Хозяйственный романс для попаданки

Глава 1

Стылым осенним днем, под противным мелким дождем, на кладбище городка Пендлитон в графстве Беркшир хоронили миссис Барнет, умершую три дня назад от травм, полученных в результате аварии, в которую она, вместе с единственной незамужней дочерью Мэри, попала во время возвращения из Чеснет-кастла, где навещала семью Эмили. У миссис Барнет, после более чем удачного замужества четырех дочерей, открылась «тяга к перемене мест»: довольная и гордая мать семейства взяла за правило посещать всех дочерей и их мужей раз в год, по очереди.

Достопочтенный мистер Барнет ей в этом никогда не препятствовал, справедливо полагая, что долгое отсутствие супруги, ставшей совершенно невыносимой от спеси в связи с выгодными браками четырех из пяти их дочерей, являющимися её несомненной заслугой как образцовой заботливой матери, благотворно отразится на его нервах и рассудке.

Сам же он ездил изредка только к Эмили и лорду Мобри, еще реже – к Мэгги и её семье в Линкольншир, где степенный и успешный стряпчий мистер Фолкнер держал контору в Линкольне и пользовался уважением как местных, так и тестя.

С Эдвардом Бёрли они, к взаимному удовольствию, виделись регулярно во время пребывания семейства старшего зятя в Истонкорте, и только когда семьи дочерей проводили сезоны в Лондоне, мистер Барнет составлял компанию жене, поскольку столичная публика требовала соблюдения подобных манер.

К младшей же, Джесси, в Нортумберленд, уважаемый сквайр за прошедшие со дня ее свадьбы десять лет не съездил ни разу, что совершенно не расстраивало обе стороны: миссис Мэйден вполне удовлетворялась визитами обожающей ее матери и сестры-вековухи, над которой неизменно злорадствовала, и сухими приветами от отца, передаваемыми родительницей.

Последнее посещение вышеупомянутыми дамами поместья Мобри в Ноттингемшире также прошло без мистера Барнета, поскольку его присутствие потребовалось в Литллхаусе, где, благодаря щедрости троих зятьев, к его шестидесятипятилетию был затеян основательный ремонт. Хозяину дома не хотелось оставлять его без присмотра, да и увидеть все этапы преображения порядком обветшавшего родового гнезда было интересно самому: что-то по ходу изменить, что-то оставить.

Короче, отговорившись делами, пожилой мужчина остался дома, а вот женщины уехали: одна – с удовольствием, вторая – под давлением. Впрочем, как всегда: сопротивляться приказаниям матери у мисс Мэри всегда получалось плохо, а с каждым годом затянувшегося девичества выходило все хуже и хуже. Отец во взаимоотношения жены и нелюбимой дочери не вмешивался, эгоистично предпочитая не замечать несчастный вид последней.

***

Похороны провели пусть и без помпы, но с соблюдением необходимых формальностей, за которыми проследила сестра усопшей – миссис Файнс. Проводить почтенную мать семейства и известную в округе даму выказали желание немногие: сказались как погодные условия, крайне неприятные даже для этого времени года (моросящий дождь и пронизывающий ветер), так и имевший место негатив соседей по отношению к чванливой и заносчивой покойнице, последние годы достававшей местное сообщество своей гордыней и самомнением.

Живущие далеко дочери и родственники, хоть и были уведомлены о прискорбном событии, приехать к моменту погребения не успели. Усугублялось отсутствие приличествующего сопровождения умершей в последний путь и ситуацией с оставшимися в живых родственниками: третья мисс Барнет, пострадавшая в аварии вместе с матерью, и сам мистер Барнет находились в весьма плачевном состоянии, и об исходе их недомогания никто гарантий дать не мог.

Дело в том, что по настоянию миссис Барнет, пожелавшей ночевать в своей постели, кучер гнал карету, несмотря на ненастье и плохую видимость, вызванную дополнительно опускающимися на землю сумерками. Была ли на то воля провидения или просто так сложились обстоятельства, что дождь, сопровождающий путешественниц весь последний день обратной дороги, вдруг усилился настолько, что превратился в ливень, да еще и с несвойственной для этого времени года грозой.

Как возница ни старался совместить выполнение приказа леди и осторожность на размокшей и почти не видимой в сгущающейся темноте дороге, лощадь при очередном громовом раскате испуганно вскинулась и понесла. Кучера выбросило на дорогу – благо, обошлось без переломов, только ушибся сильно, а вот неуправляемая карета покатилась во тьме, раскачиваясь из стороны в сторону и подпрыгивая на камнях, пока один из них не стал для нее непреодолимым: колесо ударилось и отвалилось, карета завалилась набок, а вырвавшаяся из упряжи лошадь ускакала прочь.

Произошло сие несчастье почти у Пендлитона, милях в полутора. Пока кучер пришел в себя, пока добрел до кареты, осмотрел место трагедии да кое-как доковылял до города , пока нашел помощь и сообщил в Литллхаус, пока мистер Барнет со слугами и городскими жителями из неравнодушных смогли-таки в темноте найти перевернувшуюся карету, достать из неё пострадавших женщин, организовать их осторожную транспортировку в ремонтируемый коттедж…И все – под проливным дождем…

Этого оказалось достаточно, чтобы ударившейся во время неконтролируемой скачки виском о ручку каретной дверцы миссис Барнет помощь уже не требовалась, а к пострадавшей от многочисленных ушибов и замерзшей мисс Мэри, как и к промокнувшему под дождем хозяину Литллхауса привязалась простуда, отягощенная лихорадкой.

***

Миссис Файнс, которой пришлось взять на себя хлопоты по организации похорон сестры, а после и по уходу за родственниками, служанки покойной Хизер и Марта, доктор Хоуп из Пендлитона не отходили от больных два дня, пытаясь сбить температуру, отпаивая отварами и меняя белье и постель.

Интерлюдия

Эбенезер Барнет был старшим среди четверых детей сквайра Гордона Барнета и его наследником, хотя предпочтение уважаемый джентри отдавал младшему, Элайдже, поскольку тот был тих, умен и послушен, а еще – последним выжившим ребенком: две дочери Гордона умерли в младенчестве. Впрочем, сие обстоятельство мистера Барнета-старшего не очень-то и расстраивало.

Братья, несмотря на семилетнюю разницу в возрасте, были дружны и проводили вместе много времени, даже после женитьбы Эбенезера. Их отношения испортились в результате смерти молодой жены старшего, Дороти, в родах, когда, истекая кровью, удрученная потерей ребенка и чувствуя приближение конца, она призналась мужу и свекру, что любит Элайджу, от которого и была беременна.

Младший Барнет, убитый горем от потери возлюбленной и плода их преступной страсти, ничего не отрицал, принял на себя гнев потрясенного отца и преданного брата и был отлучен от семьи. Под тяжестью вины он покинул отчий дом, отправившись в составе миссионерской делегации в Новую Шотландию (Канаду), и связь с ним была потеряна…

Потрясенный предательством близких Эбенезер тоже уехал – в Европу, по которой путешествовал несколько лет, восстанавливая душевное равновесие, превратившись к неполным тридцати годам в законченного интроверта с налетом цинизма.

На родину он вернулся, получив известие о смерти отца, и, по воле последнего (выдержав прилично-краткий траур согласно завещанию покойного), женился на выбранной родителем дочери уважаемой в городке семьи стряпчего Милтона, Прунелле: хорошенькой, молоденькой, пусть небогатой и недалекой, но здоровой и, судя по многочисленности сестер, братьев и прочей родни, потенциально плодовитой. Этих качеств для брака оба Барнета сочли достаточными.

***

Прунелла, действительно, рожала как кошка. Из четырех беременностей миссис Барнет только одна привела в мир единственную дочь, остальные были двойнями! Однако большой радости от этого ни молодая мать, ни, тем более, сквайр не испытывали, поскольку вожделенного наследника майората супруги так и не получили…

Вернее, разнополые пары имелись – вторая и четвертая беременности подарили сыновей, но первый, Мэтью (подарок Бога), не дожил до трех лет, второй, Джошуа (спасение), не сделал даже вдоха, запутавшись в пуповине…

Мистер Барнет принял последнюю потерю философски и более в комнату супруги не входил. Их отношения перешли в плоскость добрососедских, насколько, с его флегматичностью и ее истеричностью, это было возможно.

***

Старшая пара близнецов, Элинор и Эмили, отличались благоразумием, твердостью характеров, выдержкой и тягой к знаниям, о чем позаботился мистер Барнет, пока миссис Барнет продолжала носить очередных детей или занималась их выхаживанием.

Первые дочери были словно день и ночь внешне, но очень близки внутренне между собой и с отцом, что делало сквайра более терпимым по отношению к остальным членам женской составляющей семьи.

Элинор символизировала собой образ «английской розы»: бледнокожая голубоглазая блондинка с хорошей осанкой и приятной для мужского взгляда фигурой, невинная и скромная, но с четкими принципами и понятиями, рукодельница и хозяйка.

Эмили, светлокожая зеленоглазая брюнетка невысокого роста, пропорционально сложенная, подвижная, решительная, начитанная и вдумчивая, с задатками лидера, но не использующая это качество без нужды, немного саркастичная (в отца), но дипломатичная и достаточно умелая в рукоделии.

Две сестры держались вместе, немного дистанцированно от остальных, но не так, чтобы их сочли зазнайками или неблагодарными снобками, к матери и младшим относились тепло и чуть покровительственно, что не исключало искренней любви и заботы.

Одиночка Мэгги, неуверенная симпатичная простушка, оказалась под влиянием самой младшей из сестер Барнет, Джесси, несмотря на свой больший возраст, поскольку ей не повезло родиться между парами близнецов, из которых один покинул мир, к глубокому сожалению и разочарованию родителей. Девочка пыталась лавировать между сестрами и матерью, но ей это плохо удавалось, и, в конце концов, ее подмяла под себя волевая, самоуверенная и дерзкая порой до неприличия пятая мисс Барнет, Джесси.

У Мэгги не было рядом второй половины, как у старших сестер, любящей матери, как у младшей, и собственного мира, вынужденного, по сути, из-за необъяснимой, на первый взгляд, неприязни к ней матери и отстраненности отца, как у Мэри – пары умершего в младенчестве Мэтью.

Парадокс, но находящаяся в подобной ситуации Джесси (ее брат-близнец родился мертвым) стала для расстроенной миссис Прунеллы Барнет светом в окошке, что выражалось в неприкрытом фаворитизме, обожании и всепрощении, в пику остальным дочерям.

Эта избалованность и потакание любой прихоти младшей и привели в свое время семью на грань катастрофы, когда только деньги, связи и влияние тогдашних женихов Элинор и Эмили помогли Барнетам не оказаться в числе парий в обществе, не скатиться на дно в глазах света и удержаться, не без некоторых финансовых потерь, на прежних социальных позициях.

***

Если говорить коротко, Джесси Барнет, легкомысленная рано-сформировавшаяся фигуристая кокетка, любительница светских развлечений, сплетен и дамских романов, не знавшая ограничений в получении желаемого и не имеющая тормозов в достижении целей благодаря слепой материнской любви, познакомилась на одном из приемов в период помолвки старших сестер с красавцем-офицером из числа очень дальних родственников женихов и влюбилась без оглядки!

Глава 2

Странно, но глядя теперь на лежащую в забытьи Мэри, мистер Барнет вдруг задумался о её характере и судьбе, чего раньше не делал, полностью отгородившись от этой раздражающей (почему-то), худой, некрасивой, какой-то уныло-пресной девушки с вечно поджатыми губами и хмурым лицом, старательно репетирующей бесконечные гаммы и пьесы, но так и не добившейся их приличного исполнения, даже на его слух.

На самом деле, глубоко в душе, сквайр знал причину своей отчужденности именно к этой дочери, и крылась она, конечно же, в том, что ее брат-близнец Мэтью умер, а она жива…

Мистер Барнет вспомнил, что родилась Мэри маленькой, слабой и болезненной, как и Мэтью, доставляла в детстве много хлопот супруге и вызывала тем самым у нее стойкую неприязнь, усилившуюся после смерти сына в результате какого-то детского заболевания: сыпь или еще что-то похожее. Оба ребенка болели тяжело, но Мэри почему-то смогла преодолеть недуг, а вот наследник ушел за грань…

Прунелла тогда, не желая признавать возможную волю богов или собственные ошибки, легко переложила вину за смерть сына на маленькую Мэри, ставшую отныне для матери крайне неприятным субъектом и постоянным немым укором. Теперь он это ясно понимал.

Попытки сближения с ним, помнится, с стороны дочери были, но конкуренцию старшим сестрам она составить не смогла, поскольку была робка, стеснительна и неуклюжа.

С появлением Мэгги и Джесси про Мэри и вовсе, можно сказать, забыли, а с возрастом она сама успешно дистанцировалась от более умных, красивых или смелых сестер, предпочитая музыку и религиозные тексты романам и нарядам.

Миссис Барнет не обращала внимания на нелюбимую дочь, вечно шпыняла, оговаривала, не стесняясь в выражениях, и отдавала предпочтение остальным, особенно Джесси (почему-то в этой паре близнецов потерю сына она стойко игнорировала).

«Возможно, Прунелла видела в очень похожей на собственное отражение в зеркале Джесси себя, и так, через дочь, реализовывала неудовлетворенную в молодости тягу к развлечениям и безудержному флирту? Все-таки она вышла замуж за вдовца старше, по сговору, да и я не стремился к тесному контакту с ней без причины, подчас откровенно насмехаясь над ее глупостью, простотой, граничащей с невоспитанностью, спесью, ханжеством, неуместным самодовольством, чванством, тщеславием, завистливостью и лицемерием» -подумал мистер Барнет, продолжая просматривать картины памяти.

***

Мэри не жаловалась, довольствуясь тем, что ей не мешали жить в самоизоляции, обеспечивали минимумом удобств и вещей, но иногда все же огрызалась на сестер либо высказывалась без разрешения матери или выступала, желая себя показать, однако делала это так не вовремя, чопорно или, наоборот, пафосно, что окружающие закатывали глаза и вздыхали с раздражением.

После замужества старших и младшей сестер, когда мать подуспокоилась в своих матримональных планах, Мэри получила некоторую свободу, стала чаще гулять, вдруг увлеклась рисованием и даже немного сблизилась с Мэгги. Но та неожиданно нашла общий язык с золовкой Эмили, Амандой Мобри, когда Барнеты семьей нанесли первый визит в Чеснет-кастл, да так и осталась там сначала на сезон, а потом и еще на год.

Мэри же вернулась в Литлл-хаус, не желая жить в чужом доме. Именно эту причину она озвучила родителям, и в последствие ни разу не выразила сожалений, что она, единственная из сестер, все еще живет в родном поместье. О замужестве ни Мэри, ни супруга не заикались, сам же сквайр всерьез не задумывался о браке третьей дочери, считая, что все само устроится, когда придет время.

***

Мэгги встретила будущего мужа во время второго сезона в Лондоне – у лорда Мобри были дела с этим поверенным, и как-то молодые люди быстренько сошлись, сыграли свадьбу и зажили на удивление счастливо и гармонично.

На свадьбе четвертой сестры Мэри была спокойна и молчалива, сыграла несколько пьесок и уехала с родителями в Беркшир без капризов и слез. Отныне она слыла в Пендлитоне старой девой, церковной мышью и неудачницей, но не роптала и сносила шепотки молча.

Постепенно от нее отстали, хотя девушке приходилось сопровождать неугомонную мать на все посиделки и вечера местной элиты, потом и в поездках по сестрам. К чести сквайра, он видел нежелание и даже откровенную досаду дочери, когда супруга собиралась в очередной вояж, но не предлагал Мэри остаться дома, чтобы не сопровождать жену самому. Собственный комфорт и душевный покой были ему, несомненно, дороже благополучия и мнения нескладной дщери.

Вот так и прошли юность и молодость третьей мисс Барнет, вот так она и оказалась на почти смертном одре на пороге четвертого десятка – нелюбимая, незамужняя, некрасивая, ненужная никому, даже собственным родителям.

***

Досмотрев последнюю серию любимого фильма, Мария Васильевна Лазаридис в очередной раз порадовалась за Элизабет Беннет и мистера Дарси, пожалела Мэри Беннет, возмутилась «простотой» и черствостью миссис Беннет, и неимоверной «незамутненностью» Лидии.

За те несколько десятков лет, что она традиционно просматривала 1 января шестисерийную английскую экранизацию романа Джейн Остин с непревзойденным Коллином Фёртом в роли Дарси, она выучила реплики героев наизусть, отследила выражения лиц актеров, вжилась в экранную историю настолько, что перестала воспринимать фильм как сказку. Для нее все показанное полностью соответствовало представлениям о книжных персонажах, местах действия и антураже английской глубинки начала 19 века.

Глава 3

Маша Лазаридис родилась в обычной советской семье в период развитого социализма, отлично закончила среднюю и музыкальную школы и поступила в Московскую консерваторию по классу фортепиано с первого раза. Имея в роду греческие корни со стороны отца, Маша выглядела странно на фоне сверстников: худая, мелкая, смугловатая, с прямым носом, крупным ртом, тяжелым подбородком и буйными черными кудрями, она резко контрастировала со светловолосыми и светлокожими одноклассницами, обладавшими выразительными формами и привлекавшими внимание противоположного пола.

Мария не была откровенной уродиной, к тому же довольно хорошо одевалась: благодаря отцу-инженеру и матери-врачу в доме был достаток, поэтому новинки в части тряпок и обуви у нее были всегда. Но занятая учебой, музыкой, языками и любящая книги, Маша не имела времени на свидания и юношеский флирт.

Ей хотелось успеха и красивой любви, нынешнее невнимание мальчиков-ровесников ее не задевало, а книжные герои вполне удовлетворяли запросы в романтике и любовных переживаниях. Всегда спешащая на очередные занятия, задумчивая и серьезная, девушка пропустила период легких подростковых увлечений, поэтому, когда встретила ЕГО, остановить душевный порыв на фоне взбесившихся гормонов не смог бы даже Геракл.

Юная талантливая пианистка Мария Лазаридис с головой ушла в любовь: ее избранником стал первый красавец факультета Михаил Заславский. Высокий стройный жгучий брюнет, подающий надежды музыкант, любимец женщин и профессоров, он ответил на симпатию однокурсницы, и время учебы и трепетных чувств полетело стрелой.

Молодые люди были неразлучны в классе, на улице, в библиотеке, ходили в бассейн и на концерты. Вместе писали работы, репетировали дуэтом. Выступали на вечерах и конкурсах, радуя преподавателей техникой и слаженностью исполнения, им прочили блестящее будущее, и Мария замирала от восторга обладания таким парнем. Ни сомнений, ни страха она не испытывала, поскольку верила избраннику всецело.

Когда перед выпуском профессор, курирующий их группу, предложил ей продолжить обучение за границей, девушка поделилась с НИМ радостью, но любимый планы не разделил, сказав, что видит ее своей женой, поэтому разлуку не переживет. Заславский тут же сделал официальное предложение родителям девушки, которое было, естественно, принято. Мария начала готовиться к свадьбе, порхала как бабочка, и, наконец, переступила столь долго сдерживающие рамки приличий, отдав себя любимому без остатка.

Михаил был нежен, страстен, одаривал ее цветами и подарками. Получив диплом и распределение на кафедру в консерватории (благодаря протекции того самого, огорченного ее отказом от стажировки, профессора), Маша с матерью, с благословения жениха и отца, уехала в отпуск на юг, где и обнаружила, что беременна. Лазаридис-старшая порадовалась будущему внуку, хоть и пожурила молодых за торопливость. Сама же невеста не чуяла под собой ног от счастья.

***

Все закончилось в один момент – и счастье, и беременность. По возвращении в Москву Маша побежала к любимому, снимавшему, ввиду иногородности, на паях с товарищем квартиру недалеко от метро Первомайская, спеша увидеть его и поделиться новостью. Здесь ей и сообщили с гаденькой ухмылкой, что Михаил Заславский уехал на стажировку в Австрию, в Венский филармонический оркестр, по приглашению, от которого Маша отказалась.

Из врученного злорадствующим соседом письма прибитая, как пыльным мешком, известием об отъезде жениха Лазаридис и узнала, что Михаил ей очень благодарен за предоставленную возможность учиться за границей, приносит извинения за все и желает счастья с другим, более благородным и неамбициозным мужчиной, которого, несомненно, и заслуживает маленькая наивная щедрая девочка Маша.

Следующее, что помнила Мария Васильевна – это больница, плачущая мама, злой отец и приговор врача: «Вы теперь бесплодны». Оказалось, что потерявшая сознание от новостей Маша умудрилась упасть в траншею, выкопанную доблестными коммунальщиками прямо перед подъездом дома, где проживал до недавнего времени Заславский, ударилась животом и скинула ребенка.

В качестве утешения врач сказал потрясенной девушке и убитым драматичными вестями родителям, что, по медицинским показаниям, Мария вряд ли бы выносила ребенка: у нее обнаружились проблемы с детородными органами. Так что, смиритесь , Маруся, и живите дальше…

***

И Мария Васильевна стала жить. О возвращении в консерваторию речи не было: мама-врач сумела организовать ей медицинскую справку, по которой Лазаридис получила редкое тогда свободное распределение, и уехала на Алтай, к дальней родственнице, в деревню в окрестностях знаменитого Телецкого озера, где целый год восстанавливала физическое и психическое здоровье в условиях социалистических реалий. То есть, солнце, воздух и вода: работа в огороде, сеансы у местной алтайской шаманки, сон и походы в лес и на озеро.

Немного придя в себя, Маша устроилась в Бийске (там у тетки была квартира, в которой жил ее сын) в музыкальную школу преподавателем фортепиано, у нее появились ученики на дому, позже ее пригласили в Барнаул. Грянувшая перестройка, несмотря на трудности, обошла финансовую сторону Машиной жизни по касательной: учеников было много, они были прилежны и успешны, приусадебный участок тетки давал им достаточно овощей и фруктов, а пристрастившаяся как-то вдруг к охоте молодая женщина добывала дичь в редкие наезды в таежные угодья вокруг Телецкого озера.

Так, год за годом, столичная жизнь с неудавшейся любовью и карьерой постепенно стиралась из памяти Лазаридис.

Глава 4

Возможно, она так и жила бы дальше, но однажды ей позвонила мать и сообщила, что умер отец, им выделили по программе реновации квартиру и что Маше было бы неплохо вернуться.

Известие о смерти отца расстроило, но не убило. Родитель потерял себя вместе с работой, начал пить и спился, как многие другие советские специалисты, не сумевшие принять реалии возрождаемого капитализма. Маша жалела мать, приглашала к себе на Алтай, но коренная москвичка Галина Леонидовна не представляла себя жительницей провинции.

Она-то, в отличие от мужа, смогла перестроиться: перешла на работу в коммерческий медцентр, добилась уважения и зарплаты, и даже имела подвижки в личной жизни. От развода ее «спасла» смерть супруга. И теперь женщины Лазаридис должны были устраивать свою жизнь заново.

***

Тетка решительно поддержала отъезд племянницы, считая, что в столице та получит больше возможностей, тем более, что к этому моменту пианистка получила второе высшее, психологическое,образование, имела сертификат и могла практиковать.

Так Мария Васильевна снова оказалась в Москве, получила в собственность приличную однушку в Бутово, выдала родительницу замуж за отставника и помогла молодоженам перевезти вещи в загородный дом отчима.

***

Следующие годы она считала сединой в волосах, числом пациентов и учеников и записями в трудовой книжке, а также новогодними просмотрами «мистера Да-а-арси», как шутила ее мать. Ни подруг, ни друзей Лазаридис не заводила сознательно, много читала, смотрела кино и сериалы (спасибо интернету), с мужчинами встречалась исключительно в отпусках и «для здоровья», тем паче, что ни у неё, ни у них большой потребности во взаимности не было. Первая любовь стала последней и единственной для пианистки и психолога Марии Васильевны Лазаридис.

О Михаиле Заславском она не узнавала специально, но однажды через консерваторских выпускников нашла его профиль в сети и поразилась: талантливый музыкант стал предпринимателем средней руки, женившись на дочери австрийского ювелира, обзавелся брюшком и тремя детьми отнюдь не «арийской» внешности, и довольно язвил в адрес бывших соотечественников, срываясь в откровенное хамство и грубость. Больше консерваторка на сайт не заходила. Противно.

***

Постепенно Мария Васильевна превратилась в отстраненную, сдержанную профессиональную даму, некрасивую, но не без изюминки. Лазаридис дорого одевалась, следила за собой, занималась плаванием, отдыхать предпочитала в Карелии и Сибири, не вынося жары и суеты Турции и Египта, завела кота, немного рисовала, вязала для себя и матери, иногда шила, экспериментировала с готовкой и закрутками. Ну, все как у всех одиночек.

К пенсии Мария Васильевна подошла спокойно, похоронила мать и отчима в первую волну ковида, долго тосковала и боролась с депрессией и сожалениями, потом оформила завещание на имя внука сибирской тетки Таисии, упомянув в нем на всякий случай британца Костаса, и начала писать романы (в стол) и музыку (для души).

О событиях в стране и мире предпочитала не читать и не слушать, поскольку поднимавшийся стыд за действия и высказывания некоторых представителей власти, явную деградацию молодежи, распространение чуждых ее сознанию социальных тенденций нарушали сон, а невозможность реально повлиять на происходящее бесила до судорог.

Пенсионерка закрылась в собственном мирке и существовала там в согласии с собой. Мысли о смерти разбавляла чтивом про попаданок-прогрессоров и фантазировала о реальности таких случаев. Кот, как настоящий мужчина, полностью ее в этом поддерживал.

***

2 января наступившего года Мария Васильевна Лазаридис вышла в магазин за мукой, намереваясь испечь сливовый пирог и пригласить на чай приятельницу по музыкальной школе – такую же одиночку без мужа и детей.

На улице было немного скользко, поэтому пожилая женщина старалась идти медленно и осторожно, но это все равно не помогло: у подъезда (опять!) она поскользнулась и упала навзничь, ударившись затылком о бордюр. «А как же Костас?» – успела подумать Лазаридис и провалилась в темноту…

***

Мисс Мэри Барнет пролежала в коме (ну или долгом забытьи) две недели. Доктор Генри Хоуп, ранее с оптимизмом наблюдавший пациентку, с прискорбием констатировал, что вероятность ее пробуждения невысока, и предложил не надеяться особо на положительный исход болезни.

После вердикта эскулапа мистеру Барнету впервые стало страшно. Просиживая долгие часы у постели дочери, он сожалел о своем небрежении к ней в течение всей ее жизни и клялся все исправить, если Мэри очнется-таки. Эсквайр просил прощения, молился, обещался наладить отношения с третьей мисс Барнет, жить с ней в мире и согласии, сколько ему отпустит всевышний, и постараться, во что бы то ни стало, найти засидевшейся в девках дочери приличного мужа, чтобы тот обеспечил ее будущее – пусть и скромное, главное, не одинокое.

Предаваясь подобным размышлениям, мистер Барнет, привычно уже сидя в комнате больной Мэри, задремал ненароком и не увидел, как лежавшая до этого без движения девушка открыла глаза, обвела взглядом комнату, его, сидящего в кресле в углу, комод у стены, нежно-салатовое покрывало на своих ногах и такие же шторки на окнах, после чего попыталась повернуть голову и захрипела, явно пытаясь что-то сказать.

Пожилой мужчина, услышав внезапные звуки, встрепенулся, протер глаза и уставился на больную.

Глава 5

Лазаридис внимательно смотрела на склонившегося над ней немолодого мужчину с седыми волосами, смутно кого-то напоминавшего. Никакого отзыва о визави в ее мозгу не возникло, а вот осознание невероятности собственного пробуждения начало медленно заполнять мозговое пространство.

«Хизер, Хизер…Это имя служанки? А мужчина напоминает экранного отца Элизабет Беннет… Я умерла, что ли, и … что? Попала? Куда? В роман? Я же в магазин ходила…Возвращалась домой, да…Подскользнулась…Упала на спину у подъезда… Да не-е-ет! Чушь какая! Или..» – додумать бредовую мысль Мария Васильевна не успела: в коридоре послышался топот, и в комнату влетела пожилая полноватая тетка в белом чепце и переднике, а за ней – еще одна такого же типа с фаянсовым кувшином и чашкой на подносе. Прислуга?

- Мисс Мэри, как же Вы нас напугали! – затараторила первая вошедшая, быстро подскочив к постели и приподнимая Лазаридис (?). Вторая тетка поставила поднос на комод и подсунула под спину ошалевшей от происходящего Марии подушку. Усадив её таким образом, первая служанка налила в чашку жидкость из кувшина и поднесла ко рту больной (то есть, попаданки?).

-Вот, мисс, выпейте отвар шиповника. Доктор Хоуп говорил, что он очень Вам полезен. Пейте тихонько. А ты, Молли, беги в кухню, подогрей бульон – и сюда. Да, воды еще нагрей, барышню надо бы искупать немножко, голову помыть, ей легче станет. Вы, сэр, ступайте вниз, мы тут управимся сами, потом Вас позовем. Господи, счастье-то какое! Теперь все будет хорошо! Жаль, матушка Ваша, миссис Барнет, упокой Господи ее душу, не пережила падения в карете, уж и похоронили ее. – Хизер всхлипнула. – И сквайр болел неделю, простыл, пока Вас-то нашли да привезли… А тут ремонт, неудобства. Ну да справились.

Служанка говорила быстро, а в голове той, к кому она обращалась, мелькали странные картинки: красивая усадьба, карета, дождь и гром, крики мужчины, ржание лошади, бешеная тряска, толчок, визг женщины, глухой удар, сильная боль по всему телу, треск, опять удар, холод, неудобная поза, затрудненное дыхание, темнота.

Лазаридис задышала часто-часто, попыталась осмотреть свои руки, но сил не было. Хизер тем временем разворошила в небольшом камине уголья, и в комнате заметно потеплело. Тяжелые шаги оповестили о прибытии слуг-мужчин: они занесли в комнату большую деревянную лохань (?), потом ведра с парующей и холодной водой, которой наполнили емкость для омовения. Пришедшая вслед за ними Молли помогла Хизер вытащить больную из постели и прямо в рубашке погрузить в горячую воду.

-Ну вот, барышня. Сейчас голову помоем, потом Вас. Снимем рубашку-то, Молли, помоги! Давай скоренько, не стоит долго держать мисс так-то.

«Господи, да куда я попала? Очень напоминает мой любимый роман! Только почему они называют фамилию Барнет?» – у Марии Васильевны в голове все перемешалось, но сквозь туман чужих воспоминаний и непонимание собственного отношения к происходящему пришло некое озарение – А вдруг эта та самая реальная история, взятая Остин за основу романа? Я ж как раз об этом вчера (?) размышляла!»

« Так, стопэ…Если я – попаданка в некую другую реальность или параллель, где проживают прототипы героев «Гордости и предубеждения»… Тогда, эта Мэри – прообраз той Мэри, самой невзрачной из пяти сестер Беннет, которую мне всегда жалко было…А миссис Барнет умерла... Это как бы будущее, которого в романе не было? Ой, да не три ты так, кожа же чувствительная после болезни!» – Мария Васильевна застонала, и Хизер ослабила напор.

-Ой, простите, мисс Мэри, это я от волнения! Сейчас солью и вынем Вас. Молли, давай полотенце. Согрелось уже!

Общими усилиями служанки выкупали барышню, вытерли, высушили волосы, переодели в мягкую, похожую на фланель, чистую рубаху до пят и снова усадили в перестланную постель. Голову больной обвязали сухим полотном и шалью, и, наконец, покормили вкусным куриным бульоном.

Пока женщины суетились вокруг молодой госпожи, мужики унесли ведра и лохань, а в комнату поднялся мистер Барнет. Хизер и Молли подтерли пол, пообещали принести чай и оставили хозяев наедине.

***

«И что мне теперь делать, если это взаправду переселение души, как в книжках пишут? Прикинуться потерявшей память? Так вроде я не такая уж и непомнящая – роман и фильм чуть ли не наизусть знаю…Так то роман, а это явно не он, судя по фамилии хозяина... Если взять за основу мою невероятную гипотезу о прототипах…Хотя, что у них тут было на самом деле-то? Господи святы, с ума сойти! Умереть – не встать, воистину, я – попаданка? Матерь божья…И что мне делать? Для начала просто послушаю, а там видно будет» – решила Мария Васильевна и уставилась на смущенного отца Мэри, то есть, теперь ее. Так ведь?

«Жуть какая! Но, наверно, стоит радоваться второму пришествию, пусть даже и в виртуальный мир. Или какой? Спросить-то все одно не у кого, как другие управлялись. Книжным попаданкам, салют, вашего полку прибыло!» – продолжала мысленно офигевать Лазаридис.

Мистер Барнет (ой, не могу!) меж тем присел в кресло и заговорил:

-Мэри…Мы теперь с тобой вдвоем остались, Хизер, наверное, уже сказала? – девушка кивнула. – Да, вот так случилось. Вы с матушкой перевернулись в карете, когда лошадь понесла. У тебя многочисленные ушибы, особо опасный – головы, ребра треснули, а матушка твоя ударилась виском и умерла сразу. – Мужчина вздохнул.

– Уже две недели прошло, ее похоронили без нас. Я тоже простыл, пока вас искал под дождем, болел потом неделю. Приезжали Эмили и Элинор, ухаживали за нами. А ты не просыпалась. Ты прости меня, дочь! – сквайр осторожно взял девушку за худую, даже тощую, руку и погладил ее своей, теплой и большой. – Я был плохим отцом, пренебрегал тобой. Прости! Отныне я буду лучше заботиться о тебе, надеюсь, мы сможем поладить, правда?

Глава 6

Утро наступило слишком быстро, однако Лазаридис не возражала. События вечера резко всплыли в памяти, и женщина вздрогнула. Невероятно: она перенеслась в какой-то мир, похожий на книгу или сериал, при этом ощущала себя собой, только слабой и вялой. Внезапно вспомнился мурлыка Костас, и возрожденка (Господи, как так?) тихо всхлипнула от жалости к оставленной скотинке.

«Как он там, бедный? Валёк должен прилететь быстро, соседи, авось, до него покормят серенького сироту, ключи-то у них есть, сообразят, надеюсь…Главное, племянник не бросит Костаса, уверена. А я заведу кота и тут!» – успокаивала себя Лазаридис и размышляла дальше.

«Получается, мне дали второй шанс… Кто? А шут его знает! И почему – тоже…Фантастика какая-то, назад дорога закрыта, наверняка... Что там бывало в романах – кома, летаргия или что? Но удар-то я чувствовала, голова как раскололась, и спиной неслабо приложилась, помню…Вряд ли выжила – праздник, холод, возраст…Кому я нужна была, чтоб со мной нянчились? Да и не хочу я назад, чего я там не видела! Кота только…» – Мария Васильевна махнула рукой, отвергая возможную реанимацию себя прежней.

«Нет уж, послали, так послали! Прости, мисс Мэри, но я останусь тут, где бы это ТУТ ни было! Зря, что ли, читала да мечтала о возможности реинкарнации? Может, он такой и есть, ТОТ СВЕТ, который посмертный? У каждого – свой, а что? Есть же теория о множественности миров или реальностей? Что я теряю, не так, так эдак ушла бы, чего уж…А теперь – память при мне, тельце молодое досталось…Радоваться надо, Машенька, хорошо-то как – снова жить будешь! Повезло тебе, дорогая!» – Лазаридис скривила губы, поерзала, застонала и решила не мельтешить, просто полежать и подумать.

«Надо бы выяснить, что случилось после известного мне окончания романа… Ну, если это действительно как бы мир-первоисточник…То есть, некая параллельная реальность, в которой произошли события, похожие на книжную историю…Сколько прошло лет, уточнить детали... Может, от предшественницы чего осталось, ну, по законам жанра – воспоминания там, моторика, реакции…Что-то в мозгу мелькало во сне… Читала я про якобы существование двойников в других измерениях…Может, местная Мэри – это мой двойник, а остальное я просто навоображала в момент смерти? Боже, это невероятно! Я думаю о таких вещах…Да я не только думаю, я ощущаю материальность этого мира, как еще мне реагировать?»

Лазаридис распсиховалась, пришлось некоторое время дышать ровно и размеренно, стараясь успокоиться. Вроде получилось, и она продолжила размышлять: «Как бы то ни было, пока действует постулат Декарта «Я мыслю, следовательно, я существую», я жива… И буду жить! Ну а в отношении деталей…Ладно, позже постараюсь целенаправленно покопаться, вдруг да откроется бездна, звезд полна…Или ящик Пандоры, тут как повезет! Ха, а потом адаптируемся и покажем тутошней Англии новую мисс Мэри Барнет! – рассмеялась про себя Лазаридис. – Кстати, а как старая-то выглядит? Вроде в девичьих комнатах в начале 19го века зеркала уже имелись… Если это альтернатива НАШЕМУ миру…».

Не успела попаданка довести внутренний монолог до конца, как раздался стук в дверь, и в комнату вошла Хизер: предположительно, исходя из гипотезы о параллелях с романом Остин, местная версия служанки Хилл .

«Тетка вроде разговорчивая, с ТОЙ мамашей уживалась, значит, психика гибкая, дому и хозяевам предана, коли до сих пор не ушла, защищать барышню, скорее всего, будет и помогать – тоже. Используем ее услужливость и верность для заполнения пробелов и вживания в роль, а там приучим к новой себе. Решено!» – постановила про себя Мария Васильевна и встретилась взглядом с первым источником информации о настоящей отныне для себя реальности.

***

-Доброе утро, мисс Мэри! Как спалось? Горшочек подать? Давайте я Вам помогу! Вода для умывания здесь, скоро Молли завтрак принесет – активизировалась Хизер.

Маше было неловко справлять нужду в чужом присутствии, но природа требовала, и отказать ей было невозможно. Хизер, между тем, привычно (?) делилась последними новостями, расчесала Марии волосы, помогла одеться, подала завтрак (овсянка, мэм!), и, дождавшись, пока мисс поест, сообщила, что внизу ожидает доктор Хоуп.

Лазаридис немного побаивалась осмотра, но местному Асклепию, похоже, было неинтересно ничего, кроме ответов на стандартные вопросы и поверхностного осмотра ушиба на затылке. Поздравив без энтузиазма больную с приходом в себя (манера такая, что ли – ноль эмоций?), доктор выслушал сетования по поводу частичной потери памяти, заметил, что такое возможно, но переживать господам не стоит: при должном уходе и отсутствии волнений в знакомой обстановке память непременно вернется. Наказал походить с тугой повязкой на ребрах еще неделю, принимать пищу маленькими порциями, не перетруждаться (это как, интересно?), больше спать и пить шиповник. После чего удалился, и в комнате наступила тишина.

Мария Васильевна, переволновавшаяся во время визита медика, внезапно почувствовала сонливость, закрыла глаза и… проснулась ближе к обеду, судя по ворчащему животу. Прикроватный колокольчик оповестил о ее пробуждении прислугу, и Машу накормили. А потом к ней поднялся отец предшественницы, и они мирно и спокойно общались до самого вечера этого дня и – нескольких позже.

***

Попаданка рисковала, когда наглым образом интерпретировала прошлые события из известного ей романа, подавая их вроде вроде как со стороны Мэри, задавала, аккуратно отслеживая реакцию сквайра, много вопросов, шла буквально по минному полю, по ходу собирая нужные детали, но…Оказалось, не так уж она и ошибалась, по крайней мере, в части положения предшественницы в семье!

Глава 7

Следующую неделю Мария Васильевна провела преимущественно сидя-лежа в постели, в обществе приходящего ежедневно мистера Барнета, с которым успешно налаживала контакт.

Кстати, рассмотрев сквайра повнимательнее, она нашла, что первоначальное впечатление о нём было ошибочным: внешне мистер Барнет больше походил на Олега Басилашвили, чем на …Не вспомнила она имя английского актера, как ни старалась! «Уж простите» - мысленно извинилась перед британцем попаданка, но эта деталь – лицо великого соотечественника перед ней – грела душу.

В долгих неспешных разговорах под предлогом восстановления памяти, осторожно вплетая в беседы немного лести, немного мягкой критики прежних действий обоих родителей по отношению к Мэри, попаданка выяснила, в общих чертах, историю жизни семьи, частью которой стала.

Помогали ей и сновидения, изредка приоткрывающие завесу тайн прошлого тела и его окружения. Не сказать, что они были всегда понятны и однозначны, однако дали главное – растущую день ото дня уверенность, что гипотеза о существовании мира, похожего на роман, возникшая в первый момент попадания, вполне себе рабочая!

Вместе с тем, слыша имена, фамилии, названия географических объектов, описания местности, она осознавала, что здешняя реальность всё-таки отличается от книжной! Как говорится, Федот, да не тот!

Ну как бы двойники – эта мысль ей уже приходила в голову…Мало ли на Земле людей, бывших практически идентичными внешне и повторяющих судьбы друг друга, рожденных при этом в разное время и в разных местах планеты? Из разряда случаев, относимых к категории «Очевидное –невероятное»…

Проведя не одну ночь в мозговых штурмах, Мария даже предположила, что некоторые творческие люди имеют способность, посредством воображения, пронзать время и пространство и заглядывать в ужесуществующие иные миры! Там они «находят» сюжеты для своих произведений, «считывают» их и воплощают на бумаге в земной реальности, воспринимая эти ментальные путешествия как собственную фантазию! Почему бы и нет?

А кому-то (или всем?), после смерти физического тела, удается пересечь невидимые грани между мирами и оказаться в каком-то иномирье, ставшем ранее источником вдохновения для писателя или ученого, или вообще порожденного ими… Или неким разумом…Еще информация к размышлению...С ума сойти!

Скорее всего, она попала в такой альтернативный мир, напоминающий написанную мисс Остин знаменитую историю, но им не являющийся! Или, если на то пошло, в прошлое своего мира, а нынешнее её окружение –это те прототипы героев Остин, про которых она или слышала, или ей рассказали…И такое может быть.

Лазаридис периодически впадала в ступор от собственных размышлений: взрослая женщина всерьез рассуждает о существовании параллельных, даже книжных, миров и своем в них присутствии! И все это, как говориться, на голубом глазу!

Но, как бы госпожа попаданка ни пыталась отринуть реальность своих чувств и ощущений, они продолжали иметь место: утро наступало, физиология присутствовала во всей очевидности, мозг не отказывался привычно функционировать.

Короче, при всей абсурдности случившегося, Мария Васильевна Лазаридис вполне себе жила и здравствовала, только в другой реальности (как ты ее ни назови) и другом теле.

***

Примерно через декаду женщина перестала изводить себя сомнениями и окончательно решила принять ситуацию как данность: она теперь Мэри Барнет, со всеми вытекающими! Она молода, у неё есть семья, надо обживаться и думать о будущем. А значит, помимо сведений о прошлом предшественницы и окружения, необходимо выяснить свое финансовое положение, его обозримые перспективы и найти место в новом мире (каким бы он ни был).

Поскольку сидеть без дела она не привыкла, следовало ознакомиться с местными порядками и правилами и постараться применить свои знания и умения в этой реальности. Замужество для неё – не панацея, хотя отрицать этот вариант будущего сходу не стоит. Дети – уже сложнее, поскольку старородящие и в той жизни были в группе риска, а уж в условиях этого времени…«Так, не сейчас. Будем решать проблемы по мере их поступления».

***

Из разговоров с отцом бывшей хозяйки тела Лазаридис выяснила, что фраза Толстого об одинаково счастливых семьях применима к бракам сестер на 100%: у всех все хорошо, любят и любимы, плодятся и размножаются. Фантастика просто!

Мэри и мистер Барнет, благодарение Богу и усилиям родни, имеют целый взвод племянников и внуков: двое Мобри (сыновья, третий – в планах), трое Бёрли (сын и дочери), двое Фолкнеров (сыновья) и двое Мэйденов (дочери). Возраст потомков колеблется от года до девяти. Сюда не приезжали, но в Истон-корте бывают летом, не каждый год, правда.

- Ты же понимаешь, матушка не любила шум и суету, поэтому… – мистер Барнет отвел глаза, но вселенка поняла: «заботливая» бабушка предпочитала любить внуков на расстоянии.

- Что, и Джесси не привозила своих? – с сомнением в голосе спросила Маша. – Поверить не могу, что она может быть ответственной матерью! Простите, отец.

- Мэри, а ты все же неплохо знаешь сестер – усмехнулся сквайр. – Да, именно дочери Джесси оставались у нас чаще других, однажды даже прожили пару месяцев. Тебе приходилась с ними заниматься…Девочки довольно тихие, неразговорчивые и, как бы это сказать, неухоженные… – мужчина задумчиво посмотрел в окно. – Старшая, Люсинда, Люси, ей девять, и Виктория, Тори, ей пять. Люси следит за младшей, везде водит за руку. Джесси… Она не изменилась, такая же неугомонная, шумная и ...

Глава 8

Лазаридис сумела-таки рассмотреть свое новое лицо и тело. Ну, что сказать: Мэри Барнет была худышкой, практически безгрудой и безбедрой, с тусклыми волосами, с плохой желтоватой кожей, неухоженными руками и ногами.

Внешность предшественницы также не внушала оптимизма: обычный лоб с мимическими морщинками между густыми бровями, непонятного цвета (что-то вроде жидкого кофе) глазами в обрамлении коротких ресниц, с довольно крупным, для размеров квадратного лица, носом и привычно поджатыми в недовольной гримасе (сами складывались) ровного рисунка губами, тонкой шейкой и выпирающими ключицами.

«Да уж, попала. Впрочем... Я и прежняя красавицей не была, не привыкать. Надо волосы подпитать, масочки на личико поделать, брови подправить, реснички либо касторкой, либо репейным маслом мазать – подрастут, авось, есть побольше выпечки, мяса, двигаться чаще. Ну, все как обычно. Это не проблема для женщины, которая хочет быть красивой. Так, а что там с гардеробом?» – рассуждала про себя вселенка.

Доставшаяся по наследству одежда не радовала еще больше. У Марии Васильевны вкус был, а вот у Мэри, вернее, у миссис Барнет – нет. Либо она вообще не считала нужным тратить время и деньги на нелюбимую дочь. Платьев – десяток на все сезоны, палитра – блеклая, серо-буро-зеленая и вся будто бы застиранная, качество ткани тоже оставляло желать лучшего.

«Сэконд-хенд какой-то, право слово. Нет, я это носить не буду! Хорошо хоть белье чистое, видать, кипятят. Срочно просить у папеньки деньжат и заказывать обновки. Интересно, вроде, должны быть лавки с готовой одеждой, ходили же сестры за шляпками! А из этой «Бурды» сварганю-ка я печворк! Пледик там, подушки. И практично, и занятие на зиму.

Или игрушки мягкие племянникам пошить в подарок? А что? Я смогу! Ещё бы носки связать – холодно этому тщедушному тельцу! И голова ночью мерзнет. Легенду только придумать правдоподобную. А, вали все на рыжего! То есть, на маменьку. Как? Ездили же по сестрам, в городах тоже бывали, в магазины, лавки ходили.

Кто на Мэри внимания обращал? Чем она там занималась? Что выглядывала? Во-о-от, никто не знает, тем и воспользуемся. Ни подтвердить, ни опровергнуть некому. Грех? А держать девку в черном, по сути, теле – не грех? Вот и молчите, господа хорошие. Много не попрошу, а необходимое – возьму» – решила попаданка.

***

Встав с постели и избавившись от повязки на заживших ребрах, трансмигрантка начала передвигаться по дому, знакомиться с обстановкой и претворять в жизнь планы по смене имиджа.

Мистер Барнет выделил дочери несколько фунтов (ценовую политику Маша не знала, но, по выражению лица Хизер, поняла, что отец не поскупился), и Лазаридис занялась делом: возжелала пригласить портниху, за ботиночками и полусапожками отправила в Пендлитон Хизер, которая, захватив для примера старую обувку мисс, должна была заказать обновки у сапожника, а заодно прикупить пряжи для вязания и спицы (у кузнеца?). К счастью, такое рукоделие тут практиковалось, пусть редко и, в основном, среди простолюдинов, но служанка обещала найти нужное.

Вообще, Хизер оказалась весьма полезной и в плане информации о житье-бытье, и в качестве помощницы в затеянных Марией деяниях. Лазаридис заметила, что старая служанка относится к ней искренне и по-доброму, несмотря на явную грусть от потери бывшей хозяйки дома.

Хизер часто вспоминала миссис Барнет, вытирала слезы, рассказывая о прошлом, но при этом определенно жалела третью мисс и не поддерживала прежнюю госпожу в ее отношении к этой дочери.

Нет, напрямую служанка покойницу не осуждала, боже упаси! Просто порой в её монологах проскальзывали нотки недоумения в части поступков или действий госпожи, касающихся мисс Мэри. Да и полная готовность Хизер выполнять распоряжения молодой хозяйки в приобретениях или занятиях говорила о многом.

- Вот и правильно, барышня, вот и славно, что обновки решили заказать! Колин-сапожник – хороший мастер, быстро справит нужное! Платья-то и вовсе давно пора заменить! Уж сколько раз я матушке Вашей предлагала портниху-то позвать да принарядить Вас, а она, покойница, все откладывала да тянула! И когда сестры Ваши предлагали вещи кое-какие Вам отдать, тоже отказывалась. Зачем, говорит, ей новые платья, куда ходить? И так хороша, все равно на неё никто не смотрит! Ой, простите, мисс Мэри! – Хизер смущенно потупилась на мгновение, но все же продолжила.

– Хоть и служила я верой и правдой матушке Вашей, да только и Вас мне жалко! Вы же ее дочь, так что ж, если некрасива да не замужем, пусть пугалом ходит? Чай, не бедствовали! Ой, простите, снова я болтаю лишнее. Только не сердитесь, барышня, я ж от сердца. Батюшка-то Ваш не лез в бабьи дела, а Вы все молчали да прятались…

- Я не сержусь, Хизер. Я многое забыла, да и простила уже всех. Теперь-то что говорить? Мир праху маменьки. Пусть и она меня простит. Знать, не смогла я ей хорошей дочерью стать, мой грех. Возможно, Господь и послал мне болезнь и беспамятство во искупление, чтобы избавить меня от пороков и грехов таким путем. Я нынче как заново рожденная, и постараюсь отныне стать лучше, чтобы заботиться о батюшке, сестрах и о вас всех, кто нам служит. Спасибо тебе, Хизер! – ответила попаданка.

Пожилая женщина всхлипнула, тронутая словами госпожи, погладила Мэри по руке и спросила:

- А может, нам самим пошить на первое-то время? Я вот думаю, Вам бы поправиться надо. И так худенькая была, а после болезни-то и вовсе кожа да кости. Опять я языком мету! – Маша улыбнулась, и ободренная Хизер затараторила. – В кладовой, в сундуке, есть одежда старая, но и цвета хорошие, и ткань дорогая, да и неношеные платья-то совсем, от сестер Ваших остались. И хозяйкины наряды перебрать можно. Не грех это! В городе поход к модистке – лишний повод для пересудов. Людям-то дай только волю, такого наплетут – и про траур, и про непочтение. Да мало ли! А к весне откормитесь, личико да волосы приведем в порядок, тогда и справите свежее.

Глава 9

Мистер Барнет, узнав, чем весь день занималась дочь, сначала расстроился, а потом одобрил её и Хизер задумку.

Так что следующую неделю Мэри была занята «по самое не балуйся»: вместе с Хизер они творили и вытворяли! Общее направление модных тенденций Маша уловила при разборе завалов, поэтому сильно не заморачивалась, сделав упор на сочетание цветов и простоту отделки.

Хизер недоумевала, но не перечила, и в результате ударного труда в четыре руки мастерицам хенд-мэйда удалось подготовить несколько новых «луков»: платье для дома из тонкой шерсти двух цветов-компаньонов с воротником-стоечкой, узкими рукавами с окатом проймы «фонариком», чуть расклешенной юбкой с высокой посадкой (почти под грудь), сарафан аналогичного фасона из тонкого серого сукна, с внутренними карманами, и блузу к нему из плотного хлопка типа саржи грязно-белого цвета с воротником «апаш» и неширокими рукавами на манжете на мелких пуговицах, и еще одну закрытую под горло блузку из какой-то тонкой шелковистой непрозрачной ткани персикового цвета (бывшего бального платья Элинор).

Далее в планах были пошив нижнего белья (сорочек, панталон и юбок), преобразование праздничного платья к Рождеству из нежно-салатового атласа и тонкого белого муара для декорирования декольте и домашней же пары юбка/жилет из тонкой клетчатой двухцветной шерстяной «шотландки».

Хизер усердно помогала молодой госпоже, сначала дивясь, а потом восхищаясь результатом. В перерывах хозяйка и служанка мазали ресницы девушки купленным у аптекаря касторовым маслом, волосы – самодельной масляно-яичной смесью, споласкивали последние отваром ромашки или крапивы (сушеные травы нашлись в хозяйстве). На лицо Мэри перед сном, после горячего компресса, наносила сливки или теплое оливковое масло. Брови попаданка умудрилась подправить ниткой, хоть и намучилась изрядно.

Несмотря на примитивные способы ухода и малое время, они, как и усиленное питание, сон и энтузиазм от перспектив второй жизни, вносили коррективы во внешность Мэри, что каждое утро отмечала заразившаяся ее активностью Хизер.

-Мисс, Вы прям на глазах хорошеете! Поправились чуток, кожа посветлела и волосы лучше стали. Может, прическу другую попробуем, а то все гладко так зачесывали да пучок скромный носили, будто вдовица какая! Я шипцы нагрею, накрутим локоны, все красивее будет.

Хизер ухаживала за миссис Барнет всю жизнь, и пусть к девицам не лезла, но навыки женской укладки имела. Так что, покрутив разок-другой, сообщницы смогли изменить облик Мэри на более приличествующий ее возрасту и положению (от локонов иномирянка отказалась, впрочем).

Результат порадовал: квадрат лица, благодаря косому пробору, выпущенным прядям (постриженным каскадом, по настоянию Маши) у скул, визуально уменьшился, брови блестели и не пугали густотой, а ресницы – наоборот, ею радовали, щеки чуть округлились, губы, ежевечерне смазываемые то медом, то сливочным маслом, избавились от сухости и трещин. Двухцветное платье оригинального фасона придавало красок бледной коже и изящества – фигуре.

Хизер и Молли, приглашенная барышней на вынесение вердикта, единогласно одобрили новый образ третьей мисс.

-Вот батюшка-то Ваш порадуется! Вы, уж простите, даже юной особой так не выглядели, – не сдержала эмоции простодушная Молли. – И как Вы все так придумали? И почему раньше…

Хизер резко одернула коллегу, и та, поняв, что чуть не ляпнула глупость, опустила глаза и смолкла. Мария Васильевна, заметив смущение женщины, проговорила с улыбкой:

- Ничего, ничего, я не сержусь. Что на правду-то обижаться? А за добрые слова – спасибо. И за помощь – тоже. Приготовьте чай и доложите батюшке, что я хочу его видеть.

Служанки присели в вежливом книксене и быстренько ретировались, спеша сообщить остальным об изменениях во внешности молодой хозяйки и отданном ею распоряжении.

***

Оставленный без общества дочери на столь долгий срок, мистер Барнет терпеливо ожидал её преображения, ни на что особо не надеясь, но предвкушая, если не похорошевшую, то всяко приятную для души новую Мэри.

И его ожидания были вознаграждены. Вошедшая в кабинет невзрачная прежде дочь таковой более не являлась, наоборот, от нее веяло силой и статью. Мэри не стала выше или полнее, но имидж унылой серой мыши пропал, замененный на необычный, но смутно знакомый образ.

Находясь под впечатлением, отец Мэри постепенно догадался, кого напоминает стоящая перед ним третья мисс Барнет – его самого в ранней молодости! С поправкой на пол, разумеется, а еще – его младшую сестру, умершую в детстве от дифтерии.

-Мэри, дочка, я так рад тебя видеть! Я скучал, пока вы секретничали, – пожилой мужчина обошел девушку по кругу, повертел так и эдак, поцеловал в лоб и провозгласил. – Хороша! Так пойдет, и ты догонишь в красоте сестер! Умница! Жаль, что матушка тебя не видит, хотя-а-а-а, – протянул он. – Не будем о грустном! Ну, теперь-то ты не оставишь меня так надолго в одиночестве? Поговорим? Хизер, неси чай и выпечку!

Довольная прислуга бросилась исполнять распоряжение, а отец и дочь, улыбаясь, расположились в креслах у небольшого столика, предвкушая приятное времяпрепровождение.

Глава 10

Дни потекли за днями в домашних хлопотах, рукоделии, вечерних чтениях вслух серьезных и не очень книг, их обсуждении, монологах сквайра и диалогах отца и дочери, рассказах о прошлом и планах на будущее, и даже в дискуссиях о политике и управлении поместьем.

Благодаря неожиданной словоохотливости батюшки, Мэри/Маша выяснила, что за последние годы мистер Барнет провел некоторые преобразования на своих землях: ввел четырехполье, например, что подняло урожайность местных зерновых, немного переориентировал хозяйство – увеличил объем огородных культур (потребности Лондона в спарже и луке поспособствовали), а также нашел желающих заняться садоводством (пока это направление не принесло значительной прибыли, но перспективы есть).

Эти мероприятия заметно увеличили доходность поместья, находящегося, как оказалось, в окрестностях промышленно-торгового Рединга, расположенного в месте слияния рек Темзы и Кеннета и успешно составляющего конкуренцию столице графства Абингдону.

Из бесед со сквайром попаданка, лишь поверхностно знавшая об истории и особенностях британской экономики (огораживания и промышленная революция с колониальными захватами – вот, собственно, и все), уяснила, что Беркшир, где они проживают, весьма развитый регион с мягким климатом, довольно плодородными почвами на большей части территории, достаточным количеством естественных водных артерий и водоемов, а также лесов, самым известным и большим из которых является Винздорский!

Да-да, тот самый Винздор, где расположен знаменитый королевский замок, исполняющий функцию главной загородной резиденции нескольких монарших династий Великобритании! И туда можно доехать, при желании, меньше чем за четыре часа, и погулять по парку – он один раз в неделю открыт (ограниченно по времени и территории, но все же!) для осмотра!

«Надо съездить!» – решила иномирянка, и мистер Барнет твердо пообещал ей это – на следующий год.

- Заодно и другие достопримечательности осмотреть стоит, хотя бы руины Доннингтонского старинного рыцарского замка рядом с Ньюбери, в Итон заглянуть, школа для мальчиков там интересной архитектуры, или на скачки в Аскот заехать …– воодушевился сэр Эбенезер. – Мэри, можно и в Оксфорд прокатиться, и вообще, почему бы нам не попутешествовать, а? Вот как Милтоны...Они и старших девочек часто вывозили! Прости, прости, Мэри! – стушевался сквайр, а Лазаридис махнула рукой.

-Отец, не будем вспоминать прошлое…Идея мне очень по душе! Давай так и сделаем!

***

Помимо преобразований в хозяйстве, поддерживая постоянный контакт с прогрессивными зятьями, хозяин Литлл-хауса прислушивался к другим их советам и рекомендациям (так вложился в акции железной дороги).

Это способствовало росту благосостояния семьи, о котором он не спешил сообщать супруге, справедливо опасаясь, что та найдет применение упрочившимся финансам совсем не по назначению.

Несмотря на начавшиеся шевелиться денежки, мистер Барнет сократил штат прислуги и расходы на содержание женской части семьи, объяснив это уменьшением численности обитателей усадьбы и необходимостью скопить хоть что-то на старость и приданое Мэри. Нытье и истерики покойной миссис Барнет он привычно переживал в кабинете или в местном мужском клубе, и продолжал приумножать капитал.

С подачи мужа Мэгги сквайр выгодно приобрел небольшую ферму в Линкольншире, которую теперь сдавал в аренду весьма предприимчивому пареньку из местных. Тот вел дела на земле так хорошо, что затраты должны были окупиться уже скоро.

Более того, по совету сэра Персиваля Мобри, мистер Барнет уговорился не вмешиваться в управление фермой, составив договор аренды на условиях ежегодных приличных выплат и поставок мяса и масла для Литлл-хауса. И к Рождеству из Линкольна прибывал обоз с мясом бычков, парой-тройкой свиных туш и бочонком топленого масла.

Проверки фермы изредка проводил поверенный Фолкнер, и пока проблем не возникало. Довольный свободой действий и доверием арендатор обязательно отправлял в Беркшир яблоки и груши (свежие зимние и сушеные прочие, что и подтолкнуло сквайра к мысли развести сады и у себя), мед и некоторые местные деликатесы – в качестве презента, что существенно снижало расходы обитателей Литлл-хауса на питание в зимний период.

На вопрос Мэри, почему ферма не в Беркшире, где и свиноводство, и овцеводство развито, да и вообще, аграрный сектор прям передовой, мистер Барнет помялся немного и ответствовал предсказуемо: дабы не давать покойной супруге повод для расточительства, или, паче чаяния, приглашения на ПМЖ Джесси Мэйден.

Еще мистер Барнет приумножил счет в Английском банке, доход от которого, несмотря на военные действия, все же был заметен. Урок, вынесенный из обстоятельств замужества младшенькой, не прошел даром: сквайр научился экономить и копить. Сейчас он был более уверен в будущем третьей дочери, чем несколько лет назад: после его смерти, даже в случае ее девичества, ей будет, где и на что жить.

***

Воспользовавшись стремлением мистера Барнета к налаживанию контакта с дочерью посредством долгих бесед на любые темы и его желанием помочь «восстановить» её потерянную память, Лазаридис также смогла выяснить еще несколько моментов, отличающих местную историю многодетной семьи, частью которой она стала, от книжной.

Например, дядя-стряпчий был бездетен, у покойной матушки наличествовали многочисленные сестры и братья, с которыми она, впрочем, за небольшим исключением, не общалась в силу удаленности проживания. И вообще, жили-то Барнеты в Беркшире, а не в Харфордшире!

Глава 11

Впрочем, больше попаданку интересовали обстоятельства замужества старших близнецов – Элинор и Эмили. Ну, и немного – копии остиновской Лидии, в здешнем варианте – Джесси.

С последней дело обстояло аналогично книге, разве что «словила» она жениха не в родном городке, а в столице, и компанию по «решению проблемы» возглавили сразу и открыто оба жениха старших сестер –лорд Персиваль Мобри, граф Саутфорд, и сэр Эдвард Бёрли, виконт Истон-Грин, приходящиеся друг другу троюродными кузенами и близкими друзьями, а заодно и очень дальними родственниками возникшего на горизонте Барнетов промотавшегося Джеймса Мэйдена. Благодаря их активной финансовой и «родственной» помощи скандал был замят на корню: пару отловили, скоренько обвенчали и, используя связи, отправили с глаз долой в Нортумберленд, в тамошний гарнизон королевских драгун.

Знакомство и сватовство других пар не являлось чем-то оригинальным: встретились в Ноттингемшире, на родине супруги Гарта Милтона, куда отвез однажды летом племянниц бездетный дядя-стряпчий. Любящие гулять на природе старшие мисс Барнет оказались в беде – попали под внезапный ливень, и проезжающие мимо молодые дворяне предложили промокшим и простуженным леди свое гостеприимство в стенах Чеснет-касл.

Далее, как говорится, дело техники: очаровались, выяснили, что между ними существует мистическая связь (Бёрли как раз получил в наследство титул с особняком Истон-корт рядом с Пендлитоном), влюбились, поборолись за свое счастье, выдержав годичную помолвку и прочие испытания типа активного противодействия некоторых старших членов семей высокородных аристократов их столь невыгодным бракам – кандидатки-провинциалки не могли похвастаться принадлежностью к высшему свету, большим приданым или наличием связей в политических кругах. Чистой воды мезальянс, как ни крути, из плюсов – красивые мордашки невест, многодетность в анамнезе и симпатии наследников!

Девушек всячески запугивали, высмеивали, даже пытались опорочить. Но любовь преодолела всё и всех, и теперь обе пары живут на зависть другим дружно и счастливо, плодясь и размножаясь.

«Ну что ж, примерное видение у меня есть, думаю, смогу встретиться со старшими, когда придет время. Пока такой уж существенной разницы между тем, что я знаю, благодаря роману и другим подобным историям, и тем, что узнала на данный момент, нет. Кроме имен, мест и, пожалуй, времени действия: здесь события происходят позже, если я не ошибаюсь…Что, опять-таки, подводит к теме альтернативности или параллельности миров… Да, какая, собственно, теперь разница? Я пока адаптируюсь и ассимилируюсь, прикидываясь ветошью, имеющиеся знания играют мне на руку, бдительность мне в помощь, как и прочие умения…Обживусь – справлюсь со всем. Так что все должно быть нормально» – определилась с наиболее волнующей проблемой Лазаридис и успокоилась.

***

Мэри продолжила составлять новый гардероб из запасов кладовой, а Хизер нашла ей в помощь молоденькую племянницу владельца сапожной мастерской, скромную и способную. Девочка приходила в коттедж три раза в неделю и радовала мисс Барнет своей вдумчивостью и исполнительностью. Именно благодаря её умениям девушкам удалось переделать большинство нарядов, проявляя выдумку и талант.

В частности, боявшаяся замерзнуть Мария Васильевна подала идею утеплить старый плащ-пелесси стеганой подкладкой, на которую пошли унылые одежки Мэри, оживленные атласом с одного из платьев Прунеллы Барнет. Новый способ шитья поразил и заинтересовал умненькую Гейл: она с увлечением взялась осваивать технику стежки, навесных петель по полочкам и прорезных отверстий для рук.

Потом девочка приняла участие в шитье мягких игрушек из кусочков разноцветных тканей и ветоши в качестве набивки. Мария Васильевна долго искала (рисовала, вернее) варианты выкроек, украшения изделий, а Гейл с интересом наблюдала и воплощала задуманное. Попаданке было приятно такое внимание к своим идеям, да и общество старательной и искренней девочки вносило разнообразие в устоявшийся быт дома Барнетов с его стабильным взрослым коллективом.

В повседневных занятиях и разговорах время шло, отец и слуги постепенно привыкали к ее новому «я», и Мэри (все больше, да) стала понимать, что скоро ею заинтересуются и снаружи, а значит, момент «выхода в свет» не за горами. Попаданку это немного пугало, но избежать неизбежное она не могла.

Помимо бесед в кабинете, хозяева Литлл-хауса гуляли по готовящемуся к зиме небольшому парку вокруг дома, отходили и дальше по дороге в Пендлитон или поля, но сам город и близлежащий лесок не посещали. Мэри оправдывалась слабостью после болезни, и сквайр пока не возражал.

***

Как ни оттягивала попаданка момент знакомства с миром за пределами Литллхауса, он заявил о себе сам: в день рождения мистера Барнета их посетила достопочтенная миссис Провиденс Файнс, жена аптекаря, решившая справиться о здоровье родственников и поздравить вдовца с юбилеем.

Сестра маменьки, шумная и болтливая, все же была более сдержанной и тактичной, по сравнению с экранной: немного повосторгалась ремонтом, слегка попечалилась о судьбе почившей, поразилась (в меру) преображению племянницы, поделилась городскими новостями и напомнила о необходимости посетить (пора уже) воскресную службу.

Напившись чаю с пирогом и облобызав именинника и Мэри, дамочка «усвистела», по другому не скажешь, судя по скорости передвижения, восвоясие. В целом, подводя итоги визита, Мэри могла сказать, что он прошел в теплой дружеской обстановке.

- Мэри, ты как? – участливо спросил отец тихо сидевшую на кушетке дочь. – Тетушка тебя не расстроила? Думаешь, нам следует пойти в храм в это воскресенье?

Глава 12

Пендлитон отличался от виденного в сериале городка, но обладал местечковым очарованием и колоритом. Главная улица была разбита колесами повозок, копытами лошадей, ногами похожих, но из-за легкого заморозка грязь к обуви не приставала.

Дома и домики были сплошь невысокими, серыми, с многочисленными каминными трубами и застекленными небольшими оконцами. Лавочки и магазинчики имелись, но желания зайти у попаданки не возникло – рано еще. Знакомые семьи (она чувствовала) взирали на девушку с легким недоумением и интересом, но, слава богу, в лоб вопросов не задавали, за что Лазаридис им была внутренне благодарна.

Церковь стояла в стороне от главной улицы, на небольшой возвышенности и как бы доминировала на местности. Основательное сооружение из такого же, как и остальные строения в городке, серого камня произвело на попаданку немного гнетущее впечатление, усугубленное громким, но удивительно монотонным звоном колокола, разносившегося по округе из верхней части прямоугольной высокой башни-звонницы: никакого сравнения с переливчатым многоголосьем православных колоколов, радующих душу!

Мэри, одетая в обновленный плащ и капор, шла под руку с отцом и не поднимала глаз, являя собой образец кротости и смирения. На службе сидела, держа спину ровно, неотрывно глядя на проповедающего, краем глаза осматривала интерьер англиканского храма (аскетично, светло, хорошая акустика) и повторяла действия соседей при необходимости.

После службы, поблагодарив за заботу викария и получив благословение, отец и дочь постояли у могилы миссис Барнет, договорились о молебне в память о покойной и вернулись в особняк, счастливо избежав лишнего внимания и разговоров. Нет, к ним обращались, приветствовали, звали в гости и выражали соболезнования в связи с утратой, но Мэри в разговор не вступала, отдав роль говорящего сквайру.

«Можно выдохнуть», – решила Лазаридис, идя по дороге к дому Барнетов.

Кстати, Литллхаус был немаленьким зданием, хоть и на солидный дворянский особняк не тянул. Трехэтажный коттедж из слегка обтесанных гранитных блоков (как поняла попаданка) под черепичной крышей встречал гостей двумя длинными отремонтированными каменными ступенями и портиком в стиле классицизма: четыре колонны поддерживали треугольный козырек. К дому вела посыпанная гравием дорожка, через низкую ограду, сложенную из булыжников, уходившая к дороге на Пендлитон.

Окон было много, остекление поменяли, и в комнатах стало светлее, снаружи казалось – дом будто обрел легкость. Внутреннее убранство было сдержанным и лаконичным, в салатово-зеленых и бледно-желтых цветах, никаких рюшечек, аляпистых рисунков на затянутых тканевыми панелями стенах или громоздких элементов в обстановке. Основательно, но не тяжело, чисто, но не претенциозно, уютно, но не тесно.

В интерьере явно прослеживался вкус хозяина: ничего лишнего. Покойная миссис Прунелла определенно была бы недовольна. А Мэри нравилось!

***

Следующим пунктом программы адаптации попаданка считала предстоящий – рано или поздно – разговор с мистером Барнетом относительно изменений в её характере, приближение которого она чувствовала всеми фибрами. Эти месяцы, несмотря на радость и искренность мужчины, ее осмотрительное поведение и изучение манер и личности предшественницы, она готовилась к часу Х, когда папенька будет задавать неудобные вопросы, а ей придется на них с осторожностью отвечать.

Как бы ни мало они общались раньше, не заметить слишком иное поведение дочери сквайр не мог. Его пытливый ум приноравливался и ожидал подходящего момента для откровенности, должной объяснить странности и отклонения в натуре девушки. Это понимали и сквайр, и Мария, хотя оба делали вид, что все нормально.

Потеря памяти – клише сериалов, в обычной жизни – проблема и тайна. А кому это не интересно? Только ленивым дуракам. К ним старшего Барнета отнести было никак нельзя. Поэтому Лазаридис морально готовилась и придумывала варианты полуправды – полулжи, исходя из полученной информации и наблюдений за мужчиной. Ей предстоит убедить его в вероятности духовного перерождения дочери в результате перенесенных испытаний и нахождения на грани смерти. Вот только очень и очень аккуратно.

***

Толчком к долгожданной беседе стали банальные носки, которые Мария Васильевна связала в подарок сквайру, немного опоздав к юбилею. Причиной задержки стала шерстяная пряжа, которую Хизер искала по знакомым довольно долго. Та, первая, пошла на тапочки: уж очень была толста и груба. Да и купленных спиц для работы не хватило: вязать носки на двух Маша не умела.

Так и получилось: пока докупили нужное количество спиц одного размера, пока подобрали нужной толщины и качества нить... Хизер же работала и не могла часто бегать по окрестным лавкам и мастерицам. Потом, пока иномирянка добилась желаемого результата (пятка никак не поддавалась, зараза), юбилей прошел.

В качестве подарка непосредственно в день рождения сквайра Мэри исполнила несколько музыкальных композиций и смогла в который раз удивить родителя предшественницы.

Дело в том, что музыкальный инструмент в Литлл-хаусе профи Лазаридис раскритиковала(про себя), и не потому, что фортепиано было плохим, нет. Оно было расстроено, прям до ужаса! Звуки, извлекаемые пианисткой, не соответствовали норме, к которой она привыкла. Пришлось исправлять, благо, у предшественницы (не иначе, как чудом), обнаружились камертон и специальный ключ.

Воспользовавшись отсутствием сквайра, посещавшего местное мужское собрание, иномирянка с помощь указанных приспособлений и какой-то матери, при содействии слуг и божьего благословения сумела отрегулировать фортепиано до приемлемого для себя уровня звучания. Она не была настройщиком, но музыкантом-профессионалом, что сыграло свою роль.

Глава 13

Так вот о тапочках, то бишь, пресловутых носках. Изделие девичьих рук, необычное, но практичное (как оказалось позже), врученное декабрьским вечером под завывание ветра и пастуший пирог, и стало триггером.

- Милая моя Мэри, спасибо за такой необычный подарок. Тем более, из твоих рук! Никто в нашей семье не владел таким умением. Когда и где ты этому научилась? Да и другие твои таланты. Я совсем тебя не узнаю! Я был слеп и глух, признаю. Как я мог не видеть, что ты умна и способна? Слуги о тебе отзываются последнее время с уважением, это так странно. Раньше о тебе вообще не говорили… Дочка, прости и меня, и свою покойную мать. Мы тебя недооценили. Мне жаль.

Мистер Барнет покаянно смотрел на изменившуюся дочь и ждал ответа. Мэри (больше пока все же Маша) глубоко вздохнула, как перед прыжком в воду, и начала говорить.

- Папа, не стоит. Думаю, что на изменения меня подтолкнула, без сомнения, воля божья и, конечно, болезнь. Я не говорила раньше, но с момента пробуждения я стала видеть сны: яркие, интересные, необычные, а иногда –тяжелые и горькие. В этих снах ко мне приходят воспоминания о прошлом, часто фрагментами, порой, мне кажется, я проживаю целые годы жизни, потихоньку восстанавливая память. В большинстве случаев там, во сне, я несчастна. – Мария Васильевна сделала театральную паузу, ругаясь мысленно на себя за этот спектакль и все же осознавая, что должна довести его до нужного ей финала.

- Мои воспоминания становятся всё отчетливее, поэтому, возможно, Вам будет неприятно их слышать, но я, однако, должна быть откровенной. Так вот. Матушка меня не любила, даже ненавидела, кажется – это я понимала с самого детства. Совсем маленькой я старалась ей и Вам понравиться, но у меня не получилось. Мама не обращала на меня внимания, редко обнимала, а Вы… – Мэри проглотила комок в горле. – Вы видели и говорили только с Эмили и Элинор, даже с первой – больше. Нет, старшие сестры меня не обижали, но все равно они как-то вместе были...Потом и Мэгги с Джесси близко сошлись, а я к этому времени решила, что и одна справлюсь... – попаданка сделала небольшую паузу, подчеркивая драматизм сказанного.

- Единственное, что отличало меня от сестер – увлечение музыкой. Они-то ей не очень занимались. Вот я и решила, что стану великим музыкантом. Но и здесь потерпела неудачу. Меня использовали как дармового аккомпаниатора, Вы же знаете? Особенно Джесси с её пристрастием к танцам. «Мэри, сыграй Дримсток! Надоели твои гаммы» – передразнила попаданка младшую сестру экс-Мэри, используя воспоминания о подобном моменте в сериале.

– А как без учителя научиться сложным произведениям? И репетировать нужно много, а маму это раздражало. Только в церкви меня воспринимали всерьез, или мне так хотелось думать? В стенах храма я чувствовала себя кем-то другим, важным и нужным. Викарий поддерживал мои музыкальные упражнения, говорил о божьем промысле, необходимости терпения и смирения, а тексты про святых и мучеников настраивали меня на подвиги. Смешно, да?

Лазаридис (в образе) немного помолчала.

- Когда мы ходили в собрание или ездили с матушкой по сестрам, я отсиживалась в стороне. Иногда мне хотелось и поговорить, и потанцевать, но, увы, меня не замечали. Я мебелью себя чувствовала… Вот верите, любое мое слово, я видела, раздражало, реплики вызывали усмешку или откровенное пренебрежение. Джесси в этом особенно преуспевала! Она везде и всюду говорила обо мне в такой манере, что я все больше начинала себя ненавидеть, и только упрямство и злость поддерживали меня тогда – Мария Васильевна вошла в роль и вещала о чувствах предшественницы как о своих.

- Я не понимаю, что со мной было не так? Почему от меня все шарахались? А уж когда сестры разъехались, стало совсем плохо. Матушка терпела меня, и то – с трудом. Вы знаете, что она сознательно не покупала мне обновки, а каждый пенни откладывала для Джесси? Прямо при мне! И в поездках… Обзывала неуклюжей, глупой гусыней, её наказанием. В трактирах привлекала к нам внимание громкими высказываниями, критикой, не давала обслуге на чай. На меня смотрели с жалостью и презрением, было больно. По магазинам матушка ходила либо с Хизер, либо с Джесси и тратила все, что Вы давали, на себя или на сестру. В обществе офицерских жен в Нортумберленде увлеченно болтала, а я сидела обычно в стороне, с женами низших офицеров, и слушала их разговоры. Знаете, с ними мне было интересно! Большинству этих женщин приходилось самим заботиться и о мужьях, и о детях. Они делились рецептами, показывали свое рукоделие… Много чего я от них узнала. Вот и с вязанием так вышло.

Сэр Эбенезер сжал кулак и молчал. Перебивать дочь в такой момент не стоило.

- Полегче было у старших и Мэгги. Там были библиотеки, парки или просто соседи. Можно было спрятаться от маменьки и насладиться природой или книгами. А Аманда Мобри даже помогала мне разбирать трудные музыкальные пассажи! Она такая талантливая! Мне хотелось бы быть на неё похожей…- протянула третья мисс с ноткой зависти к золовке Эмили.

- Сестры пытались меня расшевелить, я понимаю, но маменька осаживала их... И я опять пряталась в себе, читала книги и мечтала, как научусь рисовать, прекрасно шить и создам себе необыкновенное платье – тогда мне не нужны будут портнихи. А еще смогу приготовить те блюда, о которых говорили простые офицерши и повар в доме Эмили. Я заходила тайком на кухню в Чеснет-касле, смотрела, как он готовит, только просила ничего не говорить хозяевам. Стыдно было.

Мэри глотнула чаю, сквайр тихо вздохнул: конца откровениям не предвиделось.

-Так вот, о снах. Эти – неприятные. А теперь о красивых. Может, это мои мечты, а может, и, взаправду, я не знаю, но такие сны мне нравятся больше. В них много прекрасной музыки, я сижу в большой зале и играю, а мне аплодируют! У меня много красивых платьев, я гуляю по каким-то незнакомым улицам, хожу в театры. Еще я часто вижу зеленые поля и леса, с цветами и бабочками. И игрушки! Чудно, но такие мы с Гейл пытаемся шить племянникам – изобразила легкое смущение Лазаридис и продолжила:

Глава 14

После откровенного разговора мистер Барнет несколько дней ходил задумчивый и немного мрачный. Но Мария Васильевна не чувствовала себя от этого плохо – понимала, что мужчине надо переварить и принять информацию. Поэтому на общении не настаивала, продолжая заниматься собой и подарками: Рождество приближалось.

Гейл, несмотря на юный возраст (четырнадцать лет), была по-взрослому мудра, и ее присутствие действовало на попаданку благотворно. За работой они спокойно переговаривались, и постепенно Маша стала рассказывать девочке сказки, то есть, пересказывать сюжеты прочитанных в прошлой жизни книг и фильмов. Гейл так внимала ее речам, что Лазаридис порой становилось смешно: как мало нам надо – сказку расскажи!

-Мисс Мэри, и как только Вы такое придумываете! Это ж прям чудо! И говорите Вы так гладко, мне не повторить. Я пытаюсь братьям перед сном пересказывать, конечно, не так, но они все равно слушают, открыв рот. Читать-то ни я, ни они не умеют…И куклы эти! Мне нравится их шить! Можно, я из остатков маленькую кошечку сошью? А еще я тут подумала – из лоскутков можно и одеяло сшить! У городской портнихи, миссис Роуз, много остается, она выбрасывает, я хочу попросить мне отдать или продать. Я у неё по вечерам убираюсь. Она не жадная, строгая только: чтоб ни клочка, ни нитки на полу не было. И шьет неплохо. У Вас, правда, лучше получается с моделями. Такого я ни у кого не видела, а уж в Пендлитоне я всех знаю. И носки эти. Вы меня научите?

Попаданка улыбнулась и обещала подумать. Девочка кивнула, не настаивая, но с разрешения хозяйки на игрушку кусков попроще набрала. А Мария взялась за носки для прислуги: Хизер еще добыла неплохой пряжи, и мисс Мэри надеялась успеть связать по паре для всех в доме.

***

Наконец, мистер Барнет пришел в себя, и жизнь в Литлл-хаусе «устаканилась»: завтрак, занятия по интересам, прогулка, обед, отдых в кабинете под чтение вслух и беседы или музыкальная пауза, ужин, спа-процедуры, сон. Порой иномирянке не хватало телевизора или радио фоном, но приходилось одергивать себя и возвращаться в реальность местного сказочного королевства.

С разрешения отца она стала посещать кухню, где постигала науку готовки по-английски под патронажем дородной и добродушной Энни Милс, сорокалетней жительницы Пендлитона, вдовы и матери двух сорванцов-погодков, Тома и Дика.

Впрочем, сорванцами они были в глазах матери и Марии Васильевны, для всех остальных – молодые люди девятнадцати и двадцати лет, выполнявшие в коттедже тяжелые и грязные работы по поднятию воды, колке дров, разгрузке угля, мелкому ремонту утвари, уходу за лошадьми, повозкой, ну и прочее. Ребята были уважительные, степенные и рукастые.

Их попаданка планировала по весне привлечь к огородным работам: иметь пустующим большой участок земли рядом с домом и зависеть от фермеров в поставках зелени ей не хотелось. И пусть это блажь – не розы и травы разводить. Старой деве было наплевать.

***

На воскресные службы Барнеты ходили регулярно и по одной схеме – «пришел, послушал и ушел». Попытки прежних знакомцев зазвать Мэри в гости вежливо отклонялись, и постепенно от неё отстали.

«И слава богу», – подумала Маша: никто не вызывал у нее симпатии, а слушать пустые разговоры или быть объектом пересудов (несмотря на изменившееся отношение горожан) ей совершенно не хотелось. Мистер Барнет от общества равных не отказывался, хотя походы в город сократил: со смертью жены и «апгрейдом» Мэри ему и дома было нескучно, а еще тепло и уютно.

Прямо перед Рождеством прибыл обоз из Линкольншира с дарами и письмом и подарками от Фолкнеров. Мэгги интересовалась самочувствием родственников, хвалилась карьерой мужа, описывала взросление детей, делилась рецептами пирогов и не упоминала мать. А ее муж сообщал новости, отчитывался о делах на ферме, предлагал приехать к ним по весне. В таком же духе были послания от старших сестер и Милтонов, и только Джесси не прислала ни строчки. Ну, никто и не ждал, собственно.

***

Рождество отметили тихо, как и хотела Мэри, но красиво. С помощью Гейл попаданка вырезала снежинки из бумаги, расставила в вазах немного веток ели (сорванцы по ее просьбе нашли), повесила над дверью ветку омелы и заготовила подарки для челяди.

Энни запекла гуся с мясным соусом грейви, «поросят в одеялах» — «pigs in blankets» — завернутыми в бекон сосисками, которые сама и сделала, печеный картофель и сладкий пирог с грушами, а иномирянка рискнула подать сельдь, купленную предприимчивой Хизер и засоленную на кухне Литлл-хауса, салат из капусты с морковью и яблоками и судака под маринадом (лук\морковь, уксус, масло).

Надо было видеть лицо кухарки, когда барышня, не покидавшая покои, ловко резала овощи и управлялась с кухонной утварью.

-Ну, мисс Мэри, Вы даете! Сроду такого не видала, чтоб хозяйка готовила. Однако, Вы молодец, и как только научились так быстро? И капуста вкусная, мне нравиться. И судака я не знала, что можно так приготовить. Ха, повторю обязательно! Несложно, а есть можно два дня. Спасибо за науку!

Мэри махнула рукой на смеющуюся Энни:

- Вам бы только пошутить над старой девой! Книжки я читала у сестры поваренные. Там столько вкусного описывалось! Надо вспомнить да сделать. Как думаешь?

-А то, сделаем! До поста можно и побаловаться, – поддержала инициативу хозяйки повариха.

Сочельник отец и дочь провели вдвоем, спокойно и благостно. Девушка даже выпила шерри, предложенный сквайром. А утром Литлл-хаус гудел разговорами про необычные подарки, которые каждому вручила мисс Мэри, и небольшое денежное вознаграждение от хозяина. Все были довольны и счастливы. Отцу Мэри связала простой жилет (на пуговицах) с косами, чем снова поразила.

Глава 15

Вскоре после рождественских праздников в Литлл-хаусе случилось любопытное событие: к Мэри Барнет с деловым визитом заявилась первая городская портниха миссис Роуз. Представляете?

Мария Васильевна аж дар речи потеряла, когда о посетительнице ей сообщила немного недоумевающая по этому поводу Хизер, а Гейл, сидевшая в это время за шитьем очередного наряда, внезапно заволновалась и подняла на работодательницу испуганные глаза.

-Мисс Мэри, я ей…– девочка начала заикаться.

Мэри внимательно посмотрела на юную компаньонку и строго спросила:

- Гейл, ты что-то об этом знаешь? Рассказывай!

Все оказалось просто и сложно одновременно. Гейл, наивная душа, действительно попросила у портнихи обрезки тканей и пояснила, для чего они ей нужны. Та вроде согласилась, а через пару дней пристала к уборщице с вопросами, как той пришло в голову использовать лоскутки подобным образом. Ну, Гейл и брякнула с гордостью, что это идея мисс Барнет, у которой девочка подрабатывает три раза в неделю. Дальше – больше. Пусть Гейл и была умненькой, но против опытной бизнес-вумэн устоять не смогла и поведала той и о новых нарядах, и об игрушках, и о сказках.

Иномирянка внутри кипела от негодования на неожиданную болтливость понравившейся ей девчонки. Понимала, что ту развели как лоха, но ребенок же! Искренне восхищаясь хозяйкой, поделилась своими восторгами с благодарной слушательницей. Не со зла же! Хорошо хоть сами игрушки не показала, только идею выдала. Но в уме миссис Роуз не откажешь: смекнула быстро, видно, просчитала возможности и примчалась прям к источнику, невзирая на сословные рамки и слухи о странностях мисс Барнет.

Лазаридис бизнесом никогда не занималась, в том смысле, что музыку и психологию таковыми не считала. Между тем, женщина же не в лесу жила, да и политэкономию изучала. Одно радовало – портниха действовала открыто, значит, уже имеет какой-то план. Ну, что ж, раз Магомет здесь, надо его выслушать.

-Гейл, не плачь. Аннушка уже разлила подсолнечное масло. – Маша в расстройстве произнесла классическую фразу, но присутствующие не обратили на это внимания. – Хизер, я сейчас спущусь в гостиную, предложи посетительнице чаю, – камеристка сделала вид, что все нормально, а Лазаридис с опозданием поняла, что вряд ли была права, распоряжаясь о чае. «Надо почитать про этикет этой эпохи». – А ты, девочка, сиди тихо. Потом поговорим.

***

Миссис Роуз оказалась приятной дамой лет сорока, светловолосой и чуть полноватой (размера так 50-го), аккуратной и, по мнению Маши, прилично одетой и причесанной. Не аристократка, тем не менее, держится с достоинством, смотрит в глаза, не заискивая, со сдерживаемым интересом. Попаданка видела, что ее изучают, но ответила спокойным взглядом.

- Здравствуйте, миссис Роуз. Присаживайтесь, сейчас принесут чай. Как погода? Что привело Вас в Литлл-хаус?

Портниха присела в запоздалом книксене, сняла плащ и перчатки и заняла место за столом напротив хозяйки.

- Сегодня прекрасный день, я с удовольствием прошлась. Слышала, что Вы болели, сейчас все хорошо? – хозяйка кивнула. – Примите соболезнования по поводу смерти Вашей матушки, я сожалею. Мне приходилось с ней общаться, она была, – небольшая пауза , – щедрой заказчицей.

Мисс Мэри чуть не рассмеялась на столь откровенную ложь: матушка – и щедрая?

- Спасибо. Но все-таки, миссис Роуз, в чем причина Вашего визита? Давайте не будем тянуть время, Вы ведь деловая женщина и должны его ценить.

Гостья поперхнулась чаем, явно не готовая к такой откровенности, откашлялась, прикрывая рот платочком, и серьезно взглянула на необычную хозяйку дома.

- Слухи не лгут, мисс Барнет, Вы и вправду …отличаетесь от других девушек, хоть и не так, как я думала. Ну что ж, не буду биться вокруг куста и выставлять вперед лучшую ногу. – Портниха решилась.

– Гейл, которая работает у Вас и у меня, рассказала о необычных швейных новинках, увиденных и изготовленных под Вашим руководством. Признаюсь, была удивлена, что знатная леди (Мэри тихо хмыкнула в ответ на лесть) занимается шитьем, а не вышивкой, и поделилась такими навыками с простой служанкой. Не скрою, я надавила на девчонку, потому что заинтересовалась техникой и возможными перспективами. Но обещаю, что не буду распространяться о них, если мы сумеем договориться.

Миссис Роуз бросила острый взгляд на Мэри, отслеживая ее реакцию на явную дерзость. Нижестоящий ставит условия аристократу! Пусть даже и женщина – женщине. Маша молча ждала продолжения: взял паузу – держи, сколько сможешь. Чем талантливей актер, тем больше пауза (Джулия Ламберт, моэмовский «Театр»).

Портниха поняла – ответа пока не будет. Придется продолжать проявлять инициативу.

– Простите за прямоту, раз Вы ее предложили. Так вот. Ателье позволяет мне содержать себя, но было бы неплохо увеличить доход, Вы же понимаете? В силу обстоятельств я не хочу покидать Пендлитон, но возможности для дела здесь ограничены, поэтому Ваши идеи дали мне надежду. Я хороший мастер, но признаю, с фантазией у меня не очень.

Маша одобрительно кивнула, подталкивая гостью к большей открытости. Пока что дама, несмотря на нарушение сословных границ, не вызывала отторжения.

– У моих клиентов, к счастью, тоже, что позволяет нам сотрудничать к обоюдному удовольствию. Но я…мне…Мисс Барнет, мне надоело делать одно и тоже из года в год! Простите за дерзость, но почему-то я уверена, что Вы меня поймете, хоть и не обязаны. Гейл так вдохновенно Вас описывала, что я решилась прийти! Вы догадываетесь, что о Вас говорят в городе? – Мэри снова кивнула. – Меня бесят такие разговоры! Выйти замуж обязана каждая молодая девушка! Не вышла – умри или спрячься! Это несправедливо! Как-будто незамужняя женщина – не человек!

Глава 16

Мария Васильевна глотнула остывший чай, посмотрела в окно. Что ж, нечто подобное она и ожидала. В принципе, почему бы и нет, что она теряет? Репутацию? Пфф..А вот возможный доход привлекал. С чего-то ей надо начинать? Мистер Барнет подготовился, но запас карман не тянет. Стать законодательницей мод ей не светит, понятно, но в остальном…Вот только что за штучка миссис Роуз? Почему не хочет уезжать? И что за экспрессия на тему замужества?

- Миссис Роуз, Вы меня удивили. Хотя… Прежде чем ответить, я должна подумать и посоветоваться с отцом, надеюсь, Вы не будете возражать? Предварительно скажу, что в принципе не вижу причин отказываться. Однако окончательное решение будет зависеть от Ваших ответов на несколько моих вопросов. Вы готовы?

Модистка подобралась, но кивнула решительно.

- Хорошо. Вы ведь неместная? Как Вы здесь оказались? Простите, но я из-за болезни многое позабыла.

Гостья опустила голову, вздохнула и спустя несколько секунд заговорила:

- Вы правы, я приехала сюда десять лет назад. Скорее, сбежала. Меня принуждали выйти замуж за кузена, чтобы получить права на мастерскую отца. Родом я из Чешира, мой отец был портным, довольно успешным и – с воображением. Клиентов было много, поэтому я начала работать еще девочкой. Шить и кроить по готовым лекалам получалось, а вот остальное…Отец сердился, ругал за тупость, говорил, что во мне нет таланта, что ему стыдно иметь такую дочь… У меня от его упреков вообще руки опускались. Однако уйти я боялась, все-таки дом. Да и не часто у нас случались размолвки – вздохнуть от работы некогда было. Поэтому-то отец и не торопил меня с замужеством: ему были нужны мои навыки. Без лишней скромности скажу: мои стежки не все могут повторить! – Роуз гордо вздернула подбородок.

- Отец умер внезапно. Дом, в котором мы жили и половину ателье в нем же, он завещал мне, а вторую половину – моему дяде, своему брату. Дядя – владелец трактира, вот за его сына и начали меня сватать. Год я продержалась, но без мастерства отца клиенты стали уходить, и дядя усилил натиск. Он пустил слух, что я бездарь, что без отца ничего не могу, что мне только дома сидеть да детей рожать. Такая слава на пользу делу не шла, сами понимаете. Я нервничала, стала запарывать заказы… – рассказчица снова опустила голову, в голосе её послышалась давняя боль.

- И тогда дядя поставил ультиматум: или я выхожу за кузена замуж, или выкупаю у него долю. Я решила выкупить ателье. Дядя заломил цену, но мне удалось найти деньги, заложив дом. Родственники отстали, я выдохнула, наняла хорошего закройщика, вроде, дело пошло. И снова вмешался дядя: теперь он ославил меня как потерявшую невинность с этим самым мастером. Закройщик сразу ушел, от меня опять все отвернулись. Вот тогда я кое-как продала дом, заплатила залог и уехала. – Роуз вздохнула, помолчала, переживая заново прошлое.

Лазаридис ни словом, ни жестом не вмешивалась в течение исповеди.

– Трудно было, приходилось переезжать из города в город, деньги таяли… Но однажды мне повезло: я смогла исправить для важной клиентки ее любимое платье, и она пригласила меня в свое поместье на работу! Там я и познакомилась с вернувшимся с войны инвалидом Сэмюэлем Бёрнсом, племянником местного викария. Он был хорошим человеком, сильно старше и… он умирал. Сэм просто сказал, что жалеет меня, что вдовой будет проще устроиться. Мы успели только обвенчаться… Муж оставил мне имя, немного золота и добрую память. А еще он упоминал Пендлитон, и я рискнула сюда приехать. Купила дом, начала работать... – Роуз усмехнулась устало, глотнула остывший чай.

– Меня, вообще-то, зовут Пенни. Представляете, швея – «плетущая в тени»? Роуз посолиднее звучит. А еще… Я по закону вдова, а так – старая дева, как и Вы. Поэтому меня так злит отношение местных, да и не только, к незамужним женщинам. Что плохого в одиночестве невольном или даже добровольном? У нас другие тела, чувства, желания? Как вспомню шепотки, пошлости, приставания… Брр! Простите, мисс Мэри. Расчувствовалась я. Ну вот, все рассказала.

Мария Васильевна поверила женщине. Про талант Маша знала: его способностями не заменишь, сколько не старайся. И всё будет хорошо, пока рядом не окажется гений. Принять разницу и не страдать от своего несовершенства удается не всем. Пенни почти приняла, оценила себя и ищет другую область применения своих навыков, чтобы избавиться от старых обид окончательно. Ну и женская солидарность имеет место быть. «Прям, вековухи всех стран, объединяйтесь» –мелькнула в голове иномирянки забавная мысль.

- Миссис Роуз, благодарю за откровенность, Ваша история останется между нами. Я подумаю и сообщу через Гейл свое решение. Благодарю за визит и предложение. Всего доброго.

Модистка понимающе улыбнулась, поклонилась и ушла, а Мэри поднялась к себе. Работать с Пенни она будет, надо уточнить у отца юридические ньюансы и продумать ассортимент. А вот с Гейл придется расстаться…

Глава 17

Разговор с отцом Мэри откладывать не стала, обрисовала ситуацию и спросила совета, выразив при этом желание принять предложение портнихи. Характеристика, данная будущей компаньонке слугами и Гейл в общих чертах совпадала и сводилась к «не был, не состоял, не участвовал». То есть, миссис Роуз вполне могла считаться заслуживающей «оказанного ей високого довэрия».

Мистер Барнет подтвердил возможность заключения партнерского соглашения и обещал дочери необходимое содействие, в том числе, и в части приобретения патента на мягкие игрушки и прочие новинки, о котором своевременно вспомнила Мария Васильевна – эта мысль пришла ей внезапно, напомнив деяния коллег-прогрессисток из прочитанных романов.

Так что через пару дней миссис Роуз вновь посетила Литлл-хаус, где был составлен черновик договора с прописанными правами и обязанностями сторон и вознаграждением. Также будущие партнеры подготовили нужные бумаги для отправки в столицу в Патентное бюро, при этом поверенный, приглашенный сквайром, был удивлен предусмотрительностью леди и в присутствии сэра Барнета пообещал лично отследить процесс оформления соответствующих документов.

К его чести, справился: патент компаньонки получили, правда, не сразу и на имя, ха-ха, отца Мэри (с последующей передаче как части наследства дамам)! Что ж поделаешь, здесь, как и в аналогичном историческом периоде Земли, тоже до феминизма как до Китая раком.

***

Мэри попросила модистку обязательно принять на работу Гейл и дать ей в дальнейшем возможность развиваться в профессиональном плане – при желании самой девочки, конечно. Пенни с радостью приняла все правки и условия Мэри и поспешила к стряпчему для завершения оформления документа.

Еще через день, в присутствии отца Мэри, договор был подписан, и артель «Очумелые ручки», как назвала про себя предприятие Лазаридис, начала движение к светлому будущему старых дев: именно на них решила сделать ставку Пенни/Роуз, благо, сведения о таковых по округе у нее хватало.

Филиал ателье Пенни Бёрнс разместила в арендованном по соседству домике старой вдовы Фоулз, воспринявшей этот факт как пирог с неба. Старушка была бедна и одинока, а группа молодых женщин, ежедневно посещающая ее гостиную, рукодельничающая и ведущая праздные разговоры избавляла бодрую еще бабульку от скуки. Ну и плата была бонусом, тем более, что уборку гостьи делали сами. Все были в плюсе.

Мистер Барнет выделил Мэри десять фунтов на ремонт помещения в качестве вступительного взноса и нанял бригаду мастеров для работы. Пенни спорить не стала, занимаясь сбором тряпья по сундукам клиентов и скупая его по дешевке: местные домохозяйки охотно избавлялись от старья, судача по углам о свихнувшейся от одиночества вдове.

Портниха скупала действительно все, потому что для игрушек и прочего требовался наполнитель. Шерсть еще не стригли, ваты не было. Мэри спросила про гречневую шелуху, но сквайр такого растения не вспомнил. Так что «сэконд-хенд» брали, стирали-кипятили и определяли в дело. Пенни строго наказала работницам держать язык за зубами, иначе уволит всех, не разбираясь, и дамы прониклись. О том, что миссис Роуз держит слово, в Пендлитоне знали.

***

Удивительно, но между переговорами и реальной работой прошло всего несколько недель, и уже к Масленице мастерица Роуз, помимо новых платьев и белья, смогла предложить особо приближенным клиенткам новинку: мягкие куклы для сна (обнять и плакать, шутила Маша), забавные зверушки-подушки (с глазками, усиками) и красивые лоскутные стеганые пледы (Маша рисовала стилизованные картинки, а Гейл, как самая продвинутая, подбирала цветовую гамму и вырезала детали). Роуз осуществляла общее руководство и контроль качества.

Старые девы разных возрастов и способностей, в основном, из мещан и простых фермеров, трудились на совесть: всем хотелось получить хоть шиллинг. И их расчет оправдался: к празднику работницы смогли позволить себе новые шляпки. Модистка обещала – дальше будет лучше, потому что первые продажи радовали, поступили заказы на пледы и некоторые модели подушек, а Мэри прорабатывала варианты мягких игрушек с более сложным исполнением. Дело пошло.

***

Вместо посиделок с Гейл Мэри теперь усиленно практиковала занятия музыкой. Хоть прежняя хозяйка и проводила за инструментом много времени, Маша чувствовала, что руки ей достались слабые для больших и сложных произведений, поэтому начала разрабатывать пальцы и кисти, ухаживать за ними, чтобы применять прежние навыки уже в новых условиях. Было трудно, но и здесь подвижки имелись, что вселяло надежду.

Единственное, что останавливало Лазаридис от выхода, скажем так, на сцену, так это несовпадение привычного ей музыкального архива со здешним. Ей хотелось сыграть Рахманинова или Чайковского, а как представить их труды – как плагиат?

Нотная библиотека Барнетов была скудна до безобразия, и Маша/Мэри рискнула попросить сестер прислать ей новинки музыкальных произведений из столицы, а отца – найти настройщика. Сквайр «почесал репу»: не было в округе таких. Решили поступить кардинально: заказать для Мэри новый инструмент в комплекте с доставщиком-настройщиком. И в столицу полетело письмо-просьба. Леди Эмили и Элинор недоумевали, но обещали помочь и прислать, как потеплеет, все заказанное.

Так что все было хорошо. Но все хорошо, как известно, не бывает…

Интерлюдия

Мистер Джеймс Мэйден проводил очередную бессонную ночь в компании виски и собственных мыслей. Жена его, уставшая от интенсивного секса и своих выдуманных хозяйственных забот, благополучно заснула и похрапывала на разворошенной постели. А он, развалившись в кресле, вертел в руке бокал с янтарной жидкостью и размышлял.

Мысли, не дающие спать, были, прямо скажем, малорадостные. Военная карьера, на которую в юности он возлагал большие надежды, не принесла желанной славы и богатства: за годы наполеоновских войн он принял участие только в великом Ватерлоо, благодаря чему и «получил» (смог купить, точнее) чин сержант-майора, долго ходил в героях, но выше по служебной лестнице так и не продвинулся, как и не сменил гарнизон, куда его после, женитьбы на Джесси Барнет, «пристроили» дорогие кузены Мобри и Бёрли.

Все последующие попытки ветерана наполеоновской кампании отправиться сражаться во славу короны за пределы Альбиона категорически пресекались истериками жены и собственной трусостью (об этом он не распространялся, конечно) – кровавые картины великого сражения и сопровождавшей его человеческой мясорубки до сих пор снились Джеймсу в кошмарах.

Однако изменения в жизни коллег-офицеров, рискнувших ввязаться в военные авантюры и приобретших в результате славу, чины и звания, а главное, улучшивших свое материальное положение, все больше будоражили ум амбициозного сержант-майора.

Преуспевшие знакомые вызывали у сэра Мэйдена приступы жгучей зависти. Она вообще была его самым ярким чувством, помимо тщеславия и эгоизма вкупе с похотью и расточительностью: она точила его изнутри с детства, как и гордыня, была двигателем всех его поступков и начинаний.

Поэтому в последнее время Джеймс Мэйден все больше склонялся к мысли отправиться в Индию, куда весной (по слухам в офицерской среде) снаряжался очередной отряд для участия в поддержании порядка на завоеванных под эгидой Ост-Индской компании землях, полных несметных богатств и бесчисленных возможностей для предприимчивого человека, коим считал себя сержант-майор. Главой вербовщиков оказался майор Уильям Перриш, когда-то служивший с Мэйденом под командованием полковника Гарфилда.

Тихий и неприметный бедный аристократ, с трудом купивший когда-то патент капрала (как и Мэйден), внезапно отправился за три моря в качестве сопровождения назначенного генерал-губернатором Индии сэра Фрэнсиса Эдварда Роудон-Гастингса.

Кто уж ему помог, неизвестно, но Перриш рискнул, уплыл в дальние дали, прошел войны с гуркхами и маратхами и выиграл, став доверенным лицом успешного колониального администратора и весьма обеспеченным человеком. Мэйден приложил немало усилий и средств по обхаживанию отвратительно-самодовольного бывшего однополчанина (выскочка обошел его на три звания!), но выторговал-таки у взлетевшего по карьерной лестнице приятеля рекомендации к лорду Гастингсу, и теперь размышлял, как сообщить жене о своем скором отъезде.

Зная Джесси, он предполагал, что женушка может навязаться к нему в сопровождение, как поступали супруги некоторых офицеров, готовые оставить родину и семью ради мужей и их карьеры. Понятное дело, в отношении миссис Мэйден такие причины не могли быть приняты, а вот присущий ей авантюризм, бесшабашность и животная страсть, за все эти годы не утихшая и ставшая утомительной для мужа – вполне.

Он бы с радостью оставил ее здесь, но если не удастся – тоже ничего. Сержант-майор с циничной улыбкой посмотрел на спящую супругу и подумал, что дальняя дорога и жизнь в незнакомом месте могут преподнести мно-о-о-ого сюрпризов, хитро изогнул бровь, повертел стакан и глотнул обжигающий напиток.

***

Вторым неприятным для Мэйдена пунктом раздумий этой ночью был вопрос о дочерях. Брать их в колонии он не намеревался, и вовсе не потому, что любил и заботился об их благополучии во время долгого и опасного путешествия. Джеймс не страдал такими глупостями.

Тащить с собой, помимо капризной жены, еще и двоих сопливых отпрысков, требующих опеки и расходов, ему категорически не хотелось, поэтому надо было решить, кому вручить ответственность за них на период отсутствия родителей. Впрочем, вариантов было немного, а вернее, всего один – сплавить дочерей деду и невестке, вековухе Мэри. Жаль, что теща не вовремя отдала богу душу: с ее помощью провернуть сие мероприятие было бы гораздо проще.

Но и так Джеймс не видел большой проблемы. Тесть, хоть и не поддерживал с ним близких отношений с самой свадьбы, ограничиваясь приветами и пожеланиями преуспевания, передаваемых женой, был истинным джентльменом (ха-ха), поэтому не сможет отказать внучкам в помощи и содержании. А дурнушка Мэри, безмолвная и слабая, не посмеет противиться решению отца.

Так и следует поступить! Осталось поговорить с Джесси, разобраться с делами (хм, и долгами) в полку, получить назначение и, посетив родственников, отправиться в далекую, манящую, сказочно-прекрасную Индию.

Довольно потянувшись после долгого сидения и поздравив себя с прекрасно составленным планом, мистер Мэйден допил виски и завалился в кровать, к безмятежно спавшей супруге, не ведающей о том, что жизнь ее уже изменилась безвозвратно.

***

Утром следующего дня миссис Мэйден, после возобновившихся изнурительных, но таких приятных постельных шалостей, с детским восторгом отреагировала на сообщение мужа о предстоящем путешествии, чем весьма …ммм…поразила его.

Возбужденная новостью и поддержавшая его план Джесси тут же начала активно собирать вещи и дочерей в поездку, из которой ей, увы, не доведется вернуться, как, впрочем, и мистеру Мэйдену – правда, по разным причинам. Однако, в тот момент супруги ни о чем не догадывались и пребывали в радостном возбуждении перед скорой отправкой навстречу приключениям и богатству.

Глава 18

Произошедшую той весной в Литлл-хаусе драму Мэри не забудет до конца жизни, а Маша – так и за две.

…Они приехали поздно ночью, аккурат после Прощеного воскресенья, и у Маши, как только послышались сильные удары в дверь, в груди ёкнуло. «Не к добру» – почему-то подумалось ей, и сразу вспомнилась сцена из фильма, когда разбуженная курьером, доставившим судьбоносное письмо о побеге Лидии, миссис Беннет верещала о том, что их убьют в их собственном доме, после чего начала причитать о судьбе бедной младшенькой и падении семьи в целом в связи со случившимся…

Когда Мария, накинув шаль, спустилась вниз, дурные предчувствия обрели плоть и кровь. В гостиной, раздеваясь и бросая на пол вещи, стоял бич семейства Барнет, миссис Джесси Мэйден, собственной персоной. Рядом с ней, в мокром офицерском плаще, с которого стекала вода (верхом, что ли, ехал?), возвышался ее муж, Джеймс Мэйден.

На руках мужчины лежало кое-как завернутое в одеяло детское тельце. Одна ручка ребенка выпала из свертка: в неё вцепилась, не отпуская, легко одетая, дрожащая, с горящими щеками и блестевшими от слез даже в полутьме глазами девочка лет семи-восьми.

«Это Люси, старшая, а в одеяле – Тори» – отстраненно подумала Маша, не торопясь присоединяться к суетящимся вокруг прибывших Хизер и Молли и отдающем распоряжение о доставке багажа мистеру Барнету.

- Мэри! Что, так и будешь там стоять, идиотка? Быстро забери Тори и уложи! Мы промокли и устали, хотим есть и спать! Папа! – Джесси бросилась было к отцу, смахивая слезы, но споткнулась о сундук, занесенный Томом. – Еще один идиот! Папа, почему у вас такие неловкие слуги! Мэри!!! – заорала Джесси на грани ультразвука. – Я же велела тебе забрать Тори! Немедленно! Люси, да отцепись ты от неё, не видишь, ее надо унести отсюда! Хизер, я иду в свою комнату, мне нужна ванна, срочно! Джеймс, дорогой, поторопись, тебе нужно переодеться и принять ванну, ты весь промок! Люси, иди с теткой, она тебя устроит где-нибудь.

И Джесси, оттолкнув Мэри с дороги и даже не оглянувшись, потянула за собой мужа, все еще державшего на руках дочь. Тот, неловко улыбнувшись, пихнул сверток с ребенком Маше, отцепил не согласную с этим Люси от сестры и широкими шагами двинулся вслед за женой наверх.

Слуги молча застыли, кто где, мистер Барнет оцепенел у двери. «Ревизор, немая сцена» – вяло подумала Маша. Но тяжесть в руках вернула ее в реальность. Она, было, хотела посмотреть, что с девочкой, но тут раздался глухой стук рядом – это упала потерявшая сознание Люси.

«Занавес» – мелькнуло в голове Лазаридис, и дальше все завертелось со скоростью света. Слуги побросали сундуки, рванули поднимать девочку, Хизер командовала, сквайр очнулся, выхватил Тори из рук Мэри и почти бегом понес малышку в кабинет, криком отослал Тома в Пендлитон за доктором. Маша пулей помчалась к себе, быстро переоделась и рванула к отцу. Куда отнесли Люси, она не заметила. «Хизер справится» – решила Лазаридис.

***

Когда она влетела в кабинет отца, ее взору предстала следующая картина: на кушетке билась в судорогах маленькая полураздетая девочка, из горла которой вырывался то хрип, то свист. Лицо ребенка и видимые части тела даже при свете свечи горели огнем.

Сквайр с дрожащими руками, подергивающимися губами, в сдвинутом набок ночном колпаке, в носках, стоял с потерянным видом рядом и явно находился в шоке. Молли, державшая в руках одеяло, в котором прежде была завернута девочка, тоже не подавала признаков вменяемости, только таращила глаза и беззвучно разевала рот. Мэри отпихнула обоих и упала перед девочкой на колени.

«Сорок, не меньше. Пневмония или что похуже» – мелькнуло в голове, попаданку затрясло. Она попыталась стянуть с девочки платье и тут осознала, что её смущало при взгляде на Тори.

«Господи, она же «солнечный ребенок», даун!». Сердце упало. Маша вспомнила лекции в институте об особенностях таких детей: многочисленные патологии, помимо психологических, нарушения в работе внутренних органов, малый срок жизни. Женщину окатило страхом и жалостью. «Не выживет, – как-то сразу поняла она. – Мне не справиться».

-Молли, очнись! – прикрикнула на служанку. – Быстро неси холодную воду и простынь, надо ее охладить. Папа, приди в себя! Освободи стол, положим Тори на него, так будет удобнее мне и доктору. Ты ведь отправил Тома за ним? – Сквайр мотнул головой, и во взгляде стало проступать осознание ее слов. – Папа, не медли!

Мистер Барнет подчинился: к моменту возвращения Молли девочка была раздета и размещена на столе. Лазаридис намочила простынь и обернула ребенка раз-другой-третий: ткань высыхала почти моментально. Судороги вроде прекратились, но дыхание было тяжелым и рваным. Иномирянка приложила ухо к груди Тори, пытаясь услышать ритм сердца – не получилось. Что сделать еще, она не знала.

Молли смотрела то на хозяйку, то на девочку, и по ее лицу текли слезы.

-Не жилица она, мисс Мэри…– прошептала служанка. – Жалко-то как, хозяин…Ох, горе-горькое-е-е...

Мистер Барнет стоял у стены и молчал. Маша боялась сказать хоть что-то. Вдруг Тори резко вздрогнула всем телом, напряглась, вздохнула с подвыванием и разом обмякла, вытянулась и затихла.

-Отошла, сердечная, – всхлипнула Молли, перекрестилась, а пожилой мужчина медленно сполз на пол. Марию Васильевну же продрал мороз по коже, она передернула плечами, и в глазах у неё потемнело…

***

Глава 19

Викарий пришел сразу после завтрака, выполнил все положенные ритуалы, оговорил время похорон, велел молиться и ушел до того, как изволили проснуться и начать командовать миссис Мэйден .

Иномирянка же после ухода викария пришла в комнату, где устроили Люси, и обнаружила, что та сидит в кровати, прижав колени к груди, и смотрит на дверь.

«Ты сможешь, ты профи, Лазаридис» – подбодрила себя женщина и присела рядом со сжавшейся в тревоге племянницей предшественницы.

- Люси, здравствуй, ты меня помнишь? – девочка кивнула. – Хорошо. Ты можешь мне рассказать, почему вы приехали к нам, да еще без предупреждения? Нет, я рада, что ты здесь, просто мне нужно знать, понимаешь?

-Да, тетя Мэри. – Люси посмотрела на Машу серьезными не по-детски глазами и сказала, – Мама с папой едут в Индию на службу, в Лондоне через неделю они должны сесть на корабль до Портсмута, а оттуда с остальными отправятся по морю дальше. Мама хотела посетить театр и магазины. – Девочка говорила тихо, но внятно, как по заученному, при этом взгляд ее был обращен в себя.

- Вы едете с ними? – осторожно спросила Мэри, уже зная ответ. – Вы заехали попрощаться перед дорогой?

- Нет, папа сказал, что, пока он будет служить в Индии, мы будем жить у дедушки. А мама сказала, что нам будет лучше с Вами, тетя, потому что мы такие же неудачницы, как и Вы. И вообще, для чего еще Вы нужны, как не для заботы о жадных стариках и глупых детях. А вот ей следует заботиться о красивом успешном муже и украшать собой офицерские собрания в прекрасной, как она сама, Индии…

Маша просто обалдела от услышанного, и у нее непроизвольно вырвалось:

-Джесси сказала это тебе? Прямо в лицо?

Племянница взглянула на тетку и бесстрастно ответила:

- Нет, я просто слышала, как они с папой смеялись и говорили об этом накануне отъезда. Они меня не видели, я случайно…, а потом… дослушала до конца. Тетя Мэри, Тори ведь умерла?

«Е…твою мать! Джесси, сука …Ненавижу!!!». Лазаридис решила больше не тянуть.

-Да, Люси, мне очень жаль. У неё не выдержало сердечко. – Племянница уткнулась в колени. – Люси, посмотри на меня. Да, вот так, смотри и слушай внимательно. Ты не виновата в смерти сестры, потому что такие особенные детки, как Тори, слабее остальных. У них внутри все очень хрупкое, понимаешь? – Люси кивнула.

– Поэтому ей было трудно жить, как все, ты же и это понимаешь? Тогда поверь мне, пойми и прими то, что сестричка твоя сейчас в лучшем для неё мире, где ее любят и где она здорова. Ты сможешь? Молодец. Теперь о тебе. Ты останешься здесь, с теткой, которая еще сумеет тебя удивить, обещаю, и замечательным дедушкой, который будет тебя любить и баловать, но в меру. А еще с ушедшей в лучший мир, но оставшейся в памяти сестрой, к которой мы будем ходить, когда захочешь, договорились? Хорошо. А теперь я тебя попрошу побыть здесь до тех пор, пока я за тобой не приду. И что бы ты ни услышала, не выходи отсюда. Хизер тебя помоет и накормит. Ты можешь так сделать? – с надеждой спросила попаданка.

Девочка опять согласно кивнула, и Маша, скрепя сердце и сжав в кулак одну руку, второй погладила Люси по голове и поцеловала. А потом пошла наводить порядок, потому что услышала шум в коридоре.

«Второй акт Мерлезонского балета…Последний, обещаю».

***

С Джесси она столкнулась в коридоре, когда шла в свою комнату переодеться перед боем. Гостья, в незапахнутом халате, растрепанная и помятая слегка (понятно, почему), стояла в дверном проеме и с вызовом смотрела на сестру. Позади гостьи просматривалась кровать с лежащим в ней Мэйденом, а еще из комнаты доносился весьма характерный запашок. «Не утерпели, выходит…» – брезгливо хмыкнула про себя попаданка и посмотрела на Джесси, оценивая эту неизвестную ей родственницу.

Ну что сказать? Самая младшая из сестер Барнет была, даже в таком неприбранном состоянии, яркой смазливой кареглазой брюнеткой невысокого роста с аппетитными формами, откровенно демонстрируемыми перед менее наделенной таковыми сестрой, и блядской (по другому Мария Васильевна не могла выразиться) сутью.

«Про некоторых говорят – «ходячий секс», к ЭТОЙ лучше подходит – «ходячая похоть». И ведь ни стыда у неё, ни совести...Гордится собой, ишь, как сиськи выставила и зенками лупает, думает, Мэри должна ей завидовать» – подумала Лазаридис, не отводя взгляд. Джесси оглядела её в ответ, хмыкнула презрительно и заговорила:

- Здравствуй, Мэри. Когда принесут воду? Мне нужно привести себя в порядок. И еще – не забудь про завтрак. Или уже обед? Я так устала вчера, что проспала! – Джесси очень знакомым движением(прям как в кино) прижала руки ко рту и захихикала. – Пусть еще Хизер почистит наши вещи, я хочу навестить тетушку Файнс после обеда. Мы же посетим Пендлитон, дорогой? – обернулась она к мужу. – Будет забавно увидеть город, в котором я родилась! Боже, я умираю от смеха, как только подумаю о местных знакомых! О, вот и ванна!

Мэри молча уступила дорогу Тому и Дику, несущим деревянную емкость, и двинулась дальше, а хихикающая Джесси скрылась в комнате.

***

Иномирянка несколько раз глубоко вздохнула и выдохнула, оглядела себя в зеркало и вышла в коридор. Слуги уже заканчивали уборку комнаты «сестры», Молли выходила от Люси, а супруги Мэйден, судя по доносившимся снизу голосам, были в столовой, где рассказывали отцу о своем решении посетить Пендлитон.