Хозяйка проклятого утёса. (не) любимая дракона

Глава 1.1

— Элина, ну сколько можно копаться?! Такси уже десять минут у подъезда счетчик мотает! Ты специально, что ли?

Голос мужа срывался на визг. Ну чисто потерпевший. Я только вздохнула, аккуратно оборачивая старый том Булгакова в газету. Спешит он. Ишь, как припекло. Тридцать пять лет, почитай, никуда не торопился, с дивана его было не сковырнуть даже ради майских шашлыков, а тут — гляди-ка, проснулся энтузиазм! Словно скипидаром одно место намазали.

— Не мельтеши, Виталик, — бросила я, не оборачиваясь. — Книги — не твои носки, их комом в пакет не запихаешь. У них переплеты ломкие. Как и твоя совесть, прости господи.

— Опять ты начинаешь! — муж, теперь уже, считай, бывший, без пяти минут чужой дядя, влетел в комнату, нервно поправляя галстук.

Я скосила глаза. Мать честная... Галстук-то ярко-желтый, в мелкий горошек. И рубашка приталенная, на пузе еле сходится. Молодится, старый дурень. Седину закрасил каким-то каштановым «Тоником», теперь отливает рыжиной, как облезлый лис. И смех, и грех.

— Я не начинаю, Виталик, я заканчиваю, — спокойно отрезала я, укладывая Булгакова в картонную коробку к Чехову и Куприну. — Это ты у нас начал. Вторая молодость, бес в ребро, аспирантка в сердце. Как её там? Милочка?

— Людочка! — взвизгнул он, покрываясь пятнами. — И не смей иронизировать! У нас с Людмилой... духовное родство! Она понимает мой научный потенциал! А ты... ты, Элина, заземлилась. Тебе бы только пироги печь да пыль гонять. Ты превратила мою жизнь в болото!

Я выпрямилась, чувствуя, как предательски хрустнула поясница. Ох, грехи наши тяжкие... Болото, значит.

— Это «болото», Виталик, тридцать пять лет тебе сопли вытирало, диссертации твои вычитывало и желудок твой язвенный манной кашей лечило, — сказала я, глядя на него поверх очков. — А теперь, значит, когда язва зарубцевалась, а звание профессора в кармане, можно и на «духовное родство» переключиться?

Он отвел глаза. Стыдно, поди? Да нет, куда там. Просто трусит. Виталик всегда трусил. Если бы не я, он бы так и сидел лаборантом на кафедре. Я ж его, остолопа, тянула как бурлак на Волге.

— Давай без драм, — буркнул он, глядя на часы. — Квартира, как мы договорились, остается мне. Тебе — дача и компенсация. Я все честно поделил.

— Честно? — я хмыкнула, оглядывая нашу «трешку».

Стены, которые я сама когда-то штукатурила, пока он на симпозиумах прохлаждался. Паркет, этот я циклевщиком проходила, чтоб блестел. Библиотека эта проклятая... Всю жизнь собирала. По крупицам, по букинистам бегала. А теперь что? «Забирай свои пылесборники и выматывайся»?

Глава 1.2

— Людочке нужна тишина для работы, — заявил он, заметив мой взгляд. — А у тебя книг... дышать нечем. Аллергены сплошные.

— Аллергены, говоришь? — я сжала скотч так, что он смялся. — Ну-ну. Смотри, Виталик, как бы твоя Людочка сама тебе аллергию не устроила. На безденежье. Ты ж без моей пенсии и подработок — гол как сокол. На одну профессорскую зарплату нынче молодую музу не прокормишь. Ей ведь не манка нужна, а суши да, поди, Мальдивы.

— Не считай чужие деньги! — взвился он. — И вообще, забирай всё и уходи! Я хочу начать новую жизнь! С чистого листа! Прямо сегодня!

Он подскочил к коробке, которую я только начала заполнять, и пнул её ногой.

— Да брось ты эту макулатуру! На помойку вынесу!

Книга — старое, еще советское издание «Саги о Форсайтах», мой любимый том с пометками на полях — вывалилась на пол, распластавшись страницами, как подбитая птица. Переплет жалобно треснул.

У меня внутри что-то оборвалось. Словно струна лопнула. Не в душе даже, а где-то глубже, в груди, отдаваясь горячей волной в затылок.

— Не смей... — прошептала я, чувствуя, как к горлу подкатывает дурнота. — Не смей трогать мои книги, ирод!

— Да кому они нужны?! — орал Виталик, распаляясь. Его лицо расплывалось у меня перед глазами, превращаясь в рыжее пятно. — Весь дом захламила! Старуха! Плюшкин в юбке! Уходи! Чтобы духу твоего здесь через пять минут не было!

Я нагнулась, чтобы поднять книгу. «Надо подклеить, — мелькнула суетливая, хозяйственная мысль. — Клей ПВА есть в ящике, хороший, густой...».

Кровь ударила в виски с новой силой.

В глазах потемнело. Словно кто-то выключил свет в комнате, хотя за окном сиял солнечный июньский день.

— Элина? — голос мужа донесся откуда-то издалека. Испуганный? Или мне показалось? — Ты чего это? Театральщину устроила? За сердце хватаешься?

Я хотела сказать ему: «Дурак ты, Виталик. Какая театральщина? У меня же давление с утра скакало, а я таблетку забыла выпить из-за твоих сборов...». Хотела сказать, но язык стал вдруг большим, ватным и совершенно непослушным во рту. Вместо гневной отповеди вырвалось лишь невнятное мычание:

— М-м-ма...

Ноги подкосились. Пол — старый, родной паркет, который я натирала мастикой еще в прошлую субботу, — стремительно бросился в лицо.

Я упала по пол.

«Надо же... вот так, значит? Среди коробок? Неубрано же... Люди придут, врачи, милиция... А у меня пыль за диваном не вытерта... Стыдоба-то какая...»

Где-то далеко-далеко фоном звенел голос мужа:

— Эля! Элечка, ты что?! Элина!

«Не ори, оглашенный, — подумала я вяло, чувствуя, как сознание постепенно уплывает. — Соседей переполошишь. Людочка твоя испугается... А книги... Книги жалко. Выкинет ведь, паразит. На помойку выкинет...»

Темнота накрыла меня. Обняла, укутала, и стало вдруг так спокойно, так тихо... Никаких коробок, предательства, никакой боли в пояснице.

«Ну и ладно, — была последняя, угасающая мысль. — Хоть отдохну. Заслужила, поди...»

Свет окончательно погас…