Хранитель ядов

Пролог + Глава 1. Иллюзорная и хрупкая

Пролог

Единым сладким сном в моих пустых мечтах царишь,

И равнодушием своим превознося жестокость Ада,

С томлением сладострастным жду, пока дотла сгоришь,

Без остановки в кубок добавляя терпкость капель яда…

   Огромный кусок крыши рухнул совсем рядом. Взлетевшая каменная крошка впилась в оголенные ноги, будто стайка въедливой мошкары. Что-то скрипело наверху – вполне возможно, что совсем скоро мне на голову упадет потолок. Но едва ли это было сейчас важно.

   Тонкими струйками стекала сверху мутноватая вода. Видимо, оранжерея тоже подверглась разрушениям. А может, снаружи просто начал накрапывать дождь.

   Босые ступни ощущали жгучий холод. Каждый шаг давался с трудом, но я продолжала идти – переступать через почерневшие фрагменты обвалившихся стен, через радужные осколки некогда роскошного витража, через обломки старинной мебели и рваные влажные ткани, в которых с трудом узнавалось прежнее великолепие гобеленов.

   На пути возникла темная лужа. В тусклом свете, пробивавшемся сквозь трещины уцелевших стен, сверкнуло лезвие. Нож для разделки мяса покоился на полу, наполовину погрузившись в грязевое нутро лужи. Похоже, какая-то безвестная свиная тушка так и не дождалась своего часа.

   Я шагнула к луже, безотрывно следя за лезвием. Резкий рывок назад, словно кто-то пленил край платья и теперь тянул меня в свои ледяные объятья. Я оглянулась. Шлейф зацепился за один из каменных обломков, поломанными костями торчащих тут и там из куч мусора. С остервенеем дернув податливую ткань, я потеряла равновесие и неуклюже забралась в центр лужи, лишь каким-то чудом не поранившись о поджидающее там лезвие. Затрещавшая ткань скользнула следом и мгновенно напиталась грязноватой влагой.  

   Из горла вырвался хрипящий свист. Странно. А я ведь хотела издать смешок. Такой звонкий и одновременно фыркающий, как у чирикающего гепарда. Попробовала снова. Хрип. Надсадный и царапающий горло.

   Кожу ступней кольнула сотня незримых игл. Продолжая стоять в воде, я присела, чувствуя, как между пальцами начинает медленно перекатываться жидкая грязь со дна лужи. Игнорируя новые атаки холода, я погрузила руку в черное нутро, нащупывая рукоять ножа.

   Дальнейший путь легче не стал. Промокший насквозь шлейф платья тянулся за мной отмершим хвостом, вытягивая ткань и увеличивая разрез впереди до устрашающе непристойных размеров. Хотя вряд ли в радиусе сотни метров сейчас нашелся бы тот, кто посмел бы обвинить меня и мои обнаженные бедра в излишней вульгарности.  

   Со стороны покореженных остатков лестницы послышался глухой кашель. Сердце пропустило пару ударов и вернулось к изначальному ритму. Сжимая рукоять ножа с такой силой, что кожа, касающаяся шероховатой поверхности, постепенно утрачивала чувствительность, я двинулась на звук.

   Под громоздкой белокаменной роскошью рухнувших перил и деревянными обломками лежал мужчина. На свободе остались вздымающаяся от тяжелых вдохов грудь под темно-синим шелком жилета, левая рука, облепленная посеревшей от влажности тканью рубашки, и голова, обрамленная снопом мелких черных кудряшек.

   Все еще жив. Кто бы сомневался.

   Ноги замерли всего в полуметре от лица мужчины. С отупелым вниманием глянув вниз, я равнодушно отметила про себя, что грязевые подтеки на моих пальцах похожи на ластящихся к коже жирных склизких червей. 

   Из горла придавленного мужчины вырвался протяжный стон, а затем череда хриплых прерывистых вдохов, словно он пытался попробовать воздух на вкус, но с каждым разом все больше разочаровывался в нем. Наверное, я была бы не против, если бы этот человек и вовсе перестал дышать.

   Размышляя над тем, какое чувство я бы испытала, прекрати эта широкая грудь, задрапированная дорогостоящей сделанной на заказ одежонкой, вздыматься и опускаться в такт дыханию, я всматривалась в лицо мужчины. Нездоровая бледность сменилась потусторонней красивостью оттенка мела, отчего его мягкие угольно-черные кудряшки, рассыпанные по полу, взяли на себя роль чернозема, припорошенного первым нежно белым снежком.

   Приятную иллюзорность образа прогнал едва слышимый стон. Мужчина открыл глаза и глянул прямо на меня. Сколько раз я видела этот оттенок болотной тины напротив себя – светящийся изнутри, будто владелец сам был источником света. Однако мне ни разу не приходилось смотреть сверху вниз на этот в каком-то смысле даже безупречный лик.  

   «Надо же, граф, я неожиданно возвысилась над вами. А вы столь тихо валяетесь у моих ног. Ситуация забавна, и я в замешательстве от того, что мое тело до сих пор не скручивает натужная истома смеха. Хотя беспомощность вам к лицу».

   Я нависла над графом. Тот безмолвно смотрел на меня. Сознание не покинуло его, а в раздражающе спокойном взоре угадывалось узнавание. Левый уголок губ едва заметно дернулся, как было всегда при встрече со мной. Жалкое подобие улыбки, но, по сравнению с остальными приторно сахарными вариациями, созданными специально для взаимодействия с обществом, эта была искренней. Что разозлило меня еще больше.

Глава 2. Украденные грезы

Стать пустотой мне уготовано судьбой

И в темень ночи рухнуть с высоты полета,

Пройти весь долгий путь рискованно одной,

Но я решусь тебя спасти от гнета…

   Животные всегда пылали ко мне лютой ненавистью. А особенно, лошади. Я была для них словно вожжа, постоянно находящаяся под хвостом, – нервирующая и раздражающая. Любой конь, на которого мне помогали взобраться, поначалу вел себя вполне спокойно, но как только мы оказывались предоставлены сами себе, норовил сбросить и втоптать в землю по самую макушку. Истинные причины этого феномена и по сей день известны лишь Первосоздателям.  

   И однажды случилось непредвиденное.

   Один из самых страшных сезонов засухи пришелся на мой шестой год жизни. Отец в то время, будто одержимый, занимался лишь своим долгожданным первенцем. Не жалея сил, он обучал меня всему, что, по его мнению, в будущем могло понадобиться благовоспитанному отпрыску семьи Сильва. И, к сожалению, едва ли помнил, что худощавый ребенок с короткими смоляными волосами, жадно вслушивающийся в его наставления, – это его маленькая хрупкая дочь, а не будущий крепкотелый сын-наследник с несгибаемой волей

   Роберт Сильва всегда мог быть легко захвачен моментом, и чем ярче сверкали непритворной заинтересованностью мои синие глаза сквозь черноту густой челки, тем сильнее будоражился он, придумывая для меня все новые и новые испытания, и горделиво улыбался, если мне удавалось пройти их с первого раза.    

    Учеба и нравоучения представлялись мне игрой, иных развлечений я не знала. В отличие от Эстера, чьим воспитанием занималась нянечка Мисси и чья маленькая светловолосая головенка частенько мелькала в глубине лабиринта пышной зелени позади нашего особняка, когда он и его добродушная воспитательница играли там в прятки. У меня же никогда даже камеристки не было. Самостоятельность – залог твердости духа.

   На шестом году жизни отец начал активно учить меня ездить верхом. Сказать, что эта наука давалась мне с трудом, значит, просто промолчать. Каждый день я взбиралась в седло, как на эшафот, а конь-палач, лениво шевеля ушами, ждал моего последнего предсмертного слова. Но разве я могла разочаровать отца?

   В один из самых душных дней лета мои уроки верховой езды закончились намного раньше, чем обычно. Отец отправился в соседнее селение по делам.

   Жадная до отцовской похвалы я злобно пялилась на коня рыжего окраса,  которого еще не успели расседлать после моей очередной неудачи. Животное стояло около конюшни и недобро смотрело в ответ.

   Ведомая глупым детским упрямством я отвязала его чумбур и принялась обходить коня. Как только я исчезла из его поля зрения, животное успокоилось и так и продолжило стоять на месте непривязанным. Маленький рост да и обоюдная неприязнь не позволили бы мне самостоятельно оседлать зверюгу, поэтому я, взобравшись на невысокую пристройку конюшни, прыгнула в седло сверху. Хотя, скорее, рухнула плашмя.

   Дикое яростное ржание, вопли испуганных слуг, и вот уже конь несет меня в неизвестном направлении. Перед глазами все слилось в единую красочную кляксу. Я подпрыгивала в седле, беззвучно кричала и ждала болезненного удара о землю. Но его все не было, а тряска продолжалась. В какой-то миг мне даже показалась, что на самом деле это я неслась по дороге, таща на спине громоздкую тушу коня. 

   А затем оскорбленное животное взбрыкнуло, и я вылетела из седла, словно ядро из пушки. Конь выбрал весьма удачный момент для мести: мое тело рухнуло с обрыва навстречу зубастому скоплению скал в самом низу.

   Очнулась я от того, что кто-то тыкал мне холодным пальцем в щеку.

– Проснулся? – Мальчишка, по виду чуть старше меня с огромными голубыми глазами, в последний раз дотронулся до моей щеки и встал с корточек. – Чего это ты тут развалился?

   Сразу ответить мне не удалось. Голова болела так, словно на лбу уместилось конское копыто и беспрестанно давило, чтобы, в конце концов, получить неприглядную лепешку. У корней волос и на правом виске ощущалось легкое щекотание, от которого по всему телу распространялся неприятный холодок. Кожу живота и правое плечо саднило.

– Я уж думал, ты мертвец, – продолжал разглагольствовать мальчик, с любопытством осматривая меня. Солнце светило ему в спину, и от яркого света шапка пушистых мальчишечьих кудрей приобрела оттенок халвы – любимого лакомства Эстера. – А ты что, прямо на скале поспать решил?

– С обрыва… – прошептала я, едва шевеля губами.

   Мальчик нахмурился и снова присел около меня.

– С обрыва? Упал?

   Последовавший за этим кивок привел его в бурный восторг.

– Честно? Честно-честно-честно? Не врешь?! А почему ты не умер?