Хозяйка леса

Глава 1. Бегство

Глава 1. Бегство

Сознание возвращалось медленно, тяжелыми болезненными толчками, как кровь в отмороженные пальцы. Алёна не сразу поняла, где она. Темнота была такой плотной, что давила на глазные яблоки. Пахло бензином, грязной ветошью и еще чем-то сладковато-приторным — то ли хлороформ, то ли просто пот той самой тряпки, которой этот запах пропитался за годы.
Она дернулась. Руки не слушались.
Страх пришел мгновенно, как удар под дых — острый, ледяной, вышибающий воздух. Пластиковые стяжки впились в запястья так глубоко, что кисти онемели и превратились в две чужие, бесполезные культи. Она не чувствовала пальцев. Вообще. Их просто не было.
Рот был заклеен скотчем. Широкой полосой, от уха до уха, так плотно, что кожа под ним натянулась до боли. Алёна попробовала дышать носом — получилось, но со всхлипом, потому что нос заложило от слез. Или от страха. Или от того самого сладкого, чем была пропитана тряпка, завязанная поверх скотча, поверх глаз.
Глаза. Она только сейчас поняла, что их завязали. Тряпка налезала на лоб, давила на веки, под ней было мокро и горячо — она плакала, пока была без сознания. Или плакала сейчас.
Машину трясло. Алёну бросало из стороны в сторону, и каждый удар подвески отзывался в позвоночнике тупой, ноющей болью. Дорога давно кончилась. Это была не трасса, не асфальт — это была лесная колея, разбитая лесовозами, с ямами, корнями и камнями. Внедорожник продирался сквозь нее, как зверь сквозь чащу, и Алёну мутило от этой тряски.
— ...Арсений велел везти на старую базу.
Голоса. Сквозь гул в ушах, сквозь вой мотора, сквозь собственное сердце, колотящееся где-то в горле. Два голоса. Мужики. С хрипотцой, с ленцой, с той уверенной наглостью людей, которые делают грязную работу и не парятся.
— Сам с ней разберется. Говорит, сучка должна знать свое место.
Алёна замерла. Даже дышать перестала. Сердце — вот оно, во рту, соленое, горячее, отбивает чечетку.
— А че сразу не убить? — второй голос, повыше, помоложе. — Просто тёлка же. Посев ещё нескоро, а она, походу, пустая.
— Не, он хочет, чтоб помучилась. И чтоб видели все — его вещи не убегают.
Его вещи.
Внутри что-то оборвалось. То ли последняя ниточка надежды, то ли просто нерв, который держал ее в вертикальном положении все эти полгода. Алёна дернулась в багажнике, забилась, как рыба об лед. Бесполезно. Стяжки только глубже врезались в запястья, и она почувствовала, как по рукам потекло теплое и мокрое. Кровь.
— Ты чего там возишься? — лениво спросил первый голос.
— Да показалось. Спит, не боись. Накачали бабу по полной.
Она не спала. Она никогда в жизни не была такой бодрой. Каждая клетка тела вибрировала от ужаса, от адреналина, от животного желания жить. Алёна вспомнила Арсения. Вспомнила его глаза — карие, красивые, с поволокой, которые в одну секунду могли стать желтыми, звериными. Вспомнила, как он улыбался, когда бил. Как говорил: «Ты моя. Вещь. И сдохнешь моей».
Она вспомнила, как сбежала. Полгода назад. Ночью, через окно, в одном халате, босиком по талому снегу. Как пряталась в подвалах, как ночевала у каких-то бомжей, как потом уехала в другой город, сменила имя, отрастила челку, чтобы закрыть шрам над бровью — от его перстня. Работала в кофейне, снимала комнату у глухой старухи. Думала, что растворилась. Что не найдут.
Нашли. Грёбанные псы.
Слезы хлынули с новой силой. Горячие, соленые, они заливали тряпку на глазах, текли в нос, в рот под скотч. Алёна захлебывалась ими, давилась, но не могла остановиться. Потому что это был конец. Потому что если ее довезут до Арсения, он убьет ее медленно. Очень медленно. Будет смаковать каждый крик, каждую слезу, каждую мольбу. А его шавки — те, что везут ее сейчас, — будут сидеть рядом и смотреть. А скорее всего сначала показательно отымеют всей сворой, в качестве примера другим тёлкам. Сказал бы кто год назад, когда она подписывала договор на суррогатное материнство для приличной с виду пары, чем всё обернётся, она бы сбежала куда-нибудь за океан. Сказал бы кто-то ещё, что на земле живут не только хомо сапиенсы…
Машину тряхнуло особенно сильно, и Алёна ударилась головой о крышку багажника. Боль отрезвила. Она перестала плакать. Резко, как обрезало.
Она не хотела так умирать.
Алёна завозилась, пытаясь нащупать хоть что-то в этой темноте. Ноги — связаны? Нет, кажется, только руки. Она пошевелила ступнями — кроссовки на месте, шнурки развязались, но это мелочи. Главное — ноги свободны.
Руки. Руки стянуты за спиной. Она попробовала провернуть кисти — пластик впился в кожу, стало больно, но она продолжила. Нащупала пальцами что-то острое. Металлический край. То ли крепление запаски, то ли просто ржавая железяка, валяющаяся в багажнике годами.
Она подтянулась к этому краю. Зажала стяжку между ним и своими скованными руками. И начала тереть.
Пластик не поддавался. Он был толстым, качественным, не для того, чтобы его перетирали бабы в багажниках. Алёна терла, сдирая кожу в мясо, чувствуя, как пальцы скользят о собственную кровь. Было больно. Адски больно. Но страх был сильнее боли.
Машина снова подпрыгнула и остановилась.
— Пойду поссу, — сказал первый голос. — И заодно гляну, не застряли мы. Дожди тут, колею размыло. Еще повезло, что по гнусу не сезон.
— Давай. Бля, только быстро. Дождь снова собирается. Темнеет быстро.
Хлопнула дверца. Шаги — тяжелые, чавкающие по грязи — удалились.
Алёна замерла. Потом задергалась с удвоенной силой. Пластик начал поддаваться — она чувствовала это по тому, как он истончался, как появлялась микроскопическая слабина.
— Давай, давай, давай, — шептала она в скотч, мычала, выла. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста...
Стяжка лопнула.
Алёна взвизгнула от неожиданности, от боли, от облегчения. Руки освободились. Она тут же сорвала с глаз тряпку, со рта скотч. Зажмурилась от тусклого света, пробивающегося сквозь щель багажника. Глаза резало, слезы текли ручьем, но она уже не обращала внимания.
Она толкнула крышку багажника.
Заперто.
Нет. Нет-нет-нет-нет-нет.
Она толкнула сильнее — бесполезно. Забарабанила кулаками по пластику — глухой звук, никто не услышит.
И тут ее пальцы нащупали ручку. Обычную пластиковую ручку с внутренней стороны багажника. Такие бывают во многих машинах — аварийный открыватель, чтобы не задохнуться, если заперло.
Алёна дернула.
Крышка поддалась. Со скрежетом, с хрустом петель, но поддалась. В лицо ударил сырой, холодный воздух, пахнущий хвоей, прелой листвой и свободой.
Алёна вывалилась наружу.
Она упала прямо в грязь, лицом вниз, в холодную жижу, смешанную с гниющими листьями. На секунду замерла, не веря. Потом вскочила и побежала.
— Стоять! — заорали сзади. — Стой, сука!
Она не оборачивалась. Она просто бежала. В лес. В чащу. В темноту, которая зияла между стволами, как пасть огромного зверя. Но этот зверь был лучше тех, что остались за спиной.
Ветки хлестали по лицу, оставляя кровавые полосы. Алёна споткнулась о корень, упала, пропахала носом землю, вскочила и побежала дальше. Один кроссовок увяз в грязи — она его даже не заметила. Потом потерялся второй. Ноги в тонких носках сразу намокли, оледенели, но она не чувствовала холода. Не чувствовала ничего, кроме ужаса, который гнал ее вперед, как зайца гонит волчий вой.
— Куда она побежала?!
— Да в лес, бля! За ней!
Топот за спиной. Треск сучьев. Мат. Они близко. Очень близко.
Алёна свернула в сторону, проломилась сквозь кусты ежевики, цепляющейся за одежду, за волосы, за кожу. Упала в овраг — покатилась кубарем по мокрой траве, по корням, по гнилым листьям, пока не врезалась спиной в огромную корягу.
Воздух выбило из легких. Она лежала, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, и не могла надышаться. Грудь разрывало, в глазах темнело. Лицо и руки в грязи, облепленные прелой листвой, хвоей.
— Она где-то здесь! — голос прямо над головой.
Алёна вжалась в корягу, забилась под нее, втиснулась в узкую щель между гнилым стволом и землей. Зажмурилась, зажала рот обеими руками, чтобы не слышно было, как стучат зубы. Они стучали так громко, что, казалось, их слышно за километр.
— Я прочешу овраг. Ты — туда. Она не могла далеко уйти, ноги босые, видела? Без обуви ваще.
Шаги приближались. Хруст веток под тяжелыми армейскими ботинками. Дыхание. Свист — кто-то насвистывал мотивчик, даже не скрываясь, нагло, уверенно.
Ботинки остановились в метре от Алисиной головы.
Она видела их сквозь щель. Высокий берец, шнуровка. Чиркнула зажигалка. Потянуло табачным дымом. Она знала, что сварги не курят. Но этот, будучи в человеческом обличье, никогда не выпускал сигарету из губ.
— Бля, ну и погода, — лениво пробормотал мужик под нос. — И тёлка эта тупая. Чего ломанулась-то? Все равно найдем.
Он сплюнул. Постоял еще минуту, докуривая. Потом двинулся дальше.
Алёна не дышала.
Шаги стихли.
Она лежала под корягой, вжавшись в холодную землю, и считала удары сердца. Сто. Двести. Пятьсот. Тысяча.
Где-то далеко заорали, заматерились, но голоса удалялись. Они уходили. Уходили в другую сторону.
Алёна не шевелилась. Она превратилась в камень. В корягу. В часть этого леса. Она боялась дышать, боялась моргнуть, боялась, что сердце выстучит ее убежище.
Солнце садилось. Тени удлинялись. Становилось холодно — так холодно, что Алёна перестала чувствовать ноги. Они просто исчезли. Были и нет.
Она пролежала под корягой до полной темноты. В потемневшем небе грохотало, но пока не упало ни дождинки.
Когда последние отблески света погасли за горизонтом, когда лес погрузился в такую черноту, что хоть глаз выколи, Алёна выползла.
Она не могла встать. Ноги не слушались. Она ползла на руках, волоча за собой нижнюю половину тела, как куль. Ладони нащупали ствол — она ухватилась, подтянулась, встала. Пошатнулась, упала на колени. Снова встала.
Ноги горели. Нет, не горели — их резали тысячами иголок, покалывание было невыносимым, адским. Это возвращалась чувствительность. Это значило, что она жива.
Алёна сделала шаг. Еще один. Еще.
Она пошла в темноту. Подальше от того места, где остались эти ботинки. Подальше от машины. Подальше от Арсения.
Она шла, выставив руки вперед, натыкаясь на стволы, падая, поднимаясь и снова идя. Она не знала, куда. Прочь. Только прочь.
Вокруг выла тайга. Где-то ухала сова, трещали ветки под лапами ночных зверей, шуршало в кустах. Каждый звук заставлял сердце подпрыгивать к горлу, но Алёна продолжала идти.
Она не знала, что ее ждет вперёди, либо смерть, либо чудо. Она просто хотела жить. Так отчаянно, так сильно, как не хотела никогда в жизни.
Где-то далеко позади завыли псы. Но это был не собачий вой — нет. Это было что-то другое. Низкое, злое, почти человеческое.
Сварги перекинулись и пошли по её следу.
Алёна побежала.
Ночь поглотила ее.

Глава 2. Погоня

Глава 2. Погоня

Алёна не знала, сколько прошло времени.
Время в тайге измерялось не часами и не минутами. Оно текло иначе — тягуче, как смола по стволу, или взрывалось отдельными мгновениями, которые врезались в память раскаленным железом. Стук собственного сердца. Хруст ветки где-то далеко. То, как медленно сереет небо между черными стволами.
Холод подбирался медленно, но неумолимо. Сначала он просто пощипывал кожу — руки, шею, щиколотки, оставшиеся без защиты. Потом пробрался под куртку, заполз под футболку, приник к животу ледяной змеей. Алёна чувствовала, как тепло уходит из тела — по капле, по грамму, по сантиметру. Она пыталась сжаться плотнее, стать маленькой, незаметной, теплой. Но холод не спрашивал разрешения. Он просто брал.
К трем часам утра дрожь стала такой сильной, что зубы выбивали дробь, и Алёне приходилось зажимать рот рукой, чтобы стук не разнесся по лесу. Губы распухли и потрескались, язык примерзал к небу.
К четырем часам дрожь прекратилась. Это было страшнее всего. Алёна знала этот признак — организм переставал бороться, сдавался, готовился умереть. Где-то в глубине сознания мелькнула мысль: «Может, это и к лучшему? Заснуть и не проснуться». Но следом пришла другая — образ Арсения, его глаза, его руки, его голос: «Ты моя вещь. Ты сдохнешь моей».
Она не имела права умирать здесь. Не так. Не сейчас.
Каждое движение отдавалось болью во всем теле — мышцы затекли, суставы не гнулись, пальцы распухли и потеряли чувствительность.
Боль означала жизнь. Боль означала, что она еще здесь.
Лес встретил ее тишиной и холодом.

Алёна пошла вверх по оврагу. Почему вверх? Она не могла бы объяснить. Просто ноги понесли туда, где небо казалось чуть светлее, где стволы редели, уступая место чему-то похожему на просвет. Инстинкт, древний и слепой, вел ее прочь от низины, где застаивался холод и прятались звери.
Она шла, выставив руки вперед, как слепая. В тайге ночью нет полутонов — только черное и чуть менее черное. Деревья возникали из темноты внезапно, и Алёна натыкалась на них плечом, грудью, лицом. Кора была мокрой, скользкой, покрытой лишайником, который противно чавкал под пальцами.
Ветки хлестали по щекам. Одна рассекла бровь — Алёна почувствовала теплую струйку, побежавшую по переносице, заливающую глаз. Она вытерла лицо рукавом и пошла дальше. Кровь быстро замерзала на щеке, стягивая кожу коркой.
Обуви не было. Один кроссовок она потеряла, когда выбиралась из багажника — он слетел с ноги и остался где-то в грязи. Второй валялся где-то там, в лесу, во время бега. Сейчас на ней были только тонкие носки, которые промокли в первые же минуты, превратились в ледышки и начали рваться.
Алёна чувствовала каждый камень под ступнями. Каждую шишку. Каждую корягу. Сначала острая боль заставляла ее вздрагивать и останавливаться. Потом боль утихла — ноги онемели, превратились в две деревяшки, которые просто переставлялись, не передавая мозгу никаких сигналов, кроме одного: «Мы еще идем. Мы еще живы».
Она разговаривала с собой. Сначала мысленно, потом шепотом, потом вслух — тихо, почти беззвучно, одними губами.
— Давай, Алёнушка. Шаг. Еще шаг. Ты сильная. Ты всегда была сильной, просто не знала этого. Не смей ложиться. Если ляжешь — не встанешь. Они найдут тебя. Ты знаешь, что он сделает. Помнишь, как он смотрел на тебя? Помнишь, что он говорил? Давай. Шаг.

Воду она почувствовала, когда небо на востоке совсем посерело, превратившись в сплошную свинцовую муть.
Вода.
Это слово взорвалось в мозгу фейерверком. Вода! Она рванула вниз по высокому склону оврага, спотыкаясь, падая, поднимаясь снова. Дождь так и не пошел. С одной стороны - счастье, потому что тогда бы она закоченела насмерть. Но глотка уже пересохла так, что язык прилипал к небу, горло саднило, каждое дыхание отдавалось болью.
Ручей оказался даже не ручьём, а просто ленивой лентой воды. Она упала на колени, потом на живот, впилась губами в ледяную жижу. Вода обожгла. Холод был такой силы, что зубы заломило, челюсть свело судорогой, а в глазах потемнело на секунду. Но Алёна пила. Жадно, давясь, захлебываясь. Вода пахла тиной, болотом и гнилью.
Она пила минуту. Две. Пять. Желудок наполнился ледяной жидкостью, свело живот, к горлу подступила тошнота. Алёну вырвало прямо в ручей — желчью и остатками того, чего в желудке почти не было. Она смотрела, как мутная жижа уплывает по течению, и снова припала к воде.
И вдруг замерла.
Это не было звуком. Это было чувство. Древнее, животное, вшитое в подкорку еще с тех времен, когда предки людей ночевали на деревьях и боялись темноты.
Чужой взгляд.
Алёна почувствовала его спиной — каждой клеточкой кожи, каждым волоском на затылке, который встал дыбом мгновенно, без команды мозга. Холод прошел по позвоночнику не снаружи, а изнутри — ледяная волна, поднявшаяся от копчика до затылка.
Дыхание.
Тяжелое. Хриплое. Ритмичное.
Вдох-выдох. Вдох-выдох.
Оно было совсем рядом. Метрах в десяти, не больше.
Алёна лежала на животе, уткнувшись лицом в ледяную воду, и боялась поднять голову. Потому что знала: то, что дышит там, на том берегу, не человек. Не может быть человеком. Человек не дышит так тяжело. Человек не источает такую волну злобы и голода.
Она медленно, очень медленно повернула голову. Краем глаза, не поднимая лица от воды, чтобы не делать резких движений, чтобы не привлекать внимания.
И увидела.
Он стоял на вершине оврага, по дну которого тек ручей.
Огромный. Алёна никогда не видела таких собак. В холке он доставал бы взрослому мужчине до пояса, а может, и выше. Черный — не просто темный, а черный, как смоль, как уголь, как сама ночь. Без единого светлого пятна. Шерсть стояла дыбом на загривке, делая его еще больше, еще страшнее.
Глаза. Они горели желтым. В предутренней темноте они светились, как два уголька, как два фонаря, как глаза самого дьявола. Из пасти капала слюна. Тяжелая, густая, тягучая. Алёна слышала, как капли падают на сухие листья — отчетливо, громко, будто кто-то бил молотом по наковальне. Кап. Кап. Кап.
Сварг.
Если бы на месте Алёны была обычная женщина, типичная офисная обывательница, возможно, она бы приняла огромного пса за волка. Но Алёна знала наверняка, что это не волк. Это один из двоих, которые везли её к Арсению.