может длиться вечно, громкий, уверенный стук раскатился по дому.

Я вздрогнула. Сначала подумала, что Анна опять что-то уронила, но стук повторился, теперь уже было понятно, что это кто-то у входной двери. У меня сразу промелькнула мысль о том, что я её не запирала.

Из гостиной почти одновременно поднялись Дмитрий и Никита. Они переглянулись и быстро направились в переднюю.

Я поспешила следом.

Кто мог так ломиться? И почему заперто?

Когда я вышла в переднюю, дверь уже была распахнута. На пороге, тяжело дыша, стояла женщина лет пятидесяти, крепкая, приземистая, с лицом, на котором отражалось полное удовлетворение оттого, что дверь, в конце концов, ей поддалась. В руках она держала огромный узел с вещами.

Она громко фыркнула, переступая через порог. Её взгляд скользнул по Дмитрию и Никите, будто отмеряя их рост для будущих похорон, и остановился на мне.

— Мария Васильевна? — спросила незнакомка так уверенно, будто знала меня всю жизнь.

Я открыла рот, но из гостиной высунулась Анна, с чашкой в руках, и при виде гостьи вскинула голову, как птичка, заметившая кота.

— Только не она… — выдохнула Анна, и чашка в её руке издала тонкий, испуганный звон, ударившись о блюдце.

Глава 19. Проходной двор

Я так и стояла в передней, всё ещё чувствуя, как сердце колотится после того громыхающего стука. Никита и Дмитрий разошлись по сторонам — оба напряжённые, оба готовые, кажется, отбиваться чем угодно, даже щипчиками для сахара, если понадобится. Но стоило воинственной женщине пройти в дом, как смысл происходящего стал очевиден.

Властный взгляд незнакомки скользнул мимо мужчин, упал за мою спину и загорелся узнаванием.

— Аннушка! — воскликнула она, заметив Анну за мной.

Анна сморщилась, как ребёнок, увидевший касторку. Она, бледная, как полотно, едва не уронила чашку. Фарфор закачался в её руках, расплёскивая по краям янтарные капли. Я медленно подошла и отобрала у неё чайную пару. На мгновение замерла, не зная, куда деть этот предмет, такой неуместный в разгар вторжения. Но так не хотелось оставлять незнакомку без присмотра.

— Нянюшка… — выдохнула Анна обречённо.

Хоть что-то прояснилось, и я позволила себе заглянуть в гостиную и поставить фарфор на первую попавшуюся поверхность.

— Я не ребёнок, чтобы за мной присматривать, — тем временем продолжила Анна. — А взрослая женщина! — и тихо так топнула ногой.

Никита и Дмитрий переглянулись. Я видела, как напряжение спадает с обоих. Для них это тоже оказалось облегчением. Защищать дам от разъярённой гостьи — дело благородное. Но вот от няни…

— И именно поэтому тебе особенно нужен присмотр, — заявила та с видом, что спорить бесполезно. — Знаю я этих… — её взгляд скользнул по Дмитрию в мундире и Никите в поношенном плаще, словно они были олицетворением всех мировых соблазнов. — Соблазнителей. На каждом углу сидят, ждут.

Дмитрий едва заметно вскинул бровь. Никита же опустил глаза, уставившись в паркетный узор, и пробормотал:

— Мы… тогда, пожалуй…

— Да, мы поедем, — твёрдо сказал Дмитрий и уже тянул Никиту за локоть. — Мария Васильевна, дамы, доброго дня.

Я только кивнула. Честно сказать, сил на мужские фигуры в доме у меня сейчас уже не оставалось.

Они ушли. Дверь закрылась, и я осталась в передней с Анной, Лизой и этим незнакомым ураганом с узлом.

Анна резко шагнула вперёд и вспыхнула.

— Если ты осталась при доме, это ещё не значит, что…

— Значит, — оборвала нянюшка.

Я села на банкетку, ноги уже не держали. Лиза прислонилась ко мне боком, всё так же не сводя глаз с новой фигуры. Я обняла её, наблюдая всё происходящее как спектакль, который устроили для меня в конце слишком длинного дня. Хотя этот день только начался.

— Нянюшка, — спросила я наконец, но недостаточно твёрдо, и голос утонул в шуме спора, — Постойте, — добавила я уже громче. — Давайте… отдышимся. Вы устали с дороги. Анна, ты тоже не подобающе взвинчена. Как хоть вас зовут?

Обе обернулись ко мне, сердитые на то, что их прервала.

— Степанида, — всё-таки ответила женщина, замявшись, словно и не ожидала, что я стану спрашивать её имени.

— Степанида? — переспросила я, ожидая продолжения.

— Степанида Карповна, — неуверенно сказала она.

— Степанида Карповна, сегодня вы останетесь. А завтра, — я на мгновение закрыла глаза. Я действительно не знала, что решу утром. — Завтра я уже подумаю, как нам всем здесь жить дальше.

Нянюшка гордо кивнула, как генерал, которому, наконец, согласовали марш.

Анна, наоборот, приуныла.

Я же просто сидела, обнимая Лизу, и думала, что дом, похоже, теперь живёт собственной жизнью, совершенно не спрашивая моего согласия. Столько времени он стоял пустой, а с моим появлением тихо превращается в проходной двор. Мне на мгновение почудилось, что родственники мужа были правы в своих опасениях. Способна ли я, в самом деле, управиться с этим огромным, строптивым домом? Я провела пальцами по вискам, смахивая навязчивую мысль как паутинку. Усталость. Всё от неё.

Лиза первой нарушила молчание. Она высвободилась из моих рук, прошлась вокруг нянюшки, как маленькая кошка, изучающая новую игрушку, и спросила:

— Мама, а куда мы эту тётю положим?

— Ничего, я и на сундуке спать могу, — уверенно ответила няня. — Главное — быть при Анне. Она ещё ребёнок, куда её одну?

— Мне двадцать два! — возмутилась Анна.

— Ребёнок, — повторила няня, не глядя на неё. — И я надолго. Мария Васильевна, — она повернулась ко мне с уважительным кивком, — останусь здесь. При Аннушке. Она не должна жить одна среди… — взглядом она окинула коридор, будто в каждом углу виделись по чёрту, — …всего вот этого.

Дом тихо скрипнул половицами под ее ногами. Но я не могла уже думать, что он хотел мне этим сказать.

Глава 20. Три женщины и один чайник

Вечер того же дня. Я уложила спать Лизу в нашей маленькой комнатке. Долго гладила её волосы, пока дыхание не стало ровным и глубоким. Потом вышла в кухню в надежде побыть наедине с тяжёлыми мыслями.

Я поставила чугунный чайник на плиту и встала у тёмного окна, всматриваясь в редкие звёзды. Но едва вода начала шептаться на огне, в кухню прошмыгнула Анна.

— Мария Васильевна... — её голос прозвучал непривычно тихо.

Я, понимая, что покоя не будет, молча указала ей на стул напротив. Села сама, сложив руки на грубом столешнице, и стала всматриваться в неё при тусклом свете керосиновой лампы.

Анна, всегда напоминавшая аккуратную фарфоровую статуэтку, была почти неузнаваема. Светлые волосы выбивались из-под ночного чепца, глаза покраснели и припухли. В её позе читалась такая беззащитность, что мне одновременно захотелось её обнять и встряхнуть за ребячество. От этой двойственности я лишь устало улыбнулась.

— Слушаю тебя, Аннушка, — не удержалась я.

Она вспыхнула, губы её дрогнули.

— Я ведь не ребёнок, чтобы меня так...

— Прости, — мягко прервала я. — Говори, зачем пришла.

— Я понимаю, что я у вас приживалка и не имею права голоса, — она принялась разглядывать трещинку на столе, складки платья, собственные пальцы — всё, только бы не встречаться со мной взглядом. — Но не нужно вам оставлять здесь Степаниду.

— Почему же? — спросила я, устало положив подбородок на сцепленные руки.

— Она обязательно скажет папеньке, где я! И будет мне велеть, что делать, поучать. И вам тоже, между прочим!

Её голос звенел от неподдельного ужаса. Я вздохнула, наблюдая, как пламя лампы отбрасывает трепетные тени на её юное, искажённое страхом лицо.

— Анна, милая. Если твоя Степанида нашла этот дом по письму без обратного адреса и при этом до сих пор не рассказала твоему отцу, где ты... — я сделала паузу, давая ей осознать этот простой факт, — ...что она уже этого не сделает. Поверь мне.

Анна замерла, словно впервые задумавшись над этим. Её пальцы медленно разжались.

— Но почему? — прошептала она. — Она всегда слушалась папеньку.

— Возможно, она слушается кого-то другого, — тихо сказала я, глядя на запотевшее окно, за которым спал тёмный сад. — Себя. Или свою совесть. Иногда няня знает лучше отца, что нужно её девочке.

В тишине кухни зашипел чайник. Я поднялась, чтобы снять его с огня, оставив Анну наедине с новыми, неожиданными мыслями. Иногда тишина и чашка горячего чая учат лучше всяких слов.

Дверь кухни снова скрипнула и отворилась. На пороге появилась сама Степанида. Свеча в её руке отбрасывала на стены гигантские, пляшущие тени.

— Вот вы всё где, — громко сказала она.

Мы с Анной прижали пальцы к губам. Внезапная солидарность заставила меня улыбнуться.

— Тише, пожалуйста, — кивнула я в сторону приоткрытой двери в комнатушку, откуда доносилось ровное, безмятежное дыхание Лизы. — Здесь дочь спит.

— А чего это маленькая госпожа в комнате прислуги? — удивилась она и пошла проверить, словно не поверила, что так бывает.

— Я же говорила, что она будет лезть везде, где можно и где нельзя, — прошептала Анна, когда широкая спина её мучительницы и спасительницы скрылась в дверном проёме.

Но стоило той вернуться, как наша взрослая Аннушка, уже сидела, смирно выпрямив спину.

— Спит, — подтвердила мои слова Степанида и, увидев воду на плите, сама занялась нашим чаем.

Я была не против. Попыталась расслабиться, пусть и ждала продолжения разговора. Но какое-то время мы все молчали.

Я наблюдала, как эти две женщины, только что бывшие врагами, теперь движутся по кухне в странном, беззвучном танце. Анна, не глядя, подавала няне сахарницу, та молча принимала её.

Вскоре на столе стоял дымящийся заварник, а Анна уже сидела на своём месте. Степанида же осталась стоять у плиты, приняв классическую позу служанки, ожидающей указаний. Её мощные, привыкшие к труду руки были сложены на переднике.

— Присоединяйтесь, — устало позвала я.

Та покачала головой:

— Так не положено.

— Бросьте, мы все в таком положении, что явно можем себе позволить вместе выпить чаю. Садитесь, — и я отодвинула для неё стул.

— Неужто и завтра не прогоните? — с надеждой в голосе спросила она.

— Что-то мне подсказывает — не прогоню.

— Ну и правильно, — выдохнула она, и её плечи чуть расслабились, будто с них свалилась тяжёлая ноша. Но тут же она выпрямилась, вернув себе роль распорядительницы. — И как вы в таком большом доме одна-то управлялись?

— Почему одна? — удивилась я, — С Анной.

— Да бросьте! — рассмеялась нянюшка. — В жизнь не поверю, что Анна в чём-то помогала. Дитя бестолковое, только наряжаться мастерица.

— Очень даже, — ответила я, чувствуя, как Анна замерла рядом. — Этот дом стоял закрытый несколько лет, а мы с Лизонькой приехали всего несколько ночей назад. Так что да, всё, что вы вокруг видите, — полы, окна, печи — было отмыто и приведено в порядок руками вашей Аннушки.

На это Степанида слов не нашла, только уставилась на подпоенную раскрыв рот. Потом придя в себя, снова обратилась ко мне.

— А чего вы в каморке-то с дочкой спите?

— Постели ещё не выстирали, — ответила за меня Анна.

— Вот и отлично, — произнесла она, и её голос вновь приобрёл привычную командирскую твёрдость. Она повернулась к Анне, и её взгляд был теперь лишён прежнего снисхождения, в нём читался вызов и даже тень уважения. Значит, завтра этим и займёмся. Постели, бельё, комнаты — всё проверим. Если этот дом вам теперь пристанище, так он должен быть в порядке.

Анна вспыхнула, будто не знала, радоваться ей или протестовать. Я видела, как она пытается подобрать слова, но так ничего и не сказала, только тихонько выдохнула, принимая неизбежное.

А я вдруг поняла, что почувствовала облегчение.

Да, завтра у меня будет вдвое больше хлопот. И вдвое меньше тишины. Но, глядя на этих двух женщин — вздорную няню и мою юную гостью, — я вдруг ясно увидела, что вместе мы справимся с этим домом.

Глава 21. Девочка в большой кровати

Прошли почти две недели с того дня, как на пороге дома появилась Степанида.

За это время она превратилась в наше маленькое домашнее чудо. Вернее, большое, громкое, непоколебимое чудо. Дом под её руководством оживал так стремительно, что уже не походил на заброшенное на годы место. На кухне снова появились запасы муки, сушёных трав, соли и круп; на столах горячие завтраки, обеды и ужины; окна сияли так, будто их меняли на новые. А уж постели, как она и обещала, были выстираны, проветрены и уложены. Мы с Лизонькой перебрались наверх, в спальни, оставив тесную комнатушку на первом этаже.

Правда, её тут же заняли Степанида с Анной, вопреки громким протестам последней.

И именно в эти дни, когда дом наполнялся теплом, голосами и порядком, когда мне впервые показалось, что мы, наконец, начинаем устраиваться, Лиза и простудилась.

Сначала я не придала значения её вялости: подумала, что устала от перемен, от лестницы, по которой она теперь носилась, от множества новых впечатлений. Но к вечеру её щёки запылали, а дыхание стало горячим и частым.

За окном стояла густая, вязкая темнота. Лампа коптила, раскачивая жёлтое пятно света по стенам. Я сидела рядом с дочкой, слушала её сиплый вдох и думала, о том, как быстро меняются приоритеты, стоит твоему ребёнку заболеть.

Рядом со мной, на столике лежало письмо, которое я получила ещё утром. Дмитрий, как и обещал две недели назад, разузнал о планах моих родственников.

Он сообщал, что Клинские настроены серьёзно; что, вероятно, мне сто́ит готовиться к защите, и что он поможет, чем сможет.

Мои мысли всё равно возвращались к письму и тревожным новостям. Но я не могла на этом сосредоточится, вслушиваясь в дыхание Лизы, хоть и понимала, что мне придётся искать адвоката.

Вот только даже само это слово пахло деньгами, которых у нас было…

Дверь комнаты отворилась.

— Как она? — прошептала Анна, засовывая голову внутрь, будто боялась потревожить духов этого дома.

— Слабее, чем утром, — тихо ответила я. — Но температура держится ровно.

Анна вошла, прижимая к груди тазик с холодной водой. Я смочила новую тряпочку, переложила на Лизин лоб. Дочка застонала, но не проснулась.

— Может, настой из малины попробовать? — предложила Анна. — Или я могу почитать ей. Я в детстве так болела постоянно, и мама…

— Нет, — улыбнулась я. — Пусть спит.

Анна вздохнула и присела на край кровати, нервно теребя подол платья.

Мы посидели так минуту в редкой для этого дома тишине, и, конечно, именно в этот момент дверь распахнулась снова.

— А ну, отойдите, — заявила Степанида, внося с собой запах морозного воздуха. — Я гляну.

Она подошла к кровати, наклонилась, тронула Лизино плечо, цокнула языком.

— Ничего, завтра полегчает. Утром натопим кухню, и я её там в тепле потомлю.

— Она ж не пирог, — проворчала Анна.

— Сама ты пирог, — передразнила няня, не глядя. — А ребёнок больной. Ему тепло надо.

Я устало откинулась на спинку кресла. Их перепалки уже почти успокаивали.

— Мария Васильевна, — повернулась ко мне Степанида, — вы-то сами спали когда в последний раз?

Я моргнула, пытаясь вспомнить. Память не выдала ответа. Впрочем, это было неважно.

— Как только Лизе станет легче, — пробормотала я, — так и отдохну.

Степанида что-то собиралась сказать, наверняка неприятно правдивое, но её прервал осторожный стук, что донёсся от главного входа. Такой тихий и неловкий, совершенно непохожий на обычных посетителей этого дома, которые либо ломятся грудью вперёд, либо входят в неожиданно открытые двери.

Я подняла голову.

Анна замерла.

Степанида нахмурилась.

— Поздновато для гостей, — проворчала она.

— Поздновато, — согласилась я, но всё же поднялась.

В груди неприятно сжалось. Письмо Дмитрия лежало на столе, и каждая мысль о Клинских заставляла плечи наливаться тяжестью. Так что мысли о плохих новостях пришли сами собой.

— Я сама, — буркнула Степанида и, шурша юбками, уверенно зашагала вниз по лестнице.

Мы с Анной пошли следом, но не стали спускаться, а только тихо замерли возле перил прислушиваясь.

Внизу скрипнула дверь, раздалось приглушённое мужское «простите…», и уже через минуту Степанида громко объявила:

— Мария Васильевна, к вам доктор, — послышался голом Степаниды..

Я поспешила вниз, и картина, открывшаяся мне, заставила на мгновение замереть.

На пороге, в раме распахнутой двери, стоял высокий, чуть сутулый мужчина. Он напоминал аиста, заблудившегося в метель. Одной рукой он прижимал к себе потертую дорожную сумку, другой пытался удержать шляпу. Он судорожно поправил очки на переносице, таким трогательно беспомощным жестом, что у меня сердце сжалось.

— Простите за вторжение в такой час... — его голос, низкий и мягкий, потерялся в скрипе двери. Он сделал шаг вперед, и его сумка стукнулась о косяк. — Я доктор Савелий Ильич. Мне сказали, будто здесь сдают комнаты?

Я могла только молча моргнуть, пытаясь совместить в голове образ этого рассеянного незнакомца и слово «доктор».

Он, видимо, принял мое молчание за непонимание, смущенно кашлянул и, наконец, выпалил, глядя куда-то мимо моего плеча:

— Понимаю, время неподходящее. Но спросить нужно. У меня двое детей, а дом, что город мне выделил, оказался... э-э-э... без крыши, если можно так выразиться. Дамы из благотворительного общества намекнули, что здесь я могу найти приют. За плату, разумеется.

И именно в этот момент сверху прорвался слабый, но отчетливый кашель Лизы.

Взгляд доктора, до этого блуждавший и несфокусированный, резко поднялся наверх, к источнику звука. Его глаза за очками сузились. Вся его сутулость куда-то исчезла, плечи сами собой расправились.

— Кажется, — произнес он, — у вас уже есть пациент.

Я закрыла глаза, прислонившись к холодным перилам. В висках стучало: это Божья провидение или насмешка судьбы, что врач, ищущий кров, появился на пороге в ту самую ночь, когда он был нужен больше всего?

Глава 22. Прописка по липовому чаю

На второй этаж мы поднимались всей процессией: я показывала дорогу, Савелий Ильич шёл следом, дважды споткнувшись на лестнице, Анна и Степанида тихо следовали за нами.

Войдя в спальню, врач замер на пороге, огляделся и широкими шагами подошёл к кровати.

— А вот и маленькая пациентка, — пробормотал он и судорожно поддел пальцем очки, поправил воротник сюртука и вдруг обнаружил, что до сих пор держит в руке свою шляпу.

Анна, стоявшая у порога, сжала губы. Я увидела в её взгляде вспышку сомнения: «И он будет лечить?»

Но в этот момент его взгляд упал на кровать. На Лизу.

И случилось превращение.

Сутулые плечи расправились. Хаотичные движения разом прекратились. Он коротким, точным жестом сбросил плащ прямо на руки замершей Степаниде, даже не глядя на неё, и шагнул к кровати. Его пальцы сами нашли дужки очков и уверенно водрузили их на переносицу. Вся его неуклюжесть испарилась, растворилась в напряжённой тишине комнаты.

— Лампа, — прозвучал его голос. И это был уже не смущённый, глуховатый шёпот, а низкий, собранный баритон, которому не было возможности противиться.

Я молча поднесла лампу ближе, и свет выхватил его руки — длинные, с тонкими пальцами, которые уже раскрывали сумку. Он не смотрел на нас. Весь его мир сузился до хриплого дыхания в груди моего ребёнка.

Он положил ладонь на лоб Лизы.

— Девочка, — сказал он негромко. — Проснись. Мне нужно тебя послушать.

Лиза, разбуженная новым, властным тоном, открыла глаза. Но паники, что на мгновение завладела ею, не случилось. Она безропотно позволила врачу приложить к груди холодный диск стетоскопа.

— Дыши, — командовал он коротко, и Лиза послушно делала глубокий, хриплый вдох. — Ещё.

Степанида, стоявшая с его плащом в руках, не проронила ни слова упрёка. Она смотрела на него с новым, настороженным уважением.

И впервые за этот долгий, страшный день в мою душу закралась не просто надежда, а твёрдая уверенность: сейчас всё будет правильно.

Осмотр закончился. Савелий Ильич выпрямился, и его взгляд, ещё секунду назад такой острый и пристальный, снова стал рассеянным. Он отошёл к столу, достал из сумки блокнот и начал что-то быстро писать, бормоча себе под нос.

— Катар верхних дыхательных путей... Лихорадка умеренная... — его голос снова стал тихим и задумчивым. Он обернулся, водя в воздухе пером. — Требуется покой. Проветривание, но без сквозняков. Главное — питьё. Липовый чай с мёдом, морс клюквенный, если найдётся. На ночь — растирание камфорным спиртом для разогрева грудины. И главное — наблюдать. Если хрипы усилятся или температура поднимется — меня немедленно.

Он протянул мне исписанный листок. Взгляд его снова казался неуверенным, будто он сомневался, правильно ли его поймут.

— Анна, — тихо сказала я, не отрывая глаз от прописей. — Проводи, пожалуйста, Савелия Ильича в кабинет. Я спущусь через минуту.

Анна кивнула и жестом пригласила доктора следовать за собой. Тот, снова превратившись в неуклюжую птицу, засуетился, пытаясь собрать свои вещи, и на прощание так неудачно поклонился, что чуть не задел головой косяк двери.

Когда их шаги затихли на лестнице, я повернулась к Степаниде. Она всё ещё стояла, как монумент, с его плащом в руках.

— Ну что? — спросила я прямо, опуская голос. — Справимся, если к нам подселятся врач с семьёй? По твоим прикидкам?

Степанида положила плащ на спинку стула.

— Справимся, — отрезала она, не моргнув глазом. — Муки, крупы — припасу. Комнаты им тут на этаже отведём, только по другую сторону от лестницы. На их же деньги, как-нибудь прокормлю. Не баре, чай. — В её голосе прозвучала та самая железная уверенность, которая одна только и могла противостоять хаосу последних недель. — Доход с них будет, Мария Васильевна, не сомневайтесь. Управимся.

Кивнув, я на мгновение задержалась, поправила одеяло у плеча Лизы, уже спокойно заснувшей, и вышла. Спускаясь по лестнице, я чувствовала, как тяжесть с плеч сменяется странной лёгкостью.

Решение было принято.

В кабинете Савелий Ильич стоял у окна, нервно теребя в руках свою шляпу. При моём появлении он вздрогнул и обернулся.

— Мария Васильевна, насчёт комнаты... я, конечно, понимаю, время не...

— Савелий Ильич, — мягко прервала я его. — Комната для вас и вашей семьи будут готова. Вы можете переехать завтра. Я правильно понимаю, что будете вы, супруга и двое детей?

Он замер, его глаза за стёклами очков округлились от неожиданности. Казалось, он ждал всего чего угодно, но только не этого.

— Спасибо. Но супруги нет. Со мной две дочери и их гувернантка. А моя дорогая жена покинула нас несколько лет назад.

— О, мне очень жаль.

— Да, да, — прошептал он и вернулся к насущному. — Но… плата?

— Плату мы обсудим завтра, на свежие головы, — сказала я. — А пока — добро пожаловать в наш странный, но, кажется, гостеприимный дом.

Глава 23. Нарушенная музыка

Прошло четыре дня.

Четыре дня, в течение которых старые стены, казалось, перестали вздыхать о прошлом и научились дышать в ритме настоящего.

Я спускалась по лестнице, как увидела Савелия Ильича. Он стоял в распахнутой входной двери, уже в дорожном плаще, с потёртой сумкой через плечо, и впускал в прихожую колючий декабрьский ветер с моря. Сквозняк тут же подхватил подол моего платья.

Увидев меня на лестнице, Савелий Ильич замер, судорожно поправил очки, но так и остался стоять с открытой дверью.

— Мария Васильевна, — его голос терялся на фоне завывания ветра. — Прошу прощения. Я на выезд, в соседнюю деревню. А здесь... — Он с тоской окинул взглядом переднюю, и в этот самый момент из гостиной с визгом пронеслась и спряталась за лестницей его младшая дочь, Соня, а следом за ней — Лиза.

Тут же, словно эхо, послышался весёлый скрип половиц, будто дерево смеялось вместе с девочками, играя с ними в догонялки.

Савелий Ильич вздохнул и устало улыбнулся.

— Вот видите, — он снова посмотрел на меня. — Я оставляю вам настоящий хаос.

Я не могла сдержать улыбки, глядя, как тень от бегущих девочек мелькает на стене.

— Не беспокойтесь, Савелий Ильич. Этот «хаос» — лучшее лекарство для всех нас. Ваши девочки в полной безопасности. — Я спустилась с последней ступеньки, чувствуя, как холодный воздух щиплет щёки. — И вы берегите себя в такую-то погоду. Возвращайтесь к нам целым и невредимым.

Он задержался на мгновение, его взгляд скользнул по моему лицу.

— Спасибо вам, — произнёс он тихо. — За всё.

И в этот миг Соня снова выскочила из-за лестницы.

Массивная дубовая дверь с глухим стуком сама собой захлопнулась, словно большая рука решительно пресекла это безобразие со сквозняком.

Мы стояли в наступившей тишине. Савелий Ильич застыл, смотря на свою вытянутую к двери руку.

Из-за лестницы донёсся испуганный вздох Сони.

А потом тихий, довольный скрип где-то под полом.

На лице Савелия Ильича расползалась улыбка, смешанная с изумлением.

— Кажется, — произнёс он, — ваш строптивый дом назначил себя главным врачом. И, должен признать, его методы куда как решительнее моих.

Я рассмеялась, чувствуя, как внутри всё размягчается от реакции моего жильца на странное поведение дома.

— Это просто сквозняк, — ответила я, не решаясь озвучить вслух и свои подозрения по поводу этих стен.

Я сидела в гостиной за изящным столиком для писем, подставляя лицо слабому зимнему солнцу, пробивавшемуся через окно.

Письмо от бабушки Павла, в котором она намекала о каких-то тайнах прошлого все никак не давало мне покоя, так что я в очередной раз перечитала его и отложила в сторону.

Теперь в руке моей было перо, а перед ним начатое письмо Дмитрию. Сообщать ему о том, что дом ожил, было и радостно, и горько: я не знала, как он отреагирует появлению у меня жильцов. А мне отчего-то хотелось увидеть его нашим гостем ещё не один раз, не помешает ли этому то, что со мной в доме теперь живет Савелий Ильич?

Тишину растягивали неловкие, но упорные звуки менуэта, который за пианино разучивали гувернантка доктора, мадам Иветт, и его старшая дочь, Катя.

— Нет-нет, милая, снова с такта, — мягко поправляла гувернантка. — Мне жаль, но мои познания в музыке весьма скромны. Вам бы настоящего учителя... Мария Васильевна, вы не знаете, нет ли в городе доброго музыканта, который согласился бы заниматься с детьми?

Я подняла взгляд, собираясь ответить, и он сам собой скользнул за окно к подъездной дороге. И там, откуда час назад уехал спасать чью-то жизнь доктор, медленно двигался знакомый тёмный экипаж.

Ну вот и пожаловал ко мне Сергей Петрович, деверь, будь он не ладен.

Ледяная волна прокатилась по спине. Так не хотелось пускать его туда, где звучала детская музыка, где, наконец, поселился хрупкий мир.

Мысль пришла мгновенно и была железной: он не должен переступить порог.

— Извините, — сказала я резче, чем ожидала.

Я пошла через зал быстрым, решительным шагом, срывая с вешалки в передней своё пальто и на ходу, накидывая его на плечи, даже не успев продеть руки в рукава. Распахнула тяжёлую дверь и вышла на крыльцо, навстречу колючему ветру.

Он был уже здесь. Сергей Петрович стоял посреди двора, повернувшись спиной к дому и отдавая распоряжения двум грубым мужчинам, вылезшим из экипажа.

Именно в этот момент он обернулся и увидел меня. Его глаза, холодные и насмешливые, медленно обошли меня с ног до головы.

— Марья Васильевна! — он развёл руками в мнимом восхищении. — Какая встреча! Вышла проветриться? В жизнь не поверю, что поспешили встречать меня, вашего покорного слугу.

Я не смогла заставить себя ответить на его улыбку. Так и стояла на верхней ступеньке, чувствуя, как холод от камня проникает сквозь тонкие подошвы башмаков, и сознавая, что между ним и дверью в мой дом стою только я.

Глава 24. Урок молчания

Я смотрела на деверя и понимала, что должна быть перед ним сильной. Нельзя показывать, что я напугана. Так что я собралась и заставила голос звучать ровно:

— Сергей Петрович. Чем обязаны вашему визиту?

— Визиту? — Он сделал шаг к крыльцу, и его взгляд пополз по свежевымытым окнам, по ровной струйке дыма из трубы. — Я же предупреждал, что навещу. Долг семьи убедиться, что нашему родовому гнезду не угрожает опасность. И, надо признать, вы преуспеваете. Дымок, музыка... — Он прислушался к доносящимся из гостиной робким звукам менуэта, и на его лице появилась гримаса брезгливого любопытства. — Ваша Лиза для этого слишком мала… Неужто завелись жильцы? Содержите постоялый двор? Как быстро благородная дама нашла себя в роли хозяйки дешевых квартир.

Сергей Петрович явно хотел побольнее ударить, и честно признаться, ему это удалось. Я почувствовала, как по щекам разливается предательский жар, но я еще могла держать себя в руках.

— Вам не следовало беспокоиться о моих делах. У меня все в порядке.

— О, я вижу! — Он усмехнулся и, не удостоив меня больше ответом, уверенно взошел на ступеньки и потянул на себя массивную ручку.

Дверь не поддалась.

Он нахмурился, нажал сильнее. Ничего. Дубовая створка не дрогнула. Сергей Петрович с силой толкнул ее плечом и отшатнулся.

Я замерла, сердце заколотилось в горле. Неужели снова дом? Он не хочет его пускать. Эта мысль позволили мне еле заметно улыбнуться.

— Что за чертовщина? — проворчал он, потирая плечо и с ненавистью глядя то на дверь, то не меня. — Замок заело?

— Возможно, — сказала я и мой голос снова не дрогнул. — Дом сегодня не в духе. Вам лучше вернуться в другой раз.

— В другой раз? — Он фыркнул, и его лицо исказилось раздражением. — Не дождетесь. Если парадный ход заказан, найдем черный.

Он грубо отстранил меня с крыльца и быстрыми шагами направился вдоль фасада, за угол дома, прошел по двору, туда, где находился вход из столовой в сад.

— Сергей Петрович, постойте! — бросилась я за ним, но он лишь отмахнулся от меня, как от назойливой мухи, не оборачиваясь.

— Полно вам ломать комедию, Марья Васильевна. Я свой дом осмотреть имею полное право.

Мы уже подходили к стеклянной двери из столовой, когда та внезапно распахнулась изнутри. На пороге, с подносом грязной посуды в руках, возникла Степанида. Увидев нас, она замерла с округлившимися глазами.

Именно этого мгновения замешательства и ждал Сергей Петрович. Ловко юркнув мимо нее в проем, он оказался в столовой.

— Вот и отлично, — бросил он через плечо, окидывая взглядом интерьер. — А вы, матушка, не стойте столбом, несите свое.

Степанида, опешив, уставилась на меня. Я же стояла на пороге, сжимая кулаки и чувствуя, как по спине бегут мурашки.

Я вошла внутрь, в сердце своего дома. Сергей Петрович уже прошел в гостиную. Звуки пианино оборвались на полуслове. Мадам Иветт застыла с испуганным лицом.

— А, компания, — проскрипел Сергей, окидывая комнату таким взглядом, словно наткнулся на что-то неприличное. — Какая идиллия. И сколько же вам платят, мадам, — ядовито обратился он к гувернантке, — за то, чтобы услаждать слух обитателей этого приюта?

Я вспыхнула. Гнев, жгучий и стремительный, подступил к глазам.

— Сергей Петрович! — мой голос дрогнул. — Это мои гости. Мадам Иветт, Катя, Соня, пройдите, пожалуйста, наверх.

Они поспешно удалились, словно стайка перепуганных птиц. Я осталась одна посреди просторной гостиной, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Он стоял здесь, в моем доме, в самом его сердце, оскверняя все вокруг своим ядом. Он пугал детей.

И несмотря на то, что Дом попытался его остановить, горькое чувство беспомощности снова сковало меня.

— Ну вот, теперь мы можем поговорить без лишних ушей, — Сергей Петрович развалился в кресле, как в своем собственном. — Дом, признаться, выглядит живее. Жаль. Я-то надеялся, его знаменитый «норов» справится с вами без нашего вмешательства.

Я не могла вымолвить ни слова. Только смотрела на него, чувствуя, как гнев сменяется леденящим душу отчаянием.

И в этот миг из столовой, откуда вела дверь в сад, вошел Никита.

Он был в своем поношенном плаще, волосы взъерошены ветром. В руках он держал несколько поленьев для печи.

Он замер на пороге гостиной. Его спокойный, тяжелый взгляд скользнул по моему, наверное, побелевшему лицу, и медленно, неспеша, перешел на самодовольную фигуру Сергея Петровича.

В комнате повисла тишина. И в ней я впервые за весь этот кошмар смогла сделать глубокий вдох.

Сергей Петрович, уловив движение в дверях, лениво повернул голову. Сначала на его лице было лишь привычное высокомерие, но оно медленно сползло, сменившись недоумением, а затем ледяной волной страха. Он замер, его пальцы, только что баранившие по бархатной обивке кресла, впились в нее так, что побелели костяшки.

Я в этот момент с щемящей ясностью поняла, что он его знает.

Сергей Петрович резко встал с кресла.

— Орлов? — его голос сорвался на пол-октавы выше, прозвучав резко и неуверенно. — Капитан... Я не ожидал... здесь вас встретить.

Никита не ответил. Он не двинулся с места, просто стоял, держа в руках те несколько поленьев, и его спокойный, прицельный взгляд был прикован к Сергею.

— Ну что ж... — тот фальшиво кашлянул, пытаясь вернуть себе самообладание, но его взгляд беспокойно метался между мною и Никитой. — Мир тесен. Полагаю, вам есть, о чем поговорить с Марьей Васильевной кроме…, — он замялся и после нескольких секунд продолжил. — Просто помните, что иногда прошлое лучше оставить в прошлом.

Но Никита лишь слегка склонил голову.

— Я... Мне пора, — Сергей отступил к выходу. Он не сводил с Никиты глаз, будто тот был диким зверем. Все его напускное величие испарилось. — Дело, по которому я приехал... мы отложим его, Марья Васильевна. До лучших времен.

Он бросил это, уже почти выбегая в прихожую, и я услышала, как он с силой рванул входную дверь, и та отворилась грозно скрипнув.

Глава 25. Последняя капля

Я стояла, всё ещё сжимая кулаки, и смотрела на Никиту, на его широкую спину и тёмные, влажные от холодного морского воздуха волосы.

В моей голове колоколом били мысли о том, что он знает Сергея. Я прекрасно понимала — этот угрюмый нелюдимый мужчина мне ничего не должен. Но отчего-то до глубины души было обидно, что он промолчал об этом.

— Никита Сергеевич, — начала я, заставляя голос звучать ровно, хотя внутри всё дрожало. — Объясните, что это было? Вы знакомы?

Он медленно повернулся. Его лицо не выражало ничего, кроме уже знакомой усталости, будто он только что вернулся с долгой прогулки, а одним не своим присутствием стал причиной бегства моего грозного деверя.

— Были знакомы. По делам службы и давно, — коротко бросил он, словно это не имело никакого значения.

— А Павел? — не удержалась я, сразу вспомнив, что Сергей часто пересекался с ним. — Вы знали и моего мужа?

— Знал. Честный офицер был. Но мы не были друзьями, нам даже просто приятелями, к сожалению, побыть не удалось.

И он замолчал, хотя я ждала хоть ещё слово продолжения. Но больше ни единой лишней детали. Никита повернулся к печи и с деловитым видом принялся сгребать золу совком, который стоял рядом.

— Но… — я сделала шаг вперёд, чувствуя, как нарастает отчаяние от этой стены. — А Сергей Петрович? Что между вами произошло? Почему он так вас боится? Это как-то связано с…

— Дрова нужно подвезти, — грубо перебил он меня, не оборачиваясь. — К вечеру обещают мороз. Печи зря жечь не стоит. Завтра с утра займусь.

— Никита Сергеевич, я прошу вас! — голос мой дрогнул, выдав всю мою беспомощность. — Мне нужно понять!

Он выпрямился и, наконец, посмотрел на меня.

Я еле сдержалась, чтобы не отпрянуть, потому что на меня смотрел не тот понимающий взгляд, что был на берегу, а тяжёлый, почти пустой, который бывает, наверное, только у солдата, видящего в тебе не человека, а помеху.

— Вам нужно, Марья Васильевна, чтобы ребёнок не мёрз, — отчеканил он. — И чтобы у вас была вода и хлеб. А всё остальное — лишние думы. Они тепла не дадут.

С этими словами он кивком попрощался и направился к выходу из гостиной, отрезая все мои попытки докричаться до него.

Отчаяние, острее и стремительнее мысли, подтолкнуло меня вперёд. Я сделала два быстрых шага и, прежде чем он скрылся в дверях, схватила его за руку.

— Подождите...

Я коснулась его как утопающий соломинки. Мои пальцы сомкнулись на мускулистом запястье, обнажённом из-под откинутого рукава плаща. Кожа была шершавой и холодной от морозного воздуха, что всё ещё висел на нём.

Он от неожиданности резко обернулся. Я же замерла, осознавая чудовищность вольности, которую только что позволила себе.

В висках застучало. Я встретила его удивлённый, почти шокированный взгляд.

Я тут же разжала пальцы.

— Простите, — выдохнула я. — Я... не должна была.

— Сергей Петрович… прав в одном. — Он сделал паузу, и его взгляд, тяжёлый и полный какой-то старой боли, на мгновение встретился с моим. — Не всё, что осталось в прошлом, сто́ит ворошить. Для вашего же спокойствия. И… Лизы.

Он посмотрел на мою руку, которую только что держал, и его взгляд смягчился. Я ждала ещё слов, просто жаждала ответов. Вся моя жизнь с тех пор, как я осталась одна, была сплошными недомолвками. Но Никита этого не видел, он коротки кивнул, повернулся и почти вышел бы из гостиной.

И тут стена, которую я так старательно выстраивала все эти недели и месяцы, стена из достоинства, терпения и холодной ярости, рухнула в одно мгновение.

Не от его слов, или действий, а от понимания, что я снова одна против всего мира, и даже тот, кто только что встал на мою защиту, отворачивается.

Я не всхлипнула, не зарыдала, а просто молча опустилась в ближайшее кресло, уткнула лицо в ладони, и слёзы хлынули сами.

— Марья Васильевна... — голос Никиты прозвучал хрипло, совершенно потерянно.

Он замер в двух шагах от кресла, я сквозь пальцы увидела его сапоги, покрытые уличной грязью. И даже сквозь эмоции и слёзы, я понимала, что он явно предпочёл бы иметь дело с разъярённым Сергеем, чем с плачущей женщиной.

Я услышала, как он сделал неловкий шаг вперёд, затем отступил.

— Не надо... — наконец выдавил он. — Не плачьте. Всё... Всё устроится.

Это были самые неубедительные слова утешения из всех возможных. И вся ситуация была такая нелепая, что мои слёзы неожиданно превратились в тихий нервный смех.

Я вытерла лицо краем платка, не поднимая головы. Когда я набралась сил и подняла взгляд, он всё так же стоял на том же месте, смотрел на меня смущенно, всем видом выражая желание провалиться сквозь землю.

— Вам не нужно бороться одной, Марья Васильевна, — тихо, почти шёпотом, сказал он и задержал на мне взгляд на секунду дольше, чем того требовала простая вежливость. — Про мороз я не соврал. И про дрова. Утром привезу.

И на этот раз он ушёл по-настоящему, оставив меня одну — уставшую и опустошённую.

Глава 26. Между скрипом половиц

Я осталась одна. Воздух в гостиной, казалось, ещё дрожал от низкого голоса Никиты, от тех тяжёлых, недоговорённых слов, что повисли между нами. В ушах звенела тишина.

Мне хотелось кричать, громко и пронзительно, выплеснуть этот ком отчаяния и ярости, что подкатил к горлу. Было чувство, что я разбита на тысячу осколков, и сейчас главное не пошевелиться, чтобы они не рассыпались со звоном.

Но я лишь крепче сжала зубы, до боли вцепилась в резные деревянные ручки кресла и прогнала прочь вопросы, что так мучительно бились в висках. Что он скрывает? Что связывает его с Сергеем? С Павлом?

Поэтому когда из столовой, осторожно ступая, вышли испуганные Степанида и Анна, я уже держала себя в руках.

— Чего это было надо тому грубияну? — проскрипела Степанида, вглядываясь в сторону пустой теперь передней, будто ожидая, что он вынырнет из тени. — Словно медведь в берлогу ввалился и сбежал.

— Это родственник вашего покойного мужа? — вопросом за меня ответила Анна. — Ох, как же хорошо, что Никита оказался здесь. А то что бы было… Он смотрел так, будто всё вокруг купить собрался вместе с нами.

— Да ничего бы не было, — отрезала Степанида, подбоченившись. — Мы ж тоже здесь. Не из робкого десятка. Точно не дали бы в обиду.

— Как же, то-то ты притаилась за дверьми, пока он тут похаживал, — не удержалась всё ещё взвинченная Анна.

— Так я слушала! Не влезать же в разговор хозяев без спросу, — парировала няня. — А если бы что — я б, поверь, вступилась. Лопатой бы да по лбу! — Она сделала выразительный взмах воображаемым орудием. — Ох, Аннуша, не дай бог тебе такого в женихи.

— Степанида! Да ты с ума сошла! — вырвалось у Анны, и тут же она смущённо осеклась, покраснев. — И даже тут умудрилась мне партию присматривать?

— Так на тебя саму чтоль надежда. Не переживай, я тебя найду куда сосватать, — затем резко повернулась ко мне. — Мария Васильевна? Всё хорошо? Вы как?

Я всё время их перепалки слушала сквозь лёгкий шум в ушах, глядя в пустоту за окном, на серую, низкую декабрьскую пелену. Голос Степаниды вывел меня из оцепенения. Я медленно перевела на неё взгляд, ощущая странную тяжесть.

— Я цела, Степанида Карповна. Спасибо.

— То-то, цела… — проворчала она, подходя ближе и понизив голос до доверительного шёпота, каким говорила с больной Лизой. — Мы вас в обиду не дадим, не переживайте. Пока мы тут — вы не одна. Вот увидите. — Она твёрдо положила свою шершавую ладонь мне на плечо. — А что ему-то надо было? Чего ломился?

Я выдохнула одно-единственное слово, которое было корнем всех наших бед, всех страхов и этой внезапной, хрупкой надежды, что теплилась где-то глубоко внутри.

— Дом, Степанида Карповна. Ему нужен наш Дом.

Анна замерла. Степанида же лишь плотнее сжала губы, и в её глазах вспыхнул тот самый боевой, неугасимый огонёк.

— Ну что ж, — сказала она с ледяным спокойствием. — Значит, будем держать оборону. У нас, слава Богу, гарнизон уже не маленький.

Она бросила многозначительный взгляд в сторону столовой, откуда доносились сдержанные голоса мадам Иветт и девочек.

И дом, этот молчаливый, строптивый свидетель, стоял вокруг нас, поглощая наши слова, страхи и зарождающуюся решимость.

Слово «дом» ещё висело в воздухе, когда новый звук врезался в тишину гостиной — стук в парадную дверь.

Тук-тук-тук.

Я вздрогнула, вся внутренне сжавшись. Рука сама потянулась к горлу. Неужели вернулся Сергей Петрович? Не успокоился.

Холодный ужас, только что отступивший, хлынул с новой силой. Я машинально поднялась и сделала шаг к выходу.

— Сидите, — тихо приказала Степанида. — Ни с места, Мария Васильевна. Аннушка, будь тут.

Не дожидаясь ответа, она решительно, с неожиданной для её грузной фигуры лёгкостью, вышла в переднюю.

Я стояла, прислушиваясь к каждому звуку, сердце колотилось где-то в висках. Анна невольно придвинулась ко мне, и я почувствовала, как дрожит её тонкая рука.

В прихожей щёлкнул новый, крепкий замок, который поставил Никита. Раздался скрип открывающейся двери, впустивший оттуда порыв холодного воздуха и приглушённые голоса.

Минута тянулась мучительно долго. Наконец, дверь снова закрылась, и тяжёлые шаги Степаниды вернулись. Она вошла в гостиную.

— Не ваш деверь, — отчеканила она, снимая с плеч воображаемую снежную пыль. — Полковник ваш. Горский. Спрашивает, может ли вас видеть.

Я застыла. На мгновение появилась мысль, что лучше бы это был Сергей. Я хотела Дмитрия видеть, даже писала ему письмо какие-то долгие минуты назад. Но не сейчас, когда ещё дрожали колени, а в глазах стояли не высохшие слёзы. Не была готова к его галантности, к проницательному взгляду, к тому, что он снова застал меня врасплох.

Глава 27. Рецептурный бланк

— Попросите его в кабинет, Степанида Карповна, — сказала я, заставляя голос звучать твёрже, чем чувствовала себя. — Я приду через минуту.

Няня кивнула, бросила на меня оценивающий взгляд и снова удалилась, чтобы проводить гостя.

Я закрыла глаза, сделала глубокий, дрожащий вдох, провела ладонями по щекам, стирая следы пережитого, поправила выбившуюся прядь волос и, не глядя на испуганное лицо Анны, направилась через переднюю.

Я остановилась перед дверью в кабинет, на секунду приложив ладонь к холодному дереву. За ней ждал человек, который стал частью битвы за этот дом. Человек, от которого теперь тоже могло зависеть слишком многое.

Я вошла.

— Мария Васильевна, — Дмитрий сделал шаг ко мне, одаривая радушной улыбкой.

Я попыталась ему ответить тем же, но, видимо, не очень удачно. Потому что, и с его лица медленно сползла улыбка, и вот на меня уже смотрел обеспокоенный взгляд.

— Вас что-то тревожит.

Я, понимая, что всё произошедшее меня сильно утомило, обошла Дмитрия и села за теперь уже докторский стол.

Передо мной лежали вскрытые письмо, несколько книг в кожаных переплётах, исписанные черновики рецептов. Я смотрела на весь этот хаос, который был точным отражением самого Савелия Ильича, но даже это не смогло у меня вызвать улыбку.

Я подняла взгляд на застывшего в ожидании Дмитрия.

— Приходил брат моего покойного мужа, — начала я, — Я знала, что этого визита сто́ит ждать, но для меня он всё равно оказался неожиданным и, мягко говоря, неприятным.

Дмитрий медленно приблизился, как будто опасаясь спугнуть.

— Вы одна здесь, в этом доме, против людей, у которых есть деньги, связи и опыт, — тихо сказал он. — Любой на вашем месте был бы расстроен. Позвольте… — он чуть протянул руку, намереваясь коснуться моей ладони, но в последний момент осторожно остановился и сжал пальцы. — Позвольте мне быть рядом.

Эти слова ударили слишком точно, но так мягко и в этот сложный момент необходимо для моего уставшего сердца.

Меня настолько утомило быть одной, что на мгновение захотелось ответить на его опрометчивый жест, но я отвернулась.

— Это пройдёт, — сказала, хотя сама в это не верила.

Тень решимости прошла по его лицу. Он вдохнул.

— Мария Васильевна… Я приехал не только рассказать новости, но и предложить решение. — Он сделал паузу. — Я узнал в столице, что Кленские собираются настаивать в суде, будто вы не способны управлять особняком. Что без мужской руки дом будет запущен.

Я сжала ручки кресла. Это не было такой большой неожиданностью, но одно дело предполагать, и как оказалось совершено другое услышать то, о чем тревожилась все эти дни.

— Вот как…

— Я подумал, — Дмитрий говорил медленно, взвешивая каждое слово, — что есть способ обезоружить их ещё до заседания. Если бы вы… если бы мы… — он осёкся, на мгновение встретившись со мной взглядом. — Если бы вы согласились принять моё предложение.

Сердце дрогнуло у меня в груди.

— Какое… предложение?

— Моей руки, — произнёс он, наконец, и опустил взгляд. — Я отдаю себе отчёт: вы можете не питать ко мне таких чувств, — он замолчал, подбирая слова, — какие хотели бы питать к человеку, с которым станете связывать свою жизнь. Но я уважаю вас. И симпатия моя искренняя. Я не тороплю. Не давлю. Нам даже не нужно вступать в брак немедленно — достаточно помолвки. Суд увидит, что вы не одна, что у вас есть опора.

У меня на мгновение все поплыло перед глазами. Его слова так тихо и честно прозвучали, но от этого не перестали быть удушающей неожиданностью.

Я посмотрела на Дмитрия внимательнее. Мне показалось, что раньше я этого не делала. Каждый раз только вскользь, так чтобы не нарушить правил приличия. Но теперь передо мной стоял мужчина. Молодой и красивый.

И неожиданно я поняла, что тоже одинокий, раз решился на такой вопиющий и отчаянный шаг.

— Вы… не надеетесь встретить женщину, которая овладеет вашим сердцем? — спросила я несмело.

Он улыбнулся криво и так горько.

— Я был влюблён, Мария Васильевна. И вышло из этого… ничего хорошего. Теперь я понимаю: брак строится не только сердцем. Разум тоже должен участвовать. Думаю, мы могли бы быть счастливы. По-своему.

Я молчала, чувствуя странное смешение холода и тепла под рёбрами. Страха и какого-то тихого любопытства.

Дмитрий осторожно подошёл, не касаясь меня, но слишком близко, чтобы я могла игнорировать его присутствие.

— Я мог бы стать вам опорой, — тихо добавил он. — Если вы позволите.

Я чуть наклонилась вперёд, сжав пальцы.

— Это слишком неожиданно.

— Я знаю. — Он слегка коснулся моей руки. Лёгкое, едва ощутимое прикосновение. — Подумайте об этом. Я никуда не исчезну.

Я быстро отняла руку.

— Ваше предложение нечестно по отношению ко мне, — через силу начала я. — Вы ведь прекрасно понимаете. В моём положении, учитывая, что мы с вами для общества и не знакомы вовсе. Минуя все правила приличия… — на этих словах моя выдержка кончилась.

Повисла тишина. Я неожиданно выдохнула слова, которые моему испуганному сердцу показались безопасными:

— Не знаете ли вы, Дмитрий Львович, хорошего учителя музыки?

— Музыки? — Дмитрий, кажется, обрадовался возможности ухватиться за что-то простое, земное. — Знаю. Прекрасного педагога. Она… давно занимается частной практикой.

Он протянул руку к стопке чистых листов, не глядя. Я пододвинула чернильницу. Он едва заметно улыбнулся, впервые за последние минуты.

Но стоило перу коснуться бумаги, как его брови легонько дрогнули.

Он посмотрел.

На бумагу.

Потом на стол.

На раскрытые книги анатомии, на пузырьки с настойками, сложенные в ряд, на мужской почерк на черновиках рецептов.

И снова на рецептурный бланк с подписью Савелия Ильича в углу.

Перо замерло.

Он медленно поднял взгляд на меня.

— Простите, — сказал он почти шёпотом. — Я не заметил, что здесь всё иначе.