Хранительница угасшего света

Пролог

Мужчина сидел у огромного рельефного окна, и тень от резных ставен ложилась на его лицо причудливым узором — будто сама судьба чертила на нём неведомые знаки. За стеклом, рассекая свинцовые тучи, проносились драконы. Их чешуя вспыхивала алыми и изумрудными отблесками в редких лучах солнца — словно последние искры угасающего костра.

Он невольно задержал дыхание, следя за их полётом. Драконов стало заметно больше в последние годы — будто сами небеса наполнились древней силой, которой больше не было места на земле. А вот магов… магов становилось всё меньше. Эта мысль каждый раз царапала изнутри, как заноза, которую не вытащить.

В памяти оживали картины прошлого — такие яркие, что на мгновение казалось, будто он снова там. Всего двести лет назад мир расцветал, словно весенний сад. Великое государство, где все расы жили в согласии. Не было геноцида, не было вражды — лишь взаимное уважение и общий ритм жизни. Магия тогда лилась свободно, как дождь весной: рождались одарённые дети, расцветали школы волшебства, а в воздухе витал дух открытий.

Он помнил запах пергамента в библиотеке, звон мечей на тренировочных площадках, смех детей, играющих у магических родников. Помнил, как сам был юным и полным надежд. Теперь всё это казалось сном — далёким, почти нереальным.

Всё изменилось в тот миг, когда из неведомых миров пришли попаданцы — странные, порой нелепые, но неизменно яркие существа. Они врывались в жизнь местных без стука, без церемоний, с размахом и бесшабашностью, будто сами были стихийным бедствием. Устанавливали новые правила, переворачивали устоявшийся порядок, спорили, смеялись, влюблялись, творили.

Сначала их боялись. Потом — недоумевали. А потом… начали любить. Потому что с ними мир оживал. В их присутствии даже камни будто начинали дышать. Они приносили с собой ветер перемен — свежий, пьянящий, пугающий.

Но пришёл к власти новый правитель — жестокий, одержимый идеей чистоты крови и неизменности традиций. Он увидел в поподанцах угрозу, чужеродный элемент, который следовало истребить. И началась охота.

Молодых попаданцев, ещё не осознавших своей силы, выслеживали, травили, уничтожали. Но те, кто уже успел прижиться в этом мире, дали отпор. А потом случилось то, что навсегда изменило реальность: пятёрка сильнейших, объединив силы, закрыла ту самую тонкую щель между мирами — единственный путь, по которому приходили поподавцы.

С тех пор ни один пришелец не переступил порог этого мира.

Но победа обернулась проклятием.

Расы начали терять свою магическую сущность, словно из них медленно вытягивали душу. Воды жизни — священные источники, питавшие мир энергией, — постепенно иссыхали, оставляя после себя лишь треснувшую землю. Магические родники каменели, их сияние угасало, а вместе с ним таяла и надежда.

Мужчина сжал кулаки. Он знал: пройдёт не больше тысячи лет, и от былого величия не останется и следа. Будут лишь обычные люди, лишённые дара, забывшие, что когда‑то их мир был полон чудес.

И всё же…

В глубине души он чувствовал: грядут перемены. Что‑то шевелилось в воздухе, словно предгрозовая напряжённость перед бурей. Может быть, это последний вздох умирающего мира? Или, напротив, первые толчки пробуждающейся силы?

Он вглядывался в полёт драконов, и в его сердце разгоралось странное предчувствие. Что‑то должно было случиться. Скоро.

Но к лучшему ли?

***

В мире, где магия угасает, а древние силы каменеют, остаётся последняя надежда — темноволосая девушка. Она унаследовала безграничную мощь прежних попаданцев, став хранительницей осколков чужой силы. Но цена этого дара — вечное одиночество на руинах умирающего мира.

Она сидит в тиши заброшенного храма, среди покрытых пылью свитков и потускневших артефактов. Воздух пропитан запахом старины и забытых заклинаний. Её пальцы скользят по древним письменам, но мысли далеко.

Остаться — значит принять бремя спасительницы, попытаться возродить то, что обречено на гибель. Уйти — последовать за теми, кто пришёл прежде неё, раствориться в потоке межмирья, избавившись от груза ответственности.

Её сердце разрывается на части. Воспоминания о тех, кто верил в неё, звучат в голове, как шёпот ветра: «Ты сможешь. Мы в тебя верим». Но рядом — другой голос, холодный и безжалостный: «Этот мир не стоит спасения».

Она закрывает глаза и видит сны — яркие, почти реальные. В них она летает над разрушенными городами, касается иссохших родников, слышит стоны земли. А иногда — чувствует чьё‑то присутствие. Кто‑то наблюдает за ней из сумрака, но не решается приблизиться.

Перед ней раскрывается пропасть неопределённости: сможет ли она стать тем мостом, что соединит прошлое и будущее, или её судьба — стать последней в череде ушедших?

Каждый вдох даётся с трудом. Каждый выбор — как шаг по тонкому льду. Её решение определит не только её собственную участь, но и судьбу всего мироздания.

Глава 1. Трещина

Я просыпаюсь от резкого луча солнца — он впивается в глаза, словно раскалённая игла. Резко сажусь, задыхаясь, будто вынырнула из вязкого сна. Шторы — плотные, затёртые по краям — не спасают. Они давно превратились в молчаливых свидетелей моих бессонных ночей. Мать годами отказывается их менять. Как и многое другое.

В комнате — духота, от которой першит в горле. Воздух застыл, пропитанный невысказанными упрёками, горьким осадком бесконечных ссор. Пахнет пылью, старой бумагой… и чем‑то ещё. Чем‑то, что въелось в стены, в мебель, в меня.

Часы на тумбочке показывают 6:47. В доме — могильная тишина. Родители ещё не проснулись. Слава богу. Эта мысль вспыхивает с облегчением, но тут же гаснет, потому что я знаю: тишина — лишь затишье перед бурей. Стоит кому‑то из них открыть глаза — и начнётся. Очередной монолог о том, какая я «неблагодарная», «ленивая», «бездарная». Слова, которые режут глубже ножа, потому что исходят от тех, кто должен любить.

Встаю, не включая свет. На ощупь нахожу джинсы и толстовку на спинке стула. Одеваюсь в полумраке, затаив дыхание. Каждое движение — как хождение по минному полю. Скрипнет ли половица? Задену ли случайно кружку на столе? Один неверный шаг — и всё. Мать проснётся, и тогда…

На кухне — холодный чай в кружке с отколотым краем. Крошки на столе. Никто не убирает после себя. Никто не ждёт, что уберу я. Наливаю воду из‑под крана, пью прямо из графина. Вкус металла и старой трубы. Привычно. Так привычно, что уже не замечаешь, как это въелось в тебя, стало частью тебя.

Наушники — мой спасательный круг. Достаю их из ящика, проверяю заряд. Плеер лежит там же, за стопкой пожелтевших журналов. Включаю на минимальной громкости — пока только для себя, чтобы заглушить тишину. Музыка — это единственное, что не предаёт. Она не спрашивает, почему я такая, не требует объяснений, не осуждает. В ней — целый мир, где я могу быть собой. Где мои страхи и боль превращаются в мелодии, а одиночество — в ритм.

Выхожу из дома, не закрывая дверь на ключ. Всё равно никто не заметит.

Город встречает меня серым рассветом. Улицы пустынны, только редкие машины проносятся мимо, оставляя за собой гул и запах бензина. Я иду туда, где меня ждут: в заброшенный коттедж на окраине. Там, среди осыпавшейся штукатурки и разбитых окон, я чувствую себя… живой. Потому что там — мои.

Да, они не идеальны. Да, их называют «плохой компанией». Но они — мои люди. Те, кто не спрашивает, откуда у меня синяки на руках (я сама их оставляю, когда слишком сильно сжимаю кулаки), кто не пытается «перевоспитать», кто просто сидит рядом, курит, смеётся и говорит: «Карина, ты в порядке?» — и не ждёт ответа, потому что знает: если я скажу «нет», они просто останутся рядом. В их молчании — больше понимания, чем в сотне родительских нотаций.

Сегодня их уже трое: Макс, Лёва и Тая. Сидят на поваленном дереве, курят, перебрасываются короткими фразами. Увидев меня, Макс кивает — в его глазах мелькает тёплая улыбка, будто он искренне рад, что я пришла. Лёва ухмыляется, чуть приподнимая брови, словно говоря: «Ну что, опять в своём мире?» Тая машет рукой, и её лицо озаряется такой искренней радостью, что на секунду мне кажется: всё не так плохо.

— Карина, опять в наушниках? — спрашивает Тая, затягиваясь. В её голосе нет упрёка, только лёгкая усмешка. Она знает: без музыки я не выхожу из дома. Её глаза — светлые, почти прозрачные — смотрят на меня с мягким пониманием, будто она видит не только меня, но и ту боль, которую я прячу.

— А как иначе? — отвечаю, садясь рядом. Снимаю один наушник, чтобы слышать их.

— Ну ты даёшь, — хмыкает Лёва, выпуская дым. Его лицо — с резкими чертами и вечной иронией в уголках губ — на секунду становится серьёзным. — Без музыки вообще жить не можешь?

— Могу, — говорю. — Но не хочу.

Макс смеётся, его смех звучит открыто и заразительно. Он откидывает голову назад, и на его лице появляется выражение детской беззаботности, которое так редко проглядывает в повседневной суете.

— Правильно. Пусть остальные слушают свой попсовый бред, а мы — свою реальность.

Мы говорим ни о чём. О том, что лето будет жарким. О том, что в школе опять сменили расписание. О том, что кто‑то видел бродячую собаку с тремя щенками. Обычные слова. Простые. Безопасные. В этих разговорах я чувствую, как напряжение уходит — будто невидимая рука разжимает когти, вцепившиеся в моё сердце. Рядом с ними я могу дышать. По‑настоящему дышать.

Потом Макс предлагает залезть внутрь коттеджа.

— Там ещё не всё развалилось, — говорит он, вставая и отряхивая джинсы. Его глаза горят любопытством, будто он уже видит в этом полуразрушенном здании что‑то удивительное, будто за обшарпанными стенами скрывается тайна, которую только он способен разгадать. — Пойдём, посмотрим.

Мы заходим через разбитую дверь. Внутри пахнет сыростью, пылью и чем‑то древним, будто сам дом хранит воспоминания о тех, кто когда‑то жил здесь. Пол скрипит под ногами, стены покрыты трещинами, на потолке — пятна плесени. Но мне здесь нравится. Здесь нет правил. Нет ожиданий. Нет «должна» и «нельзя». Здесь я могу быть просто собой — без масок, без оправданий.

Отхожу чуть дальше, в ту часть дома, куда остальные не пошли. Остаюсь одна. Оглядываюсь. В углу — старое зеркало в резной раме. Подхожу.

В отражении — девушка с волнистыми тёмными волосами, чёрными, как ночное небо, глазами. Довольно красивая. Если бы не одежда. Старая толстовка с вытертыми локтями, джинсы, на которых пыль уже въелась так, что не отстирать. На кроссовках — следы грязи, будто я прошла через сотню заброшек. Контраст между лицом и одеждой режет глаз. Кто эта девушка? Та, что смотрит из зеркала, или та, что прячется за музыкой?

«Кто я?» — мелькает мысль. — «Та, что видит мир через наушники, или та, что вынуждена прятаться за толстовкой и молчанием?»

Отхожу от зеркала. И вдруг…

Сначала это просто лёгкое головокружение. Как будто земля на миг качнулась под ногами. Останавливаюсь, хватаюсь за стену. Дышу. Думаю: «Это просто усталость. Это просто стресс». Пытаюсь убедить себя, что всё в порядке, что это просто очередной плохой день, который скоро закончится.