Хозяйка Кукольного Дома

Пролог.

— Я не сумасшедшая, — тихо произнесла молодая женщина, — слышите, я не сумасшедшая! — и прикрыла глаза.

По всему было видно, что подняться на ноги сил у неё не было. Лежала она на жиденьком тюфячке в холодной одиночной палате, больше похожей на чулан или карцер. В эту палату здесь помещали буйных пациентов. Выглядела женщина изможденной и даже больной, хотя черты лица были очень привлекательны.

— Все они так говорят, — проговорила главная сестра, Домна Никаноровна, стоявшая за спиной нового главного врача Лечебницы для душевнобольных города N N-ской губернии Василия Михайловича Митрофанова, — ещё ни один душевнобольной в своей болезни не признался!

Василий Михайлович скривился, клише и стандартный подход к пациентам он не любил. Сам предпочитал тщательно разбираться в каждом конкретном случае, ведь случались, к сожалению, и ошибки, и оговоры родных с целью получения контроля над имуществом якобы больного родственника. Ни для кого не было секретом, что неугодных жён до сих пор прятали в монастырях или, что было гораздо выгоднее, объявляли их душевнобольными и оформляли над бедняжками опеку. Помочь этим бедолажкам он не мог, но мог не превращать их пребывание в клинике в ад. И это обстоятельство тешило его врачебное самолюбие.

Для Василия Михайловича сегодняшний день был первым днём службы на новом месте. До этого проходил он практику в одной из ведущих клиник Парижа, потом там же устроился на работу и собирался остаться насовсем. Но батюшка его Михаил Гаврилович занедужил сильно и вызвал сына домой.

Вернулся Василий Михайлович в Россию с грустными мыслями. Не хотелось ему с призванием своим расставаться. Только психиатрия в России-матушке была на таком уровне развития, что навряд ли новаторские идеи молодого доктора нашли бы тут применение. А работать под началом какого-нибудь узколобого, закостеневшего в своём невежестве эскулапа Василию Михайловичу совсем не хотелось.

Но тут внезапно освободилось место главного врача выше обозначенной Лечебницы. И, благодаря хлопотам батюшки, Василий Михайлович быстренько занял эту должность с правом выкупа заведения в рассрочку.

Сейчас проводил он первый обход во вверенном ему учреждении. Оценил состояние палат, познакомился с пациентами, большую часть которых составляли благообразные старушки и старички, не помнящие своего имени и живущие в мире своих фантазий и снов. Были эти пожилые люди веселы, бодры и вполне довольны жизнью и своими маленькими проказами, которыми изводили они здешний медицинский персонал.

Родственники, уставшие нести бремя ответственности за своих впавших в детство папань, мамань, дядюшек и тётушек, за умеренную плату помещали их сюда и забывали об их существовании. А старички тихо доживали свой век в этих стенах при хорошем уходе да постоянном приёме успокоительных и снотворных средств, периодически саботируя правила и отказываясь от навязчивой заботы сестёр милосердия.

Эти старички занимали отдельные комнаты в западном крыле, к ним были приставлены личные сиделки, находящиеся с ними неотлучно. Старички пользовались относительной свободой передвижения. Большей частью они проводили время за неспешными беседами в общей гостиной, а по хорошей погоде прогуливались по красивому парку, который окружал это заведение.

Здесь же жил младший сын одного герцога, страдающей падучей болезнью. Это был очень молодой худосочный бледный юноша. Он и его дядька занимали три удобные комнаты. Приступы беспокоили молодого человека не часто, но очень пугали его батюшку, поэтому тот решил поместить своего отпрыска сюда. Как говорится, с глаз долой из сердца вон. На содержание сына он переводил значительные суммы, но навещать не приезжал.

Некоторые комнаты стояли закрытыми. Сюда раза два-три в год заезжали на отдых и восстановление душевных сил дамы из высшего общества. Иногда их помещали сюда венценосные мужья, уставшие от странных причуд своих дражайших супружниц.

Таким образом, в западном крыле ничего интересного для Василия Михайловича не нашлось. Особого лечения его обитателям не требовалось. И главный врач с некоторой долей разочарования направился в восточное крыло.

Там помещались буйные пациенты. Было их немного. Василий Михайлович ознакомился с историями шестерых мужчин, страдающих разного рода помешательствами. Один из них возомнил себя собакой, передвигался на четвереньках и периодически лаял. А остальные пятеро были подвержены различного вида припадкам. Они то разговаривали сами с собой, то громко хохотали, то кидались на санитаров с кулаками, а большей частью сидели тихо в своих комнатах. Содержались они в строгости, свободы передвижения не имели и большую часть времени проводили взаперти.

Последней пациенткой Лечебницы была эта женщина, тихо лежавшая сейчас у них в ногах. Домна Никаноровна доложила врачу, что привёз женщину её муж в состоянии крайнего буйства и рассказал, что она ни с того, ни с сего накинулась на него, как безумная, смогла расцарапать лицо и даже укусила за щёку.

Предыдущий главный врач сразу определил бредовое помешательство, назначил лечение ртутью и ледяные ванны, а также солевые растворы два раза в день и полную изоляцию.

Пациентка с помещением в Лечебницу была не согласна, требовала отпустить её домой, всем и каждому рассказывала, что поместил её сюда муж с целью ограбить. Говорила, что не нападала на него, а защищалась. Дескать, пытался он её ссильничать. А она дескать не хотела этого допустить. Но где это видано, чтобы богобоязненная жена мужу в супружеском долге отказывала.

Глава 1.

«И не сильно я похудела, — думала я, разглядывая себя в зеркало. — Брешет Ирка, просто моей точёной фигурке завидует».

Подруга постоянно сидела на разных диетах, но они ей не особо помогали. Скинет с трудом килограмма три, потом пять наберёт. Хотя толстой она не была, нет. Была она вся такая ладная, сбитенькая. Про таких говорят: есть за что подержаться. Мужчины на неё заглядывались. А Ирка мечтала о заветных 90-60-90. И упорно сражалась с лишними, на её взгляд, килограммами. То у неё разгрузочный день на кефире, то – на воде, то вообще не есть и не пьёт.

Уж сколько я не убеждала подругу, чтобы перестала она себя мучить, да о личной жизни подумала. Она ни в какую. Я, говорит, такая толстая никому не нужна.

Конечно не нужна никому такая зануда, которая весь вечер только о диетах и говорит да тоскливо на пироженки поглядывает. Поэтому нормальные мужчины рядом с ней не задерживаются. Не любят нормальные мужчины добровольных мучениц, им не нужны женщины-нытики.

Эту мысль я тоже пыталась донести до Ирины. Но пока безрезультатно. Поэтому куковала моя подружка в гордом одиночестве. И постоянно мне выговаривала, что я ем, как не в себя, и не толстею, а ей, бедняжке, достаточно одного взгляда на еду, чтоб лишних парочка килограмм прилипла.

Я ещё раз крутанулась, придирчиво осматривая себя со всех сторон. Хороша, ничего не скажешь. Грудь высокая, талия тонкая, ножки от ушей. Хотя да, пришлось признать, что за последнее время я несколько схуднула. Мои любимые джинсы уже не облегали соблазнительно попку, а висели на мне как на вешалке, и личико осунулось. Но я нашла этому объяснение. Последний месяц я пахала, как проклятая. Нужно было быстрее доделать двух кукол, за которых мне обещали хорошо заплатить.

Вообще-то, создавать куклы - это моё хобби. В реальной жизни я тружусь бухгалтером в одной компании средней руки, получаю за это приличную, но не самую большую зарплату. Жить на неё можно, но всегда хочется большего.

С куклами же меня связывала долгая и нежная любовь. Я мастерила их, сколько себя помню. Сначала это были простенькие “мотанки” из ниток, которые оставались у мамы после вязания. Потом я попробовала куклу сшить. Всё как полагается: руки, ноги, туловище, голова с волосами из шерстяной пряжи. Лицо нарисовала ручкой. Была эта кукла крива и косоглаза. Но я ей очень гордилась. Одёжек нашила и активно в неё играла, носила её с собой везде, даже спать рядом укладывала.

Эта кукла до сих пор со мной. Она мой талисман. После неё я сшила много других кукол. Прочитала массу книг по кукольному делу, прошла куча мастер-классов, набила руку, заимела свой собственный стиль и завела страничку в соцсетях. Кукол шила на заказ и получала неплохую добавку к своей зарплате. Последнее время шитьё занимало всё моё свободное время.

Заказы так и сыпались на меня, как из рога изобилия. Так как отказывать людям я не умела, приходилось работать все выходные и по ночам. И ещё хорошо, когда заказчик не был придирчив и, обозначив общие моменты, дальше предоставлял мне полную самостоятельность. Но последняя заказчица выпила из меня всю кровь и вытянула все силы. Всё ей было не так. Она очень хотела, чтобы куклы были похожи на её внучек, которым эти куклы и предназначались.

Но текстильная кукла - это не скульптура. Невозможно сделать копию человека из шерсти и тряпок. Хотя, как по мне, куколки мои были на её внучек очень похожи, и Иринка тоже сходство с фотками нашла. Помотав мне некоторое время нервы то гневными посланиями, то - молчанием в эфире, заказчица кукол выкупила. И я выдохнула.

А тут Ирка, с которой мы не виделись уже почти две недели, предложила сходить на выходных прошвырнуться по магазинам, в салон красоты завалиться на какие-нибудь СПА - процедур да в кафешке посидеть.

— Ты что решила от своих диет отказаться? — пошутила я, когда мы, довольные покупками и разомлевшие после всяких массажиков и масочек, сидели в уютном ресторанчике. И моя подружка заказала не, как обычно, салатный листик и глоток воды, а полноценные ужин: рыбку-гриль, отварной рис, греческий салат, капучино и булочку со сливками.

— Да, надоело всё, — фыркнула подруга. — Устала я от них. Надо учиться любить себя такой, какая есть! Тогда и другие тебя полюбят. Это мне мой психолог сказал!

Подруга со значением подняла указательный палец вверх. Ха, открыла Америку.

— То есть, я для тебя не авторитет! — сделала я шутливо обиженную мину. — А слова какой-то левой тётки в белом халате сразу наставили тебя на путь истинный!

Почему-то все психологи мне представлялись в меру упитанными тётками средних лет с усталыми скорбными лицами и тусклыми волосами. Сгорбленные грузом человеческих обид и страхов, сидели они в своих кабинетиках и с умными лицами учили взрослых людей прописным истинам, зарабатывая при этом нехилые суммы за один приём.

Но тут подруга меня смогла удивить.

— Во-первых, не тётки, а вполне себе симпатичного мужчины, — с томной улыбкой произнесла она. — А во-вторых, он позвал меня на свидание! Представляешь!

— Ну, это как-то непрофессионально, на мой взгляд!— с сомнением произнесла я.

В каком-то американском фильме я видела эпизод, когда психолог, правда, там психологом была женщина, вступила в отношения со своим пациентом. И её тогда все осудили. Но она не прекратила с ним заниматься. Не могла его тараканчиков никому доверить. А с мужиком тем у неё, кажется, в итоге ничего не получилось. Он маньяком оказался, серийным убийцей.

Визуалы.

Наша главная героиня Мария Кирилловна Семёнова, 28 лет.

Сейчас она ещё в своём времени. Крутится перед зеркалом, озадаченная словами подруги.

Мария за работой.

Первая кукла - талисман.

Сейчас Маша создаёт вот таких куколок.

Глава 2.

Увидев меня, мама всплеснула руками.

— Господи, на кого ты стала похожа? — проговорила она, качая головой. — Совсем вы там уже с твоей Иринкой сбрендили? Ладно той килограмм пять сбросить не помешает. Но ты-то зачем себя изводишь? Была худая, а сейчас вообще, как узник Бухенвальда.

— Вот и откормишь меня, мам, — улыбнулась я, обнимая её.

Маме всегда во мне что-то не нравилось. То слишком медленно ем, то учусь не на все пятёрки, то слишком быстро расту, то не с тем мальчиком дружу. Она всегда находила к чему придраться. Я уже давно научилась не обращать на это внимание, так как знала, что мама меня всё равно любит. Говорить она может всё, что угодно, но в трудную минуту она ещё ни разу не отказывала мне в помощи. Всегда была на моей стороне. На её плече я оплакивала свою первую любовь, с ней советовалась по всем серьёзным вопросам моей жизни.

Вот сейчас ей не нравился мой внешний вид. Ну, и ничего страшного. Мне он тоже сейчас не особо нравился.

— Ты себя вообще нормально чувствуешь? — спросила меня мама, приглашая пройти в кухню. — В голодные обмороки не падаешь?

— Да нормально я ем, мам, — ответила я, — и ни на каких диетах не сижу. Кстати, Ирка тоже больше на них не сидит.

— А чего же тогда ты вся прозрачная стала? — По маминому выражению лица было видно, что она мне не поверила.

— Да, не знаю. Аппетита последнее время совсем нет. И заказ выдался трудный, много по ночам работать пришлось. Вот, наверное, и скинула. — Я развела руками и добавила. — Вот к тебе приехала отдыхать и отъедаться. Ты же так вкусно готовишь.

Я потёрлась щекой об её плечо.

— Ох ты и лиса, Машка! — Мама разулыбалась и стала выкладывать их холодильника всякие вкусности, которые подготовила специально к моему приезду.

— Борщ будешь? — спросила она меня. — Он вчерашний, правда.

— Конечно буду! — ответила я, предвкушая вкусный обед.

Но проглотив пару ложек, я вдруг почувствовала резкую тошноту. Весь съеденный борщ просился наружу. И я побежала в туалет.

— Ты ничего не хочешь мне сказать? — спросила мама, когда я вернулась.

— Ты о чём? — ответила я вопросом на вопрос.

— О том! — Мама красноречиво посмотрела на мой живот.

Она что подумала, что я беременная? Да у меня с той самой первой любви, о которой я на её плече рыдала, ничего ни с кем и не было. И она об этом прекрасно знала. Вот выдумщица!

— Мам, ты чего? — Я рассмеялась. — Непорочное зачатие только в Библии описывалось, а в науке такого явления нет.

— Почему непорочное? — Мама заговорщицки посмотрела на меня. — У тебя, наверное, появился кто-то, о ком ты мне ещё не успела рассказать!

Мама подперла щёки руками, всем видом показывая, что готова слушать, и спросила:

— Ну, какой он?

— Мам, ну ты о чём? Кто он? У меня нет времени на себя, а ты мне ещё какого-то мужика приписываешь.

— Ну тебя же тошнит! А это признак токсикоза! — добила меня мама своей логикой.

— Или того, что борщ немножко не свежий, — предположила я.

— То, что он вчерашний, не значит, что он не свежий! — обиделась мама. — Мы с Толиком его тоже ели всего час назад. И никого не рвало.

— Ну, тогда не знаю, что со мной, — сказала я, — но точно не беременность!

— Раз не беременность, значит мы завтра с тобой идем ко мне в поликлинику, покажу тебя гастроэнтерологу! — Припечатала меня мама. — Мне не нравится, что тебя тошнит от моего борща!

— Мне тоже это не нравится, но к врачу я не пойду! — заупрямилась я. — У меня ничего не болит! Что я ему скажу!

— А вот то и скажешь, что похудела сильно и рвёт тебя постоянно!

— Но меня первый раз вырвало!

— Ну и что! Где первый, там и второй недалеко!

Маму не переспоришь. Она тут же взяла телефон.

— Май, привет! Ты завтра принимаешь? Отлично. Дочку приведу к тебе. Хорошо? Спасибо. До завтра, дорогая!

Мама работала в нашей городской поликлинике главбухом. Она и меня туда хотела пристроить. Но я уехала учиться в Питер, да так и там и осталась. Мама немного поворчала, но приняла мой выбор. Даже с покупкой квартиры помогла. Работу в Питере тоже она мне нашла. Директор фирмы – какая-то знакомая её знакомой. Так что я, можно сказать, блатная работница.

А сейчас мама твёрдо решила заняться моим здоровьем. А значит, завтра я, как миленькая, пойду с ней к её подружке тете Майе, по совместительству, являющейся первоклассным гастроэнтерологом. Идти мне к ней, конечно не хотелось, но ночью у меня сильно разболелся живот. Поэтому я решила всё-таки провериться.

Тётя Майя, увидев меня, тоже всплеснула руками.

— Машенька, ты что с собой сделала, детка? — спросила она.

— Да, ничего я с собой не делала, тёть Май, если ты про худобу, — проговорила я, скривившись от накатившей вдруг боли. Ночью мне удалось заглушить её таблетками. А сейчас она вернулась и стала сильнее.

— Точно ни на какой диете не сидела? — уточнила врач.

Глава 3.

— Ну, что Мария, — сказал доктор после исследования. — Надеюсь, полип у тебя доброкачественный. Мы удалим его и будешь жить себе, как прежде. Но уж больно слизистая вокруг него нехорошо выглядит. Да и сам он не очень такой. Только глазом посмотреть, это одно. Всё равно точно узнаем только после того, как результат анализа придёт.

Видно было, что доктор тщательно подбирает слова, чтобы не дай Бог раньше времени не напугать меня. А я почему-то и не боялась, верила в современную медицину. Ведь столько болезней победили, неужели с каким-то полипом не справятся. Но говорить об этом доктору я не стала. Только покивала в знак согласия. Подождать нужно, значит, подождём. Я сейчас всё равно в отпуске. Вот и займусь своим здоровьем. Раз оно сбой решило дать.

Тёть Майя почему-то старательно прятала от меня глаза, она долго и нудно рассказывала мне, как нужно лечить мой гастрит, про который, кстати, эндоскопист даже не обмолвился. Но я ж не доктор, может чего не уяснила, про полип запомнила, а про гастрит нет. А если ещё гастрит нужно полечить, так я ж не против. Лишь бы желудок не болел.

— Эти таблетки будешь пить три раза в день за пятнадцать минут до еды, — учила меня тётя Майя, — а эти по одной вечером. Купи сегодня же и начинай пить. И диету обязательно соблюдай. Вот тут она на листочке подробно расписана.

— А эти таблетки от боли помогут? — поинтересовалась я.

— Ну, — замялась врач, — должны немного притупить, они воспаление снимают. Воспаление притухнет и боль уйдёт.

— Может от боли ещё что-нибудь назначите? — попросила я. — А то у меня всего один день болит живот, а кажется, будто вечность уже прошла.

— Ну, при боли пей ещё во эти таблеточки. — Тётя Майя дописала на бумажке ещё одно название и протянула бумажку мне. Выглядела она при этом какой-то расстроенной.

У меня появилось чувство, что она мне что-то не договаривает. Но в лоб спросить я постеснялась. Взяла назначения, поблагодарила и направилась к двери.

— Завтра утром приходи снова голодная, анализы сдадим и на узи отведу, — проговорила мне на прощанье тётя Майя.

— Хорошо. До завтра, — ответила я.

Сдам анализы, если нужно, давно не сдавала. Хоть знать буду, что у меня там да как. И, не подозревая, как часто мне теперь придётся сдавать всякие анализы, я направилась домой.

Мама вечером тоже почему-то прятала от меня глаза. Лицо её было слегка припухшее, мне показалось, что она сегодня много плакала. Изредка я ловила на себе её несчастный взгляд. Да что такое происходит в конце концов! Даже Толик, отчим, сегодня был каким-то странно тихим, обычно он постоянно прикалывался надо мной. А сегодня так жалостливо:

— Машенька, съешь вот конфетку, дочка. Я знаю, ты такие любишь.

— Мам, вы чего сегодня какие-то не такие оба, — не выдержала я. — Случилось чего?

— Да, нет, что ты! Всё в порядке, дочь! — Было мне ответом.

О том, что у меня не всё в порядке, сказала мне врач узи, сказала в лоб без этих плясок с бубнами. Теперь понятно, почему вчера мама и отчим вели себя так странно. Они уже знали мой предположительный диагноз от тёти Майи. Узи лишь дополнило общую картинку.

Метастазы в печени, лимфоузлы и, кажется ещё что-то в поджелудочной железе, я не очень хорошо запомнила, потому что была немножко обескуражена. Хоть вчера мне и намекнули, что у меня в желудке может быть что-то нехорошее, но мне казалось, что всё обойдется, ведь пока результата биопсии нет, точно сказать нельзя. Нет. Оказывается, можно.

С того дня для меня жизнь слилась в сплошную череду разных обследований.

Кровь, моча, снова кровь, узи органов малого таза, кт всего организма, даже мрт на всякий случай и колоноскопия в довесок. Слава Богу, больше ничего интересного у меня не нашли, а тут и результаты биопсии подоспели.

Добрый Павел Михайлович, отводя взгляд, объяснил мне, что в желудке у меня самая настоящая очень злокачественная опухоль. Но это я уже и так знала.

Ну, что же опухоль, значит, будем лечится. С такими мыслями я направилась к онкологу.

— К сожалению, такое образование, как у Вас нельзя вот так сразу взять и прооперировать, — Сказала мне холёная врач, к которой меня отправила мама. — Сначала мы проведём Вам несколько курсов химиотерапии в качестве подготовки к операции, а потом радикально удалим опухоль, часть поджелудочной железы и левую долю печени.

Я, если честно, из всей этой заумной речи поняла только одно: легко мне не будет.

Первый курс химиотерапии я выдержала более-менее стойко. Конечно, меня шатало от слабости, постоянно накатывала тошнота, аппетита не было совсем, но рази исцеления потерпеть можно.

После второго курса у меня посыпались волосы. Мама купила мне паричок, но мне в нём было очень неудобно и жарко, и я голову обвязывала платком, чтобы не смущать родных. Иринка, глядя на меня, рыдала в голос. Связывались мы с ней теперь только по видеосвязи, потому что я жила у мамы, здесь же получала лечение. Так было удобнее. Приехать ухаживать за мной в Питер мама бы не смогла.

Медленно, но верно придвигался день моей предполагаемой операции. Я ждала этого и страшилась. Из некогда цветущей красотки я превратилась в лысый скелет, меня мучали дикие боли в животе, кроме того, стали портиться зубы. И мне никто не говорил, чем должно всё закончиться, никто не делал никаких прогнозов. Все только вздыхали, жалостливо качали головами и делали свою работу. А я мечтала, чтобы всё это поскорее закончилось. Ведь не зря же я терплю такие муки.

Глава 4.

Бабка Марфа смотрела на меня с фотографии пронзительно чёрными глазами. Была она, кстати, совсем не бабка, а вполне себе бодренькая женщина на вид лет пятидесяти пяти. Объявление на главной страничке обещало всем обратившимся полное исцеление от всяческих болезней силами природной энергии. Во вкладке с отзывами я обнаружила несколько благодарностей от разных мужчин и женщин.

Я дурочкой не была, понимала, что в наш век современных технологий купить можно было любое количество отзывов, хоть хвалебных, хоть злых. И стоит это не сильно дорого, но мне очень хотелось верить, что бабка Марфа сможет мне помочь.

Я забила себе номер телефона, но сразу позвонить не решилась. Вот завтра хирурги от меня откажутся, тогда и позвоню.

На следующий день моя добрая доктор, старательно пряча глаза, сообщила, что хирурги собрали по моему случаю консилиум, очень долго совещались, прикидывали разные варианты и сошлись во мнении, что на сегодняшний день самым разумным будет продолжить химиотерапию.

Не могу сказать, что это стало для меня неожиданностью. Я даже почти не расстроилась.

— Я записала Вас на анализы на завтра, если все будет хорошо, то со следующей недели мы сможем начать новый курс, — бодро закончила свой монолог онколог.

Я поблагодарила её и вышла из кабинета.

Оказавшись на улице, я отыскала первую попавшуюся лавочку и, устроившись поудобнее, набрала заветный номер.

— А я уже два месяца жду твоего звонка, Мария! Чего ты так долго тянула? — послышался ворчливый женский голос.

Я в удивлении посмотрела на трубку.

— Откуда Вы знаете, как меня зовут?

— Я знаю всё, — ответила мне женщина, — и про болезнь твою, и про отчаяние, и про то, что жить хочешь сильно, и про лечение неудачное.

— Но кто Вам об это рассказал?

Я пребывала в лёгкой прострации. Откуда она про меня могла узнать. Ей что, кто-то из врачей информацию о пациентах сливает. Но никто ведь не знал о том, что я её сайт найду. Да и я сама о её существовании до вчерашнего дня не знала. Мистика какая-то.

— Не о том печёшься, девонька! — строго произнесла моя собеседница. — Приезжай, пока совсем поздно не стало. Ты уже и так затянула. Как найти меня ты знаешь.

И отключилась. Просто так вот приезжай и всё. А когда, ко скольки. Как у неё вообще там в её Ближних Лапуньках приём проходит? По очереди или по записи? Приеду, а к ней в этот день человек пятьдесят придёт. И буду там сидеть до маковкина заговенья.

Хотя, если Марфа эта меня так настойчиво зовёт, то может быть, без очереди примет. И я твёрдо решила, что поеду завтра вместо анализов. А сейчас домой, сил надо набраться и путь изучить.

— Я тебя вчера ждала, горе ты луковое! — вместо приветствия выдала мне бабка Марфа. — Как лечить-то тебя, если ты русских слов не понимаешь.

— Ну, извините, — пробормотала я. — Я вас неправильно поняла.

— Поняла она неправильно! — передразнила женщина. — А мне теперь все травы по новой готовить. Столько работы коту под хвост.

— Я же извинилась!

Мне совсем не хотелось с ней препираться. Я еле доехала до этих грёбаных Лапуньков. Вроде и ехать каких-то полтора часа. Но дорога – одни ухабы и колдобины. Несколько раз чуть в овраг не улетела. И сами Лапуньки – не деревня, а одно название, три дома на одной улице и те выглядят нежилыми. Похоже одна Марфа тут и живёт, потому что больше мне никто по дороге не встретился. Не могла переехать поближе к цивилизации.

— Не могла! — вдруг ответила мне Марфа. — Где хочу, там и живу, и ни у кого спрашивать не обязана. Ты за исцелением приехала или о житье моём порассуждать?

Я ошарашенно посмотрела на женщину. Офигеть! Она что мысли мои читает?

— Твои и читать не надо, всё на лице написано! Так что лечить-то тебя надо али назад поедешь?

Я представила обратную дорогу и отрицательно замотала головой.

— Не поеду! Лечиться хочу!

Бабка Марфа улыбнулась, посмотрела на небо и произнесла:

— Тогда пойдём новые травы для тебя собирать. Как раз пора пришла! Собственноручно собранные они большую силу имеют!

Ну, хорошо. Ради исцеления я на всё согласная. Я так ей и ответила.

— Только мне бы уточнить, как долго Вы меня сегодня лечить собираетесь? А то я уехала и маму не предупредила, где я. Мне бы до вечера вернуться!

— Ишь ты какая быстрая, — проворчала бабка Марфа, — до вечера домой вернуться она хочет! Если исцелиться хочешь, придётся тебе у меня задержаться.

Вот это номер! Я даже сменного белья с собой не взяла. Думала, что бабка мне травы с собой даст да объяснит, как их принимать. Ну и какие-нибудь молитвы надо мной почитает, чтобы Боженька мне помог. Оставаться здесь на неопределённое время мне не очень хотелось. Но и уезжать, не получив то, за чем приехала, в мои планы не входило. Поэтому я проговорила:

— Хорошо, только я маме отзвонюсь, скажу, что у Вас поживу несколько дней. А то она переживать будет.

— Позвони, конечно, позвони, — согласилась Марфа. — И сразу пойдём. А то время пропустим.

Глава 5.

В нос ударил резкий запах нашатыря, я дернулась и с трудом приоткрыла глаза.

Надо мной склонились два незнакомых лица: мужское и женское.

Выглядели незнакомцы очень странно, будто сошли с картинки учебника по истории России 18-19 века. Точнее время определить бы я не смогла, потому что история не являлась моим любимым предметом в школе.

Мужчина предположительно лет сорока был наряжен в длинный двубортный приталенный пиджак. Правда, я не была уверена, что этот предмет гардероба назывался именно так. На шее у него красовался аккуратно повязанный платок. Волнистые волосы были зачесаны назад. Аккуратная бородка и короткие усики смотрелись на его строгом лице очень гармонично. В руке он держал флакончик, от которого несло нашатырём.

Женщина выглядела лет на шестьдесят, не меньше. Она была наряжена в серое платье с воротничком стоечкой, поверх платья был повязан посеревший от времени застиранный передник. На её голове была сооружена многоуровневая причёска. На лице её застыло тревожное выражение.

— Слава Богу, Мария Тимофеевна, Вы очнулись! — произнесла женщина. — А я так испужалась за Вас, когда Вы давеча на крылечке упасть удумали.

Это с каких это пор я стала Тимофеевной. Насколько я помню, моего отца Кириллом зовут. Я уже открыла рот чтобы возразить. Но меня опередили.

— У твоей хозяйки, Пелагея, был обычный обморок. С молодыми замужними женщинами такое часто бывает. Я же говорил тебе! А ты тут суету навела! — строго произнёс мужчина и обратился ко мне. — Как Вы себя чувствуете, сударыня?

Хозяйка? Сударыня? Боже, куда я попала? Я в изумлении посмотрела по сторонам: обстановка, как в музее. Я лежала на кровати с балдахином, около окна, прикрытого длинными тяжёлыми портьерами стоял секретер, рядом старинные кресла, резной столик, комод с причудливыми узорами.

Вихрь мыслей буквально взорвал мою голову. В голове роилась куча вопросов, на которые я не находила ответа. Моё молчание затягивалось. А от явно меня ждали ответа. Не придумав ничего путного, я пролепетала:

— Спасибо, наверное, уже лучше.

— Что ж Вы так себя не бережёте, Мария Тимофеевна? Нянюшку вон свою напугали!

Они оба уверенно называли меня Тимофеевной, но я то – не Тимофеевна. Я – Кирилловна. Они я явно меня с кем-то путают. Возможно, настоящей Марии Тимофеевне сейчас нужна помощь, а они тут со мной нянчаются.

Я решительно приподнялась и уже хотела развеять их заблуждение, но тут мой взгляд упал на мои руки. Вернее не мои руки. Приподняла их и повертела перед глазами. Ладони с длинными тонкими пальцами принадлежали не мне. Эти руки тоже были худенькими, через бледную кожу просвечивали мелкие сосуды, но не было синяков от болючих систем, да и сама форма их отличалась. А самое главное, я только что поняла, что у меня на голове были волосы, целая копна волос! Откуда? Откуда они взялись? Я ж лысая совсем была!

Сон. Точно. Это сон. Или глюк от того пойла, которым меня ведьма Марфа опоила. Лежу я сейчас где-то в дремучем лесу на травке без сознания, и мерещится мне там всякое. Я тихонько сама себя ущипнула. Может проснусь. Боль ощутила, но глюк не исчез.

А мужчина тем временем продолжал что-то говорить. Я прислушалась. Неудобно как-то. Ко мне обращаются со всем уважением, а я в облаках витаю.

— Говорят, вы кушать плохо изволите, голубушка! — строгим голосом произнёс мужчина.

Конечно, плохо кушаю. После химии мне вообще кусок в горло не лез, только что-то съем, сразу рвёт. Но сейчас я не чувствовала не той тошноты, ни той противной слабости, что стали моими постоянными спутниками последние несколько недель. Я с удивлением обнаружила, что даже была бы не против сейчас немного перекусить.

Но сказать всего этого я не могла. Как питалась неизвестная мне Мария Тимофеевна, я не знала. Куда она делась и почему сейчас я тут вместо неё, — тоже. Поэтому я решила молчать и наблюдать. В конце концов, может очнусь скоро, и это представление закончится.

— Ох, господин доктор, уж сколько раз я говорила Марии Тимефеевне, что нужно питаться как подобает. А она чаю откушает на завтрак, бульон на обед, а про ужин и вовсе забыть может! — сдала свою хозяйку с потрохами Пелагея. Кажется, так назвал этот мужчина стоявшую рядом с ним женщину. Сам он, значит, доктором является. И Пелагея его ко мне позвала, то есть к хозяйке своей, Марии Тимофеевне, когда та сознание потеряла из-за недоедания. Бедняжка, вроде обстановка тут не бедная. Чего же она так плохо питается? Очень увлекательный сон, однако!

— Да весь день в заботах крутится, как белка в колесе, — продолжала жаловаться Пелагея. — О себе ни минуточки не думает. То в монастырь на моленье, то в приют, то к белошвейкам.

— Отдыхать Вам нужно обязательно, Мария Тимофеевна! Отдыхать и кушать! — Доктор строго посмотрел на меня. — Приписываю Вам пока постельный режим и капели от нервов. Я принёс их с собой специально, как чувствовал, что именно их Вам и назначу.

Доктор повернулся к Пелагее.

— Проследите, чтобы Мария Тимофеевна их принимала строго три раза в день по десять капель с рюмочкой ликёра.

Какой интересный метод лечения. Так и спиться недолго. Интересно, а во сне белочку словить можно? Я с сомнением посмотрела на доктора, потом перевела взгляд на Пелагею. Интересно, её ничего не смущает в этих назначениях. Нет, похоже не смущает, потому что женщина внимательно выслушала эти странные рекомендации и ответила:

Глава 6.

— Мария Тимофеевна, ну как можно себя? Совсем себя не бережёте! — сменила тактику Пелагея, увидев, что её сердитый тон на меня не подействовал. — Зачем же Вы голыми ножками по холодному полу ходить изволите. Застудитесь ведь, опять кашель вернётся. Только только выздоровели! Давайте-ка в постельку с Вами вернёмся, лапушка.

Пелагея взяла меня под локоток одной рукой, а другой приобняла за талию и потянула в сторону кровати. Я решила не сопротивляться пока. Заболеть в моём сне у меня не было никакого желания. Пол то действительно был холодным и по ногам откуда-то тянуло. Да и вообще в комнате было не жарко.

— Ох, и напужали же Вы нас поутру, Мария Тимофеевна! Ох, и напужали! — ворчала Пелагея, помогая мне поудобнее устроиться на постели. — Я на кухне была, когда Прошка прибежал, и орёт как оголтелый: “Барыня! Тама барыня на крыльце! Барыня!” Я ему, паразиту, подзатыльник отвесила и спрашиваю: “Чего орёшь, полоротый? Говори яснее!” А он меня тянет, значица, с кухни-то и всё своё орёт: “Барыня! Тама на крыльце!” Выбегаем мы на крыльцо-то с ним, а там Вы лежите без чувств, вся бледненькая. И кучер наш Васька около Вас приплясывает да приговаривает: “Барыня, ну что же Вы? Барыня, да как же это Вы?” Уж я на него, дурака, как заору: “Ты, полоумный, чего вертишься тут? Не видишь разве, хозяйке нашей плохо. Подними уже её да в дом неси!” А Прошку за доктором послала. Вы уж такая бледненькая уж были, прямо как неживая, когда мы Вас в кровать укладывали. А всё меня не слушаете, кушать отказываетесь! Ну теперь-то я Вас кормить буду, не отвертитесь! Слыхали, чего вам доктор прописал?

Я слушала её ворчание и невольно улыбалась. Прямо как моя бабушка. Даже интонации те же. Я устроилась удобно в подушках и решила, что сон мой все-таки не плох, учитывая, что здесь я относительно здоровая. Недельку в постели поваляюсь, так и быть. И ликёр с капельками попью, и покушаю с удовольствием. Всё лучше, чем в больнице под капельницей лежать. Жаль, только мамы и Иринки тут нет.

— Вы, Мария Тимофеевна, лежите, а я Вам сейчас покушать принесу!

Покушать сейчас было бы совсем неплохо. Я вдруг ощутила такое чувство голода, что аж в животе заурчало. Уже ради этого можно было бы остаться в этом сне насовсем. А может это не сон, а какая-то моя прошлая жизнь сейчас передо мной разворачивается? Теорию реинкарнации то никто так и не опроверг. Ну, и уж больно правдоподобно тут всё выглядит, чтобы быть простым сном. Или это параллельная реальность, а я в неё попала, когда отравы напилась?

Пока я размышляла над тем, как мне воспринимать окружающую действительность, вернулась ко мне Пелагея. А с неё комнату наполнили такие вкусные запахи, что я чуть слюной не захлебнулась. Женщина тем временем обернула меня полотенцем и поставила на кровать специальный такой столик-поднос совсем не маленьких размеров. Чего только на этом столике не было: и куриная ножка, и рассыпчатая греча, сдобренная маслицем, и булочки, и квашенная капуста, и кусочек пирога с брусникой, и моченые яблоки, и какой-то паштет. У меня глаза разбежались. И это всё мне одной? Да, я лопну!

— Вот, собрала маленько для моей голубки, — проговорила Пелагея, — кушайте, Мария Тимофеевна! А я Вам капелек пока накапаю.

И она повернулась к тумбочке и достала из фартука маленькую бутылочку.

А я принялась за еду. Господи, как же всё вкусно!

Пелагея как-то странно на меня посмотрела, но ничего не сказала.

И я решила, что потом об этом подумаю. Сейчас мои мысли занимала лишь еда. Я уже и забыла, что значит есть и не бояться, что тебя может вырвать. Блаженство! Я не заметила, как смела всю кашу с курочкой, закусила её квашенной капусткой и булочкой, на которую намазала нежнейшего паштета, на вкус напоминающего печёночный, и с довольным видом откинулась на подушки.

— Всё, больше не могу!

— А пирожок как же? Пирожок-то Ваш любимый! — воскликнула Пелагея. — Я же Вам и чай заварила травяной, как Вы любите!

Ну, просто праздник живота какой-то! Как же приятно ощущать себя здоровой и сытой! Я с сожалением посмотрела на пирог. Он честно говоря, в меня уже не влазил. Но так хотелось ещё и его скушать. Я отломила себе кусочек и откусила. Нежнейшее тесто, ягодки приятно кислят. Чистый кайф.

— Что-что Вы сказали, Мария Тимофеевна? — услышала я встревоженный голос Пелагеи. Она снова смотрела на меня настороженно.

Видимо, последние слова я произнесла вслух.

— Очень вкусно, — ответила я ей с улыбкой, — спасибо тебе, Пелагея!

Женщина заулыбалась мне в ответ и поставила на поднос рюмочку с ликёром и каплями.

— Давайте доедайте, — проговорила она, — и лекарство примем. А потом отдыхать, как доктор велел.

Я вроде бы и не устала, но после такого сытного приёма пищи меня клонило ко сну, поэтому я послушно выпила капли и тут же вырубилась. Последней мыслью было сожаление, что очнусь я, скорее всего, в лесу под деревцем. И снова придётся вернуться в больницу в надежде, что новый курс химии мне поможет, а там, глядишь, и к операции допустят.

Но проснулась я в той же комнате на той же кровати. Было уже темно. На тумбочке и на секретере стояли зажжённые свечи. В кресле рядом дремала Пелагея, на коленях у неё лежало вязание. Интересно, а это нормально: спать в собственном сне? Ни разу о таком не слышала. Спина от долгого лежания у меня затекла, и я с удовольствием потянулась.

Глава 7.

Похоже, отрава, которую мне дала бабка Марфа, вместо исцеления дала мне второй шанс на жизнь, только в другом теле и в другое время. Эта мысль на мгновение ошарашила меня. Не может быть. Такое только в книгах возможно. В реальной жизни нельзя взять и вот так перенестись в другой мир. Или это не другой мир?

И доктор, и моя служанка разговаривали со мной на русском языке, только слова употребляли те, что использовались лет сто или двести назад. Ну мне так, во всяком случае виделось. Историей я особо никогда не интересовалась. Но барыни-сударыни в России как раз в то время проживали. В нашем времени всё больше гражданочки встречались.

Ладно, постепенно со всем разберусь. Уже хорошо, что не к древним людям в пещеру меня занесло, и не в крестьянскую избушку. Барыней быть поприятнее, чем дикаркой или крепостной. Барыни ведь не делали ничего сами, за них всё слуги делали, а хозяйке только и забота – поручения раздать.

Только как бы мне про себя узнать побольше, кто я такая. А то вдруг окажется, что у меня и муж имеется, и человек десять детей в придачу. Хотя с детьми это я конечно переборщила. Судя по отражению в зеркале, у меня мог быть только один ребёнок, не больше. Уж больно молодо я выглядела. И тут меня как молнией прошибло. А ведь доктор назвал меня замужней женщиной. Значит, муженёк у меня всё-таки имелся. И где же его черти носят, когда его жене плохо?

Я ещё раз внимательно оглядела комнату, даже шкаф открыла. Там на плечиках висело несколько платьев, на полочках сбоку аккуратно лежало бельё. На верхней полке стояли две круглые коробки. Внизу расположилось три пары туфелек.

Ничего не указывало на проживание здесь мужчины. Возможно, мой супруг обитал в другой комнате, а ко мне раз в пятилетку захаживал, чтобы супружеский долг выполнить. В исторических фильмах такое вроде показывали.

И это меня немного обрадовало. Но, всё равно вызывал беспокойство тот факт, что ко мне, кроме Пелагеи, никто не заглядывал, и никого состояние моего здоровья в этом большом доме (мне почему-то думалось, что дом, в котором я нахожусь, совсем не маленький), так вот, никого, кроме Пелагеи, не волновало состояние моего здоровья. У меня что совсем нет родственников? А этот муж? Где его черти носят? Почему он не сидит сейчас около моей постели и не держит меня за ручку?

Тут дверь в комнату открылась, и на пороге появилась Пелагея. Увидев меня около секретера, содержимое которого я как раз собиралась изучить, женщина сердито проговорила:

— Снова Вы вскочили, Марья Тимофеевна! И чего Вам в кровати-то не лежится? Никак Вы не хотите советы доктора выполнять. А вдруг опять в обморок упадете? Что я с Вами делать буду?

— Ну, не ругайся, Пелагеюшка, — ласково ответила я, подошла к ней и приобняла за плечи, отчего на лице у доброй женщины засияла улыбка. А я продолжила её уговаривать, — ничего плохого со мной больше не случиться. Я же и покушала хорошо, и выспалась. Ну сил моих больше нет, на кровати лежать. Уже все бока себе отлежала.

Отчего-то я знала, что именно так нужно с ней разговаривать. И слова подбирались сами собой, и интонация. И уверенность была, что Пелагея любит меня всем сердцем, и всё сделает, чтобы мне хорошо было. Что ж, даже один преданный человек в этом неизвестном месте – это лучше, чем ничего.

— Ну, ладно, размялись немного, и в кровать! — скомандовала Пелагея с улыбкой. — Хоть не босиком сейчас по комнате шастаете, уже хорошо.

Я послушалась и забралась под одеяло. Она снова поставила мне уже знакомый поднос на колени. На нём стоял стакан обещанного молока и добрый кусок пирога.

Я потянулась было к еде и снова наткнулась на изучающий и, даже я бы сказала, осуждающий взгляд Пелагеи. Эх, неспроста она на меня так смотрит. Что-то я делаю не так. Блин. Решив, что лучше раз спросить, чем натыкаться на такай вот взгляд, я проговорила:

— Что-то не так, Пелагея? Ты так странно смотришь на меня!

Женщина смущённо отвела глаза, шмыгнула носом и вдруг заплакала.

— Уж больно испужалась я за Вас, Марья Тимофеевна, — причитала она, — ведь лежали Вы там на крылечке, будто неживая совсем. А теперь смотрю на Вас, а на сердце тяжесть какая-то. Изменились Вы, Марья Тимофеевна. Вроде и Вы это, а вроде и не Вы совсем!

— Ну, что ты такое говоришь, Пелагеюшка! — Я осторожно выбралась из-под подноса, подошла к женщине и снова приобняла её. — Конечно же, это я!

— Да, Вы! Только раньше-то Вы никогда без молитвы к трапезе не приступали, — воскликнула сквозь слёзы Пелагея.

Да, прокол, так прокол. Я и молитв-то никаких не знала. И даже, кажется, не была крещённой. Мама верила только в себя и собственные силы, и бабушка была ярая коммунистка. Какие уж тут молитвы. Я даже в церкви ни разу в своей жизни не была. Мимо только проходила, а внутрь не заглядывала. Как-то потребности не возникало.

Я продолжала обнимать Пелагею, а сама размышляла, как поступить. Сослаться на помутнение рассудка? В монастырь упекут или в психушку, если их уже тут построили. Потеря памяти – тоже так себе отмазка, и тоже чревата психушкой. Блин. Как бы наврать так, чтобы хуже себе не сделать.

— Запамятовала я, Пелагеюшка, — медленно произнесла я, — головой ведь ударилась шибко. До сих пор шишка побаливает. Вот, посмотри, какая большая.

Я потерла затылок, на котором действительно имелось болезненное уплотнение.

Глава 8.

Вкусная еда и капельки с ликёром снова сделали своё дело. Я расслабилась, откинулась на подушки и прикрыла глаза. Видимо это тельце давно не отдыхало, если у меня на обычный приём пищи такая реакция. Упитанным тоже тельце не выглядело.

Да и режим жизни, который описала Пелагея доктору, был каким-то уж очень странным, хотя может быть все молодые барышни этого времени жили в примерно таком же ритме. Монастырь и приют у меня особых вопросов не вызывали. Но зачем Мария Тимофеевна посещала белошвеек? Что она там забыла?

О белошвейках я ничего не знала. Предполагала, что они что-то шили, но почему тогда их называли белошвейками, а не просто швеями?

Мои мысли вернулись к моей теперешней жизни. И меня обуяло беспокойство. Я ведь представления не имею, где я нахожусь, и кто я такая. Вдруг сейчас прямо заявится мой муж, а я даже не знаю, как его зовут. Нужно срочно найти мой дневник. Я решительно открыла глаза и присела на постели. Где же может лежать мой дневник? У Пелагеи спросить я не решалась. И так старушка подозревает меня, усугублять ситуацию не хотелось.

Я осторожно бросила взгляд на прикроватную тумбочку, на ней лежала книжица, но на дневник в моём представлении она была не очень похожа. Протянула руку и с удивлением обнаружила, что держу в руках роман в стихах “Евгений Онегин” Александра Сергеевича Пушкина издания 1837 года. Буква “Ъ” гордо стояла в конце каждого слова, заканчивающегося на согласную, а так в принципе текст был вполне читабелен. Хотя, может мне это просто показалось, потому что это произведение я знала, а другой текст таким понятным мне не показался бы. Но я решила надеяться на лучшее.

У тумбочки был ящик, возможно, мой дневник находится там.

— Почитать надумали, Мария Тимофеевна? — Отвлеклась от вязания Пелагея. — Ну, почитайте, почитайте. Только обещайте мне больше не плакать. Книжица-то у Вас переживательная очень. Давеча Вы мне вслух читали, как этот негодяй Танечкину любовь отверг, я тоже слегка прослезилась.

Действительно, негодяй. Я слегка улыбнулась. В школе я над этим романом не плакала. Ну, отверг Онегин Татьяну и отверг. Насильно же мил не будешь. Вот, Ленского мне было немного жалко. Глупая смерть из-за ветреной пустышки. Да и ситуация выеденного яйца не стоит. Ну, потанцевала девица с другим. И что, сразу стреляться из-за этого. Любовь, конечно, слепа, глупа и глуха. И повествование в романе не может быть без трагизма, но во всём должна быть мера. В той своей жизни я романы не любила, детективчик бы почитать или что-то приключенческое. Нужно будет изучить книжный рынок теперешней моей современности.

Читать про Онегина сейчас мне совсем не хотелось. Мой мозг был занят совсем другим вопросом, поэтому я покрутила книгу в руках, открыла её, закрыла и, немного растягивая слова, произнесла

— Нет, читать мне пока не хочется. Попишу немного в дневнике.

Я сделала вид, что хочу встать, но Пелагея опередила меня.

— Куда это Вы, голубушка собрались? Вам что было сказано? Лежать! — Она грозно посмотрела на меня, поднимаясь со стула. — Вот и лежите, а я Вам всё подам сейчас и помогу устроиться поудобнее.

Она взбила мне подушки и поставила их так, чтобы я смогла сесть. Откуда-то появился уже известный мне столик-поднос. Я хотела было возразить, зачем мне столик, я и так попишу, дневник к коленкам прислоню и делов-то. Мне только он нужен и ручка. Но тут из секретера Пелагея достала…настоящую чернильницу и перо. Слава богу, не гусиное, а какое-то металлическое. Я открыла рот, закрыла и судорожно сглотнула. К такому повороту событий я была не готова.

Вот сейчас я себя с головою выдам. Я слабо представляла, как писать пером. Конечно, в исторических фильмах я видела, как им пишут. Там у героев получалось быстро и красиво: обмакнул пёрышко и выводит буковка к буковке. И чернила ложатся на бумагу ровнёхонько без единого пятнышка. Но я подозревала, что всё не так просто. И чтобы научиться выводить такие буковки, нужно потратить не мало времени. Где-то я читала и про кляксы, и про промокашку.

Ладно, где наша не пропадала. В конце концов, я столько лет рисую куклам глазки акриловыми красками, неужели уж с пером не справлюсь. Я смело посмотрела на письменные принадлежности, которые Пелагея аккуратно установила на столике. Дневник оказался именно там, где я и предполагала – в ящике прикроватного стола.

— Ну, вот и всё готово! — Удовлетворённо улыбнулась Пелагея, а потом вдруг помрачнела и стукнула себя по лбу. — Вот моя дурная голова! Совсем выпало из памяти. Давеча ведь, пока Вы почивали, свекровь Ваша являлась!

Да, не было печали, как говориться. Только я про родственничков размышляла, как они и объявились. А Пелагея продолжила:

— Прошла в гостиную, будто хозяйка здесь. И Вас потребовала звать. Я ей говорю: «Агриппина Никитична, барыня занедужила, не принимаем мы сегодня никого. Доктор постельный режим прописал!» А она мне: «А почему меня об этом не известили?» Я плечами пожала. Не известила, так мы её и не извещали никогда про ваши недуги. Сама она так велела, чтоб лишний раз её не беспокоили. Только деньги присылать вовремя велела, а остальное время всё сами чтоб справлялись. А тут разошлась не на шутку! «Так в спальню меня проводи!» — говорит, а я ей: «Так почивает Мария Тимофеевна, лекарство приняла в обед и заснула.» И встала около двери, чтобы к выходу её, значит, проводить. А она как разорётся на меня. Дескать, кто я такая, чтобы ей на дверь указывать, но из комнаты вышла, а уж в дверях мне так пренебрежительно бросила: «Напомни Машке, чтобы не залёживалась! Катенькины именины уже на следующей недели. Катенька от неё подарочек ждёт. Пусть не выкаблучивается и купит то, что ребёнок хочет.»

Глава 9.

Но придумывать мне ничего не пришлось. Пелагея сама всё за меня придумала.

— Вот вечно Вы так, Марья Тимофеевна, сначала плачетесь, что уже устали всю мужнину родню содержать и муженька своего-подлюку, а потом идёте у них всех на поводу. Деньги изыскиваете, в долги влезаете, ночами цельными белье вышиваете, чтобы копейку какую-никакую заработать. Вот и теперь Вы снова на попятную идете, ведь «девочка куклу хочет, значит, надо купить», — Пелагея очень точно передала мои интонации. — Ага, а сами зубы на полку положим да на воду одну сядем. А оне ведь ещё приданное для Катерины с Вас требуют, не забыли?

Я смотрела на Пелагею и думала: вот так я и барыня. На житье шитьём зарабатываю. Прикольно. Ну это я делать умею, значит здесь не пропаду. А вот мужнино семейство нужно с шеи своей сбрасывать. С чего это я их содержать вдруг взялась. И приданное для дочерей родители собирать должны сами. Неплохо было бы вообще с муженьком развестись. Но сначала нужно порядки местные изучить, ну и о себе побольше узнать. А для этого мне нужно прочитать мой дневник. Только как его прочитаешь, когда Пелагея продолжала причитать.

— Совсем скоро родственнички муженька Вашего нас по миру пустят! Уж и так всем должны. Мясник скоро меня отоваривать перестанет. Бакалейщик согласился недельку потерпеть, пока хотя бы часть долга не погасим. Молочник уже месяц ждет. А этим всё надо и надо. Свекровь Ваша давеча сто рубликов на платья спустила и глазом не моргнула. Ей, видите ли, на свет не в чем выезжать, а Вам будто есть чем выезжать? Вам уже скоро и выезжать-то не на чем будет, да и не с кем. Считай из слуг уже почти никого не осталось. Я да Родион, да Глашка ещё и за горничную, и за кухарку. Зато этот Ваш Николя Петрович всё по заграницам скачет.

Пелагея поменяла спицу, но к новому ряду не приступила, посмотрела на меня и обиженно проговорила:

— И чего ему дома не сидится, как всем нормальным мужьям. Где бы на службу устроился, как дядька Ваш предлагал, всё полегче бы было. Да и в имении мужская рука требуется. Чую я, приказчик Ваш на руку не чист, обворовывает он Вас, а Вы и к порядку его призвать то не умеете. Вот где бы муж был с Вами, так энтот Афанасий Дормидонтович побоялся бы пакостничать. Сразу бы дела пошли по-другому. При батюшке-то Вашем такого бардака не было, и в нищете такой мы не живали. Царствие небесное Тимофею Ивановичу, уж какой хозяин был! Какой хозяин. — Пелагея перекрестилась и продолжила. — И матушка Ваша Устинья Артемьевна душевной хозяйкой была, умницей большой. Не остави рабов твоих Господи, милостью твоей! — Она снова перекрестилась и, отложив вязание, достала из кармашка платочек и промокнула глаза от набежавших слёз.

Я тоже перекрестилась и сделала расстроенный вид, всё-таки о родителях моих говорим. Я даже слезу выжать из себя смогла, до того мне вдруг себя, сиротку, жалко стало. Ну и вдруг я чётко осознала, что свою родную мамочку я скорее всего больше не увижу, а от этого слёзы ещё пуще полились из моих глаз.

— Ох, я - глупая гусыня! Расстроила мою голубушку. Ох, язык мой поганый! — Пелагея подскочила ко мне, приобняла и стала укачивать. — Не плачьте, Марья Тимофеевна, не плачьте, простите дуру-бабу. Знала же, что Вы всё время плачете, как о родителях Ваших разговор заходит, а не удержалась. Уж столько лет прошло, а Вы всё сердечко себе рвете, Марья Тимофеевна! Ну будет, будет, горемычная Вы моя.

Она гладила меня по спине, утирала мне глаза, целовала мои руки и всё приговаривала:

— Ну, будет, будет.

Под её уговоры я понемногу успокоилась, прижалась к её большой груди и проговорила:

— Всё, Пелагеюшка, всё, я больше не буду плакать. Честное слово, не буду. Только горюю я очень по батюшке и по матушке. Так мне их не хватает!

И снова я знала, как и что сказать этой женщине. Слова сами слетали с моих губ, и видно было, что в душе Пелагеи они находят самый живой отклик.

— Конечно, голубушка моя, конечно, Вы горюете, — отозвалась она, — ведь любили они Вас без памяти, надышаться, наглядеться на Вас не могли. Ведь и последние слова-то Тимофея Ивановича о Вас были, когда просил он брата своего позаботиться о Вас да что б наследство Ваше он сохранил. Ведь всё, что имел, Вам завещал. Не всякий родитель так о дитятке своём печется, а Ваш батюшка о Вас позаботился. Да, только вот не тому брату он Вас на попечении оставил, ох, не тому. Хотя и младший-то тоже хорош. Ещё неизвестно, чего он вытворил бы.

Да, видно, с родственничками мне не повезло. Значит, у меня есть два родных дядьки. И они меня не сильно любят. Видимо, они надеялись, что им что-то после моего отца перепадёт, но обломались. Хотя, насколько я знаю, опекуну можно пользоваться наследством опекаемого. Значит, старший дядька с меня мог чего-то поиметь. А вот младшему ничего не перепало. Да, уж. Становится всё интереснее и интереснее.

И с мужем ничего не понятно. Почему он вдруг заграницей оказался? Сам уехал или по службе. Может он мне письма пишет. Я отметила для себя, что нужно их поискать. И дом осмотреть тоже не мешает. Ванную бы найти и туалет, а то я же всё-таки и ела, и пила, уже хотелось справить свои естественные потребности и умыться: высохшие слёзы неприятно стягивали кожу.

— Пелагеюшка, — пробормотала я, аккуратно высвобождаясь из объятий доброй женщины, — мне бы нужду справить, а.

Женщина не сразу поняла, чего я хочу. Она внимательно посмотрела на меня, а потом вдруг щёки её покраснели, и она проговорила:

— Ох, Марья Тимофеевна, вот я глупая баба, конечно ж Вам уже и до ветру надобно, и ванну принять, а я тут расселась с Вами. Сейчас, сейчас, вода-то уже согрелась. Я принесу, а Вы пока приготовьтесь.

Глава 10.

На следующий день я с трудом разлепила глаза. Из объятий сна меня выдернул какой-то резкий громкий стук.

В комнате было светло. Солнце уже во всю светило, пробиваясь через плотные портьеры. Интересно, сколько сейчас времени. Наверное, что-то около полудня. Надеюсь, в этом доме есть часы, чтобы я могла точно знать время. Иначе, как дела планировать. Задумала ведь я немало. И в первую очередь – узнать про развод. Ну не могу я оставаться замужем за чужим совершенно незнакомым мне человеком, который, как оказалось, и мужем-то Машиным был только на бумаге зафиксирован. Ну, или на небесах, так, наверное, правильнее будет назвать венчаный брак.

Да. Да. Машин муж после свадьбы к ней ни разу не прикоснулся. Женился-то Николя Петрович Барсуков, как оказалось, только ради моего, то есть Машиного, приданного, а наследник у него уже имелся. До брака с Марией господин Барсуков уже был женат, но его жена умерла родами, успев, однако, произвести на свет мальчика.

Сейчас Александр, так звали сына моего мужа, обучался в столичной гимназии, оплата которой, понятное дело, стала Машиной обязанностью, как и оплата счетов свекровки Агриппины Никитичны и самого Николя Петровича.

А с недавних пор на Машу пытаются повесить обеспечение семейства овдовевшей мужниной сестры, нарожавшей аж восьмерых детей, старшей из которых была как раз та самая тринадцатилетняя Катенька, на чьи именины мне предлагалось купить дорогущую куклу.

Только фиг ей, а не эта кукла. Раз я бедна до такой степени, что белошвейкой подрабатывать приходится, то и не фиг деньгами разбрасываться. Конечно, оставлять ребенка совсем без подарка я не планировала. Хочет куклу, получит. Али я не кукольник?! Такую ей куклу смастерю, все обзавидуются. А там, может и заказы появятся, всё ж копеечка не лишняя. Вот только разузнаю, что у нас тут из подручного материала имеется.

Но сначала нужно как-то выбраться из кровати. Тем более мерзкий стук не прекращался. Вставать, честно говоря, совсем не хотелось. Постель у Маши была очень удобная, с мягкими подушками и тёплым одеяльцем. Да, и выспавшейся я себя не чувствовала. Я же дневники разбирала до глубокой ночи, спать легла, когда уже светать начало. И то не всё прочитала.

Хотя полезного в Машиных дневниках, по большому счету, маловато. В основном вздохи, охи, да мечтания о любви неземной. Ну, и обиды девичьи. Надеялась ведь, что муж любить её станет, и заживут они душа в душу, Сашеньку будут воспитывать и своих деток рожать. Да, не сбылось.

Уж как боялась Маша первой брачной ночи, как боялась. Придумывала себе всякого, но того, что случилось, даже представить себе не могла. Зашёл законный супруг к ней в спаленку лишь для того, чтобы сообщить, что, как женщина, она ему не нужна, дескать, для любовных утех у него опытная дамочка имеется, а Машино дело, достойно выполнять роль жены такого замечательного человека и вовремя подписывать все счета, которые он ей принесет. Сказал так, и вышел, больше его Машенька дома и не видела, изредка лишь письма с указаниями да векселями получала.

Пренебрежение мужа Маша переживала тяжело, мечты свои оплакивала, к обязанностям новым привыкала. Только вот не готовили её к тому, что деньги она на пропитание сама себе зарабатывать будет.

Хоть и воспитывал дядька её в строгости, но ни в чём не ущемлял. Денег не жалел для неё. В свет вывел, как положено. И одета она была по последней моде. Только с замужеством прогадал, отдал первому, кто посватался. Сказал тогда, что вариант очень неплохой для Машеньки. И из семьи хорошей, и не старый ещё, и из себя сам не урод. Ну, а что сын уже имеется, так и чего? Не помешает же Маше сын родного мужа? А там и общие дети пойдут. Так что, Машенька, соглашаться надо. А то, вдруг больше никто не посватается, уж лучше синица в руках, как говориться.

Ну, и Барсуков во время ухаживания себя показал молодцом: и цветочки присылал с конфетками, и на прогулки приглашал, за ручку осторожно возьмет, пальчики девичьи поцелует, а сам томно смотрит Машеньке в глаза, у той аж сердечко заходится от волнения. Такая счастливая она тогда была.

Целая тетрадка исписана дифирамбами этому подлецу. Ах, Николя такой замечательный! Ах, он такой романтичный, сорвал мне ромашку с клумбы! Ах, он такой сильный, перенёс меня через ручей! Ах, он мне в альбоме стихи написал и подписался: «Ваш на веки». Конечно, взрослый мужик прекрасно знал, как запудрить мозги молоденькой девчонке.

И вот что интересно, четвертый год уже пошёл, как Маша замуж вышла. За это время заметно оскудел банковский счет, оставленный Маше в наследство любящим папенькой, деревни перестали приносить прежний доход, а муженёк и палец о палец не ударил, чтобы как-то улучшить положение семьи. Напротив, он даже со службы уволился, хотя Машин дядька убеждал его, не делать такого опрометчивого шага да повышение сулил пробить. Об этом, кстати, Маше дядька рассказал, советовал на мужа повлиять. А как на него повлиять, ежели он дома не появляется. Только Маша постеснялась об этом рассказать своему родственнику. Очень ей страшно было, что осудит её общество, если узнает, что муж с ней не живет. Стыд-то какой. От хорошей жены мужья в первую брачную ночь не уходят. Вот Маша и старалась быть хорошей. Все счета старательно оплачивала. Первое время даже на письма старательно отвечала, домой звала, о детях совместных мечтала. Но однажды, примерно через полгода после свадьбы, письма Машины стали возвращать с пометкой «адресат выбыл из адреса».

И интересное дело, всё это время вкладывалась финансами в семью только Маша. У меня сам собой возник вопрос, на который я ответа не нашла. Барсуков – нищий? Или он жадный? И своим добром делиться не желал, зато имуществом жены хотел пользоваться, ну и пользовался от души? Этакий альфонс, блин. Вот ещё бы посмотреть, что по этому поводу есть в местных законах.