Хроники аргамака: Друг

Глава 1

На исходе первого месяца весны раби аль-авваль 479 года Хиджры армия амазихов (1) под предводительством эмира Юсуфа ибн Ташфина организованно стекалась небольшими отрядами в порт Себты (2) для переправы через пролив Баб-аз-Забак в Альхесирас. По прямой около шести фарсахов, но течение в проливе довольно сильное, особенно во время прилива, так ещё и ветра удлиняли расстояние. Зато высадка производилась в порту Альхесираса, что превращала форсирование пролива в обычную логистическую задачу. Если бы не кони. Непривычные к морским переходам животные не хотели идти по шатающимся сходням в шатающиеся галеры, не хотели спускаться в трюмы, но, попав туда, не хотели в них оставаться. Цирк, страдания, трагедия, травмы – всё в одном месте. Воины веселились, наблюдая над потугами моряков. Однако, когда дело касалось твоего коня, то отдельным воинам становилось не до шуток. Своего друга жалко, поэтому всадники сами участвовали в погрузке, вели коней и во многом благодаря этому удавалось сладить с животными. Самое сложное заключалось в заведении коня в трюм. Там ему уже надевали мешок на голову, торбу с овсом на шею и привязывали, в том числе и ремнями под брюхом. Так что коник мог расслабиться и вытянуть ноги. Шутка, это последнее, что могла сделать лошадь в таких условиях, иначе могла задохнуться. Такая уж физиология.

Обычная галера для перевозки лошадей не годилась, но у ромеев имелись предназначенные для этого специальные суда. Как несколько из них достались эмиру, воинов не интересовало. Их больше заботило, как переправиться самим, ведь они были сугубо сухопутными людьми и полоска моря их страшила. А вдруг шторм? Как водится среди смелых мужчин, живущих войной, при приближении опасности они начинают усиленно зубоскалить, в том числе и друг над другом.

Сегодня на погрузку зашли амазихи племён реграга и хаха. Реграга точно знали, что, а точнее, кто будет гвоздём сегодняшнего циркового представления. Да и многие хаха догадывались. Отряды этих племён ходили под одним каидом, потому что входили в конфедерацию масмуда. Реграга многозначительно поглядывали на арифа (десятника) Мустафу.

Мустафа владел очень необычным конём, из-за которого часто становился героем потешных баек. Уже кличка коня чего стоила — Мушкила, что на арабском означало беда, несчастье. И кличку свою Мушкила честно заслужил. Темперамент и горячий нрав для боевого жеребца не порок, но, помимо этого, Мушкила обладал злобным, вредным характером с присущим только человеку коварством. Мушкила мог притворяться и затаить обиду, мог отложить месть до подходящего случая. Мог интриговать, но об этом знал только Мустафа, а он помалкивал, потому что вскройся все проделки Мушкилы и им обоим было несдобровать.

Мустафа вёл своего коня, даже не держась за уздечку. Мушкила крайне не любил идти в поводу и мог укусить. При этом Мустафа выговаривал коню:

– Мушкила, не позорь меня! Нам нужно на этот корабль, чтобы переплыть в Аль-Андалус. Мы идём на войну, понимаешь? Только в этот раз плывём. Я тоже буду на корабле, ничего стра... такого, просто немного шатает, – Мустафа избегал в разговорах с конём темы страха и трусости. Во-первых, в этом упрекнуть Мушкилу было нельзя, кроме разве что встречи со львом, когда дрожь коленок Мушкилы передавалась даже всаднику. Но Мушкила не струсил, а Мустафе было страшно не меньше. Во-вторых, Мушкила мог обидеться и перестать с ним разговаривать. То есть по-настоящему говорить Мушкила не мог, говорил Мустафа, но человек как-то умудрялся понимать его реакции. А вот обидевшийся Мушкила превращался в обычного коня, тупо смотрящего на своего всадника. Кроме того, Мушкила ещё слушаться команд переставал, изображал тупое животное.

Мустафа остановился и обернулся на своего коня:

– А раз шатает, то тебя нужно будет привязать, понимаешь?

Наблюдавшие за ними реграга притихли, наблюдая за уговорами коня. Молодой воин с последнего пополнения из племени тихо спросил у сто́ящего рядом воина зрелых лет:

– Почему ты думаешь, что случиться беда с этим конём? Вон Мустафа его даже за узду не держит, сам идёт. Наших даже толкать пришлось.

Мужчина взглянул на юношу, лицо которого не оставляло никаких сомнений в их родстве. Просто один постарше и битый войной, а второй молодой и, кажется, всё ещё пах овцами, которых недавно пас.

– Да что ему самому будет! Этот конь и есть беда. Он бесстрашен, и я не удивлюсь, если сам взойдёт на корабль. Но он терпеть не может, когда его привязывают. На корабле его придётся привязать. Сейчас, сын, ты увидишь явление джинна воочию.

Тем временем Мушкила, услышав, что его собираются привязать, попятился. Мустафа пошёл на хитрость:

– На корабле шатает, твои копыта могут застрять, ты можешь упасть, поломать ноги. Поэтому всех привязывают, чтобы не падали. Коней привязывают, вон, гребцов привязывают.

Мушкила губами выдал протяжное «пф-фр-фр-фрф».

– Это я вру?! – Мустафа стал яростно оглядываться. – Эй ты! Ты! Подними руки!

Галера, а точнее, её разновидность – гипогог, на которую вели Мушкилу, стояла кормой к причалу, потому что коней заводили в большую дверь на корме через широкий наклонный мостик — пандус. Гребцов от кормы видно не было. Если они там вообще были. Гипогог был преимущественно парусным судном и использовал вёсла лишь для манёвров в порту. Поэтому взгляд Мустафы выцепил гребца-раба на соседней галере, которому и приказал показать кандалы на руке.

Однако демонстрация кандалов привела Мушкилу в ярость. Ноздри его затрепетали, уши прижались, и он выдал даже что-то похожее на рычание.

Глава 2

К стыду своему Мустафа заблудился. В этой части Атласского предгорья он раньше не бывал, поэтому самонадеянно решил срезать путь по долине, оказавшейся тупиковой. Сам бы он прошёл по отрогам, но вот его кобыла вряд ли. Время было потеряно ему пришлось заночевать в безлюдной местности. Для ночёвки он выбрал каменистый распадок, сознательно проигнорировав близкий ручей и небольшую рощицу. В рощице могли дневать или ночевать хищники, а ручей и подавно излюбленное место охоты. Поэтому, напоив кобылу и набрав воды в бурдюк, Мустафа счёл безопасным забраться на склон долины и расположиться в распадке, из которого огонь не будет виден снизу. Огонь разводить придётся, а для этого нужно собрать сучья, которых в предгорьях не так чтобы много. Поэтому обустройством ночлега Мустафа занялся задолго до заката.

Солнце уже опустилось за отрог долины, но было ещё светло, когда Мустафа услышал клёкот загонной охоты волков. Кобыла заволновалась, но она была уже немолодая, опытная и знала, что безопаснее всего ей будет с человеком, поэтому распадок не покинула. Мустафа взял оружие и выглянул из распадка.

В долине стая волков гнала лошадь тёмной масти, с места Мустафы было не разглядеть. Шансов у лошади, по мнению Мустафы, не было, хотя она была хорошо сложена и резво бежала. Вот только места в долине было мало, а волков десятка четыре, может больше, но побегать им всё равно сегодня придётся. Лошадь была хитровыделанной. Волки свою добычу загоняют, для этого загонщики показываются и преследуют жертву, направляя её в сторону основной стаи или места, куда бо́льшая часть стаи, окружающая дичь, сможет стянуться. Лошадь это, похоже, понимала, поэтому вместо безоглядного бегства бросалась в атаку на загонщиков, стаптывала пару и вырывалась из окружения. Однако волки тоже оказались не дурнее прочих и большой по численности «отряд» держали у входа в долину, чтобы не дать лошади выскользнуть. Так, раз за разом будущему волчьему ужину приходилось отворачивать, чтобы снова прорвать кольцо окружения. Лошади никак нельзя было дать вплотную окружить себя десятку волков, иначе они вцепятся, а челюсти африканских волков сильные, они даже на весу не отпустят свою добычу. Если на лошади повиснет пара-тройка волков, то ей конец. Замедлится, вцепятся остальные и её разорвут живьём.

Однако охота затянулась, на земле уже «отдыхали» десяток неудачливых охотников, попавших под копыта и даже зубы травоядной жертвы. Мустафа даже оглянулся на свою кобылу, мол, а ты так можешь? Он никогда не видел, чтобы лошадь по львиному перехватывала пастью холку волка и, мотая головой, ломала тому шею.

Мустафа жалостливостью не страдал. Дитя своего времени, он мог, глядя в глаза, перехватить горло и не испытывать не малейших угрызений совести. Он даже не знал, что такое совесть, но зато знал, что все хотят кушать, даже волки. Но волки – враги, а лошади полезны, из такого коня вышел бы отличный боевой друг. Ему стало искренне жалко храброе животное. Он оглядел своё оружие, прикинул шансы и стал разводить огонь. Всё равно к нему наведаются, даже если загонят эту лошадь. Разведя костёр и подхватив оружие, Мустафа подошёл к краю распадка и показался долине во весь рост. Охота продолжалась, но было уже заметно, что лошадь сдала в резвости. Мустафа протяжно свистнул и замахал рукой. Сзади неодобрительно захрипела кобыла, явно осуждая поступок хозяина.

Сигнал был замечен обеими сторонами. Волки взвыли сильнее, а вот лошадь, заложив хитрую петлю, рванула к нему. Взлетев по склону, в распадок ворвался вороной молодой жеребец. Двухлетка. С такого расстояния Мустафа в лошадях не ошибался. Жеребец был уже в мыле и в крови от ран покусов на крупу и на ногах. Но прятаться в глубине распадка не стал. Остановился у костра по другую сторону и «окрысился», как бы показывая, что эта сторона прохода за ним. Мустафа, чуть подумав, согласился и отступил на несколько шагов, занимая противоположную от костра позицию. Тут и волки показали свои ушастые морды, но атаковать с ходу не стали. Будь человек не один, то они бы вообще не стали нападать. Поклекотали бы, помяукали и ушли. Человек в волчьей табели рангов шёл после льва, если он не один. А вот если один, то это, пожалуй, тоже добыча. Зубастая, типа леопарда, а иногда и совсем не зубастая.

Мустафа не стал дожидаться, когда волки накопят силы, и первым бросил дротик в самую наглую морду. С десятка шагов у волка увернуться шансов не было. Мустафа рванул вперёд с копьём в руке в расчёте достать широким листовидным наконечником ещё парочку. Волки рванули в стороны и назад, и те, что оказались справа, попали под копыта жеребца, ринувшегося в атаку вслед Мустафе.

Понеся такие чувствительные потери, волки откатились на бросок копья. Мустафа крикнул: «Стой! Назад!» Жеребец лишь покосился в его сторону, деловито дотаптывая взвизгивающих под копытами покалеченных пятнистых охотников. То ли понимал человека, то ли сам не собирался продолжать атаку, а может, и сил уже не было выходить на открытое место?

Мустафа попятился к костру, попутно забирая дротик из туши волка. Всё же у него их всего два. Жеребец пятился также, задом.

Темнело. Волки – дневные хищники, к тому же сегодня их охотничья стая без малого уполовинилась. Поорав что-то обидное на своём волчьем ещё какое-то время, неудачливые охотники убрались восвояси.

Мустафа отложил копьё в сторону и повернулся к жеребцу:

– Ну давай знакомиться!

Знакомиться молодой жеребец, похоже, не хотел. Он попятился в сторону выхода из распадка на несколько шагов, но застыл. Покидать безопасный распадок и выходить в опасную долину, где могут быть волки, он тоже не желал.

Глава 3

Всё началось с того, что вожак стал гнать его из табуна. Раз укусил, второй раз. Тогда Мушкила ещё не получил свою кличку. Сначала он с детской непосредственностью всего лишь обижался, потом стал злиться. И в какой-то момент что-то громко щёлкнуло в его лошадиной голове, словно что-то провернулось и глаза местами поменялись. Жеребёнок аж захромал от неожиданности. Одновременно с этим лютая злоба заполнила его от кончиков копыт по самую шею. Да, именно так, голова оставалась как бы единственным ясным местом, а вокруг туман и... вожак. Он вдруг осознал, что ему следует делать, чтобы в конце насладиться местью.

Дрался Мушкила по-кобыльи. Ему было чуть больше года, его мать уже успела родить ещё жеребёнка и предоставила Мушкилу самому себе. По габаритам Мушкила был уже практически со взрослую лошадь и в росте почти не уступал вожаку, но вот в массе значительно. Зато был быстр и, главное, вертляв как антилопа. Вожак стремился сбить его массой и укусить за шею или за круп, но осторожность соблюдал – сзади не заходил. Поэтому Мушкила подпускал его сбоку, но на молодости успевал прыжком разворачиваться и зряче заряжал с двух копыт. Если удачно попадал, то даже успевал оторваться от вожака без ответа. Если же удар выходил не очень, то в ответ вожак успевал куснуть за круп. Больно и до крови.

Ничем хорошим это сражение не закончилось бы, оба коня вошли в раж, но вмешались двуногие волки. Мушкиле полечили раны, смазав их чем-то. Это он понял, после того «Щелчка» он вообще стал многое понимать. Бою Мушкилы с вожаком двуногие радовались, похлопывали его, давали вкусняшки, но недолго. Вожак захромал. Коню это приговор. Двуногие его, конечно, будут охранять, «лечить», но если не получится, то сами же и съедят. Это Мушкила теперь тоже понимал.

Больше в табун его не пускали, держали отдельно с несколькими другими жеребцами. С бело-серым жеребцом Абедигом, который держал фишку среди молодняка, было проще, достаточно было ему не заступать дорогу и избегать.

Двуногие же – твари непонятные. То, что волки точно. Мушкила видел, как они убивали других животных и ели их тела. Разве что перед съедением обжигали на огне. Он даже подозревал, что и лошадей они тоже ели. Мушкила понимал, что от лошадей двуногим нужно было что-то другое, поэтому они водили их на сочные пастбища, отгоняли хищников. Не всегда удачно, но если двуногих много, то их даже «Ужасный Ужас» (9) боится. С двуногими можно даже поиграть интересно, только повадки у них всё равно хищные и игры такие же.

Детство Мушкилы резко закончилось. Ему стало интереснее с двуногими, чем с другими лошадьми. Ну кроме кобыл, разве что. Но кобылы в табуне, за них надо драться. С вожаком. Не очень-то и надо...

«Щелчок» породил в голове Мушкилы тяжёлые мысли. Буквально тяжёлые, как камни. Он чувствовал, как они тяжело перекатывались у него между глаз, но понять и ухватить их не мог. Зато он мог их «облизывать» как соляные камни и немного чувствовать вложенные крупицы смысла. Даже если попадался мелкий «камушек» и удавалось его «зализать» до растворения или даже разгрызть, то всё равно оставались слишком твёрдые остатки, смысл которых оказывалось понять не под силу.

Он наблюдал за двуногими, изучал их повадками, слушал их крики и со временем стал эти крики различать, а потом и понимать значение. Наблюдал, как молодняк постарше начинают объезжать. Ему стал понятна цель двуногих. От лошадей им нужна была «работа» – возить на себе двуногих или их «вещи». Мушкила видел лошадей, которые таскали за собой повозки. Он даже удивился в первый раз, что лошадь довольно легко тянет за собой сухое дерево, но через некоторое время пришло понимание: это очередная «вещь» двуногих, которую они кричат «повозкой». На ней лошадь может везти столько вещей, сколько ни за что не утащит на спине.

Сам Мушкила к такому относился крайне негативно. Вкус одного из «камней» в его голове подсказывал, что такая участь предстоит и ему. Теперь-то он понимал эти игры двуногих с накидыванием на его голову и сованием в рот несъедобных «вещей». Мушкила не желал такой «несвободы» и жизни по прихоти двуногих. «Камень» выплюнул твёрдую крупицу смысла, которую Мушкила не понял сразу: «раб». Но, что удивительно, она не потерялась, а когда понадобилась, раскрылся и смысл. Сначала Мушкила заметил аналогии в стае двуногих с табуном, выделил вожака. Стал различать кобыл... пока не знал, как по-другому «кричать» кобыл двуногих. Потом он заметил трёх двуногих, которые были как бы «двуногими лошадьми» для остальных двуногих. Они носили вещи за другими двуногими и по их желаниям или крику. Однажды вожак двуногих, будучи недовольным поведением «двуногой лошади», побил его. Он кричал ему... Слово. Вот раскрылась ещё одна крупица – крики двуногих состоят из Слов. Он кричал ему «раб». Раб! Камешек мысли распался на мелкие кусочки, раскрывая главный смысл. Он - раб! Волки вонючие!

Тогда Мушкила сбежал в первый раз. Но на свободе ему не понравилось. Одинокий гордый конь просто притягивал к себе хищников. Инстинкты подсказывали ему, что нужно стадо, но на свободе не было свободных табунов. При каждом были двуногие, которые сильно возбуждались и преследовали его. Насилу ушёл. Пару раз избежал волчьей охоты, пока не прибился к стаду антилоп. Антилопы к себе его близко не подпускали, и это привело к тому, что Мушкила стал целью охоты Ужасного Ужаса. Он даже не заметил его до того, как Ужас бросился на него, пасшегося с краю стада. Спас его прыжок назад-вбок, навстречу прыгнувшему Ужасу. Такого тот не ожидал, наоборот, заложив в свой прыжок упреждение в расчете на то, что жертва бросится от него или вперёд. Как он догадался? Мушкила сам не понимал, что его подтолкнуло поступить именно так. Его разрывало двойственное чувство. С одной стороны, ужас до дрожи, а с другой — острое желание ткнуть в Ужас палкой, которые носили с собой двуногие. Мушкила впервые позавидовал несуразным верхним ногам двуногих.

Глава 4

Мустафа представлялся арифом-десятником. Это делало его уважаемым воином, он гордился этим и в то же время тяготился. Статус арифа был его потолком. Иерархия войска амазихов формально довольно примитивна, поскольку представляла собой родоплеменное военизированное формирование. С одной стороны, есть вертикаль власти эмир – каиды – арифы – воины, а с другой — есть племенные вожди аглиды, которые могут быть каидами как у доминирующих лемтуна, так и не входить формальную вертикаль, но командовать своими отрядами. В такой ситуации должность арифа становилась ключевой в армии амазихов. Чтобы стать арифом, воину полагалось обладать рядом разнообразных качеств и навыков. А вот стать вождём или каидом Мустафе не светила никак. Родом не вышел. Мустафа был сиротой, которого из милосердия приютил господин Ибрагим из Феса. Господин Ибрагим ибн Изем владел тучными стадами и вёл торговлю через родственников в Танжере. Как можно понять по его имени, в его крови текла часть арабской крови. Его отец господин Изем женился на дочери арабского купца из Танжера, что стало удачным решением для его благосостояния.

Мустафа стал клиентом господина Ибрагима, и с детства пас его стада. Занятие пастуха не такое простое и уж точно небезопасное. Мустафа рос смелым, ловким, отлично держался на коне и метал дротики на загляденье. Благодаря этому попал в караванную стражу господина, где получил не только оружие, но и первый воинский опыт.

Со взятием альморавидами Феса жизнь Мустафы круто изменилась. Его господин поставил не на ту сторону и потерял состояние и свою жизнь. Мустафа оказался предоставлен самому себе, но то, что уничтожило Ибрагима, Мустафу подняло на новую ступень.

Во время штурма Феса Мустафы в городе не было, он ходил с торговым караваном в Танжер. Это обстоятельство Мустафа считал несомненной удачей и не потому, что выжил благодаря этому, а потому, что у него на руках осталось его воинское снаряжение и старая кобыла, за которые спросить было уже некому. В то время настоящее богатство для паренька.

С подчинением племён масмуда, обитавших вокруг Феса, альморавиды получили в свою армию пополнение. Оружный сирота Мустафа без проблем нашёл род, который принял его в себе и отправил в войско альморавидов, тем самым обеспечив оговорённое количество воинов. Так Мустафа стал «кормящимся с острия копья», то есть профессиональным воином.

Разбогатеть с военной добычи Мустафа так и не сподобился. Уродливый шрам через губу, выбитые два зуба, короткая кольчуга, меч и кобыла да восемь динаров – вот все его приобретения. Ну ещё был боевой жеребец, который получил рану в ногу и захромал. Не оправился. Жалко было до слёз. Тот конь был его личным трофеем, взятым с тенетов. При обычном разделе добычи такого коня простому воину не получить. Долго не принимал его, но потом сдружились.

Восемь динаров – это приличная отара овец, но Мустафа пока и в мыслях не было возвращаться к жизни простого скотовода. Если уж пасти овец, то своих. Когда-нибудь у него будет свой дом и много скота, жена и дети... А пока дирхемы у него обычно не задерживались, и это золото он рассчитывал потратить на хорошую кольчугу. Но на хорошего коня тоже не жалко. Ну разве что самую малость. Опытный взгляд Мустафы высоко оценил стать и характер Мушкилы. Такого коня с боя взять непросто. Такой конь чаще всего под знатным всадником, а знать есть знать. Они с оружием вместе с детства, это сильные и умелые воины. Пожалуй, что шанс добыть кольчугу в бою повыше будет.

Мустафа имел опыт обхождения с вредными четвероногими, но слушая рассказ Массины, порадовался, что не стал Мушкилу принуждать и вязать ему верёвочный недоуздок. Здесь терпение нужно, а уж он найдёт общий язык с таким боевым конём, ведь он не пастух. Своё прошлое Мустафа вспоминать не любил.

Нет, всё-таки жалко денег, но попасть на суд кади за разбой тоже не дело.

«Вот как они коня с такой кличкой собирались продавать, а?» – размышлял Мустафа. Рассказ Массины его не впечатлил. Мустафа полагал, что старый пастух обозлился за своего старшего сына. Для себя воин уже всё решил, бросив кошель.

Массина понял, что не смог убедить воина. Однако ситуация. Массина подозревал, что за отказ ариф применит силу. Даже если они справятся с ним, то Массина ещё потеряет сына, а то и двух. В то же время Массина не сомневался, что Мушкила убьёт своего нового хозяина. Ведь объезжать коня ему всё равно придётся! Слава о том, что кони Массины настолько свирепы и неукротимы, ещё куда не шло. А вот слухи о том, что его кони убивают своих владельцев, могут подорвать семейное дело. Отродье Иблиса обходится ему слишком дорого! Но в конце концов, если этот Мустафа хочется пораньше очутиться в Барзахе (10) за свои же деньги, то как Массина может помешать этому? И чем раньше это случится, тем лучше для Массины. Главное, чтобы Мустафа не распространялся о том, что купил коня у Массины.

На этом они и договорились. Массина даже на сдачу согласился дать две овцы, за которыми тут же отправили самого младшего из его сыновей. Взамен Массина потребовал от Мустафы клятвы, что никто не узнает происхождение его нового коня, пусть всем рассказывает как отбил у волков.

Всё же совесть у Массины была. Перед прощанием он, помявшись, дал совет:

– Уважаемый Мустафа, прислушайся к моему совету. Не бей Мушкилу. Никогда. Ни в коем случае. От этого в нём просыпается мстительный джинн. Вражда его с моим сыном тоже возникла после того, как Махфуд ударил его древком копья.

Посчитав на этом свой долг исполненным, Массина с сыновьями удалился, оставив Мустафе двух связанных молодых барашков.

Глава 5

Поутру Мустафа вынес на пастбище сбрую и седло для Мушкилы. Сложил на валун, который весьма кстати своей формой и размерами походил на лошадиную спину, и стал ждать Мушкилу с водопоя. Он решил сделать ещё одну попытку.

Мушкила человека заметил и подошёл, но чем ближе подходил, тем медленнее был его шаг и ниже опускалась голова.

«Заметил седло», – пришёл к выводу Мустафа. Мушкила не дошёл дюжину локтей и остановился.

– Ну что встал? Пора выбирать. Мне нахлебник не нужен, мне нужен боевой конь, а боевой конь под седлом ходит. Так продолжаться не может. Или вот, – Мустафа рукой указал на седло, – или проваливай. Не станешь выбирать, то я тебя продам.

Жеребец вскинул голову и всхрапнул недовольно. Прижав уши он резко двинулся на Мустафу угрожая. Ему явно не понравились слова Мустафы. Только какие именно? Про выбор или про продажу?

Мустафа не сдвинулся с места, и взявший разгон Мушкила остановился на расстоянии вытянутой руки. Человек и конь гневно смотрели друг на друга. Противостояние продолжалось недолго. Мушкила снова всхрапнул и подошёл к валуну, оглянувшись на человека.

Мустафа, не веря своему счастью, тут же принялся снаряжать коня. Мушкила безропотной неподвижной статуей, позволил одеть уздечку, накинуть седло. Даже живот не надувал под подпруги, но, может, не знал ещё такой хитрости. В конце также самостоятельно принял железо.

Со стороны околицы послышался удивлённый гомон. Там на низкой каменной оградке расселись все бездельники селения, которые собрались на бесплатное представление, как только увидели Мустафу, несущего седло к загону.

Мустафа снова прочитал аят аль-Курси, одновременно регулируя длину ремней стремян. С последними словами он птицей вскочил на коня.

***

Мушкила тяжело переживал свой позор. Он сам, своей волей встал под седло двуногого!

Прежний Мушкила был бы доволен жизнью, но «камни», появившиеся после Щелчка, были недовольны. Мушкила всё лучше и лучше понимал слова двуногих и с ростом этого понимания «камни» тоже изменились. Теперь они шептали. Только так же, как и со вкусом камней, их шёпот тоже был в основном непонятен.

Поступать с Мустафой, как с Махфудом Мушкила не хотел, и камни были с этим согласны. Но каждый день, когда Мустафа приходил с седлом, камни возмущённо шептали. И с каждым же днём их ропот становился всё тише и тише, пока не сошёл на нет совсем.

Желания Мустафы Мушкила понимал без труда, словно уже знал заранее, но иногда ему казалось, что двуногий делает что-то неправильно. В таких ситуациях понимание пропадало.

Мустафа, кажется, уверовал в силу слова, в таких ситуациях слезал с коня, становился перед ним и пытался что-то объяснять. Именно пытался, но то ли кто-то из них дурак, то ли Мустафа был косноязычен, но донести свои мысли до Мушкилы он не мог. Мушкила плохо воспринимал команды ногами, а сигналов стременами вообще не замечал.

Раздражение Мушкилы росло, а Мустафа всё ближе подходил к краю. К краю своей жизни.

Однажды во время их занятий на луг примчался мелкий двуногий и что-то прокричал Мустафе. Мустафа развернул коня:

– Хей-хей! Заберём дротики и поедем на охоту. Тебе понравится, Мушкила, клянусь! Будем гнать волков!

«Волки!» – нетерпение передалось и Мушкиле, который уже понимал, что с двуногим на спине и его «копьём» им и десяток волков не страшен, а если будут ещё двуногие. Иго-го!

Двуногие волков не любили не меньше Мушкилы, потому что волки охотились на их овец, которых двуногие и сами любили кушать. Стая волков, напавшая на отару, могла её уполовинить, а то и всю вырезать. Поэтому как только пастухи засекли поблизости стаю, то сразу же позвали воинов и других свободных мужчин на загонную охоту.

На ней Мушкила, что называется, отвёл душу. Ох, как они визжали! Ему даже не пришлось стаптывать копытами, достаточно было подвести под копьё. И в отличие от последней охоты он был даже не ранен.

После охоты на волков Мушкила смирился с Мустафой на спине и простил его. Во время водных процедур в речке и простил, когда Мустафа намывал его бока. Мушкила млел и понял, что двуногий тоже будет делать для него «работу». Он будет... Кем?

Ещё один «камешек» растворился. Друг. Мушкила осознал, что такое слова. Это звук, обозначающий кусочек мира. Для Мушкилы друг – это тот, с кем ты вместе убиваешь волков. Мушкила ещё не знал, что все видят мир по-своему.

Однако его двуногий друг был волком, а волк разве друг? Так Мушкила познакомился с концепцией дуализма. И вот странность: осознав, что мир полон противоречий, Мушкила ощутил, что камни в его голове стали меньше скрежетать друг об друга. Словно стали мягче? Или понятнее?

«Надо почаще водить друга на реку», – Мушкила понял, что мир сложнее. Что двуногие не волки, они другие. Двуногие – есть двуногие, и они тоже разные. Есть двуногие как волки, а есть двуногие как лошади. Есть двуногие друзья, а есть двуногие враги. Мушкила ещё не различал полутонов, ощущая мир чёрно-белым, но серый цвет недоверия он уже различал. Ведь Тарика с Юсуфом он тоже поначалу считал друзьями, а вон как вышло.

***

Мустафа торопился с выездкой Мушкилы, потому что в селение приезжал гонец, принёсший приказ эмира о сборе войска в первый день месяца шабан для похода на Тлемсен. Вождь Мунатас распорядился готовиться к выходу за три дня до указанного срока.

Глава 6

Сборный лагерь амазихов поражал воображение Мустафы несметным количеством людей, лошадей и верблюдов. Мустафа считать умел. Деньги. Только сколько он их видел в своей жизни? Сотня серебряных дирхамов до этого дня был самой большой суммой, которой он когда-либо держал в руках. Самым большим числом, которое он мог вообразить, было десять тысяч. Но сосчитать численность войска не представлялось возможным. Не ходить же и пересчитывать по головам? Другого способа Мустафа не знал.

Подъезжая к лагерю, соплеменники Мустафы крутили головами и удивлялись многолюдью.

– Это сколько же здесь людей?

– Десять тысяч, не меньше, – авторитетно заявил Мустафа. Он мог назвать любое число, всё равно его соратники воспринимали такие числа как магию. То есть просто как красивое слово, за которым, конечно, кроется глубокий, недоступный им смысл.

Распорядитель по лагерю указал отряду их место. С краю, конечно, но трудно было реграга ожидать другого. Назначенный распорядитель в лагере существовал не из любви амазихов к порядку, а чтобы племенные отряды не передрались друг с другом за место или по доброй памяти кровной вражды. Шатров у реграга не было, даже у аглида. Требовалось расседлать коней, обустроить пять костровищ из камней по числу десятков, вот и всё обустройство лагеря. Аглид уехал к установленным на холме шатрам альморавидов. Там должен был быть сам эмир Юсуф. Формально, конечно, Юсуф эмиром не являлся, но, по слухам, очень любил, когда его называли эмиром.

Ни к какому эмиру аглид Мунатас, конечно, не попал. Не его уровень. Распорядитель сообщил ему, что его отряд будет подчинён каиду Муххамаду ибн Тинагмар. Пусть никого не вводит в заблуждение его арабское имя. Среди знати амазихов существовала мода на арабские имена. Каид Муххамад был из масмуда. Ходили слухи, что он в чести у эмира Юсуфа. Так или нет, но отряды масмуда собрались под рукой каида Муххамада, в том числе и отряды реграга.

Муххамад выслушал Мунатаса без высокомерия, поинтересовался наличием выделенного места и проблем, но несмотря на учтивый тон, было понятно, кто здесь господин. Муххамад был моложе Мунатаса и слушал, сидя на роскошном резном стульчике из дорогого красного дерева, в то время как Мунатас стоял, почтительно склонив голову. После разговора Мунатас был милостиво отпущен с наказом вернуться завтра на военный совет.

Приглашение на военный совет тоже было вежливой фигурой речи. На самом деле Муххамад доведёт до вождей отрядов текущую диспозицию, порядок и маршруты следования. Сомнительно, что мелких вождей племён будут спрашивать совета.

Мунатас сначала был рад, что каидом масмуда в этот раз назначили «своего», но в день военного совета он поменял мнение. Будь каид из лемтуна, отряду Мунатаса не пришлось бы терпеть обрушившуюся на них немилость каида. Лемтуна в лошадях не разбирались, они недавно на них пересели с верблюдов. Южнее, в Сахаре, откуда пришли лемтуна, верблюд полезнее лошади. Но Муххамад был масмуда и страстным лошадником и знатоком. От этого и случилась беда.

Шатёр Муххамада, по сути, был большой палаткой и не мог вместить всех вождей отрядов масмуда, коих собралось более двух десятков. Да и душно в нём на жаре. На военном совете Муххамад восседал у входа в шатер на своём стульчике из красного дерева, а вожди расселись на сложенных попонах перед ним. Происходящее напоминало игру в фанты, когда задачу и маршрут озвучивал распорядитель, а Муххамад называл вождя отряда, которому она поручалась. В какой-то момент повисла пауза, потому что Муххамад отвлёкся на что-то за спинами вождей и проигнорировал слова распорядителя. Вожди оглянулись, но ничего не увидели. Только Мунатас заметил подошедшего близко к сидящим Мушкилу. Видимо, любопытный жеребец Мустафы увязался за ним, а Мунатас этого даже не заметил.

Тем не менее именно Мушкила привлёк внимание лошадника Муххамада.

– Какой красавец! – Муххамад даже встал и прошёл между сидящими вождями к коню. Протянул руку, чтобы погладить, но Мушкила угрожающе хрюкнул и отодвинулся.

– Какой недоверчивый! – счастливый улыбающийся Муххамад обернулся к вождям. – Чей?

Муххамад справедливо решил, что это конь одного из присутствующих вождей. Вожди стали переглядываться. Мунатас поднялся с места:

– Каид, – Мунатас слегка поклонился, – это конь одного из моих воинов. Он очень любопытен и не любит, когда его привязывают. Наверное, увязался за мной.

– Не любит? – удивлённо ухмыльнулся каид. Что не любит неудивительно, но кто же животину спрашивает?

– Он зловредный и мстительный.

Каид ещё раз обернулся и оценивающе осмотрел коня.

– Я куплю его!

Мунатас огорчённо потряс головой:

– Полагаю, мой каид, он его не продаст, это боевой конь!

Муххамад покивал головой. Действительно, продать боевого коня для воина трудное решение, почти невозможное. Но не дело такому коню возить простого воина! Ему нужен кто-то достойнее. Например, Муххамад ибн Тинагмар.

– Пришли его ко мне, аглид.

Мунатас молча слегка поклонился. Лучше бы подарить этого коня каиду. Такая мысль сразу же посетила его, но это у каида власть опирается на копья его воинов, а за спиной стояла сила альморавидов. А власть Мунатаса держится только на авторитете среди воинов, должность аглида выборная. Конечно, пришлого Мустафу можно принудить, но на его авторитете это скажется катастрофически. Да и времена такие пошли, что Мустафа может не прогнуться и уйти. Воины нужны сейчас всем. Он в Аллаха сильно верует, альморавиды таких привечают, может к ним уйти, в братство. Сам аглид мусульманином был поверхностным, оставаясь в душе язычником. В его селении не было даже марабута (14). Он сам знал наизусть всего четыре аята, но этого было достаточно, чтобы сойти за правоверного и не платить джизью (15).

Глава 7

Довольный жизнью Мушкила с закрытыми глазами благосклонно принимал заботу Мустафы. Тот обрабатывал ему кровоточащие места укусов, полученные во время ночного сражения. От мази рану щипало, но Мушкила терпел, по своему опыту зная, что эта пахучая субстанция отпугивает и защищает от насекомых, которые уже слетелись на запах крови. В паре мест конкуренты прокусили-таки шкуру на шее. Мустафа выговаривал коню:

– Ну куда тебе (новое слово)?! Тебе же три года всего! Куда ты лезешь, (новое слово)?

БАМ! В голове Мушкилы булыжник разлетелся на мелкие «камушки», раскрывая часть смысла. Процесс разрушения «камня» оказался болезненным, тело коня прострелило болью, но лишь на мгновение. Мушкила вздрогнул и резко распахнул глаза. Мустафа успокаивающе погладил коня по части шеи, уцелевшей в ночных схватках за главенство в табуне. Мустафа был прав, и Мушкила не собирался в них участвовать, не ощущал ещё в себе внутренней готовности. Но любопытство и заложенные природой желания заставили подойти слишком близко, в результате чего его сочли за претендента. Ему бы ретироваться, но его новое не лошадиное самосознание взбунтовалось против такого. И теперь Мушкила прислушивался к новым для себя ощущениям, он словно вырос, стал видеть дальше, понимать больше...

– Ийогого! Хр-р-р!

– Терпи! Почти закончил!

Однако Мушкила заорал не от боли, а от возмущения. Распавшийся булыжник открыл смысл некоторых слов двуногих. Он понял, что имел в виду аглид, поливая его копыта мочой несколько ночей назад. Не всё полностью, но что-то про то ли своих сыновей, то ли про сыновей Мушкилы, про его кобылу-мать и его родословную. В деталях не разобрать, но в целом это определённо было оскорбление. Может ли лошадь оскорбляться? Ещё как! Но аглид оскорблял его, как-будто он был двуногим. Значит, и мстить Мушкила будет как двуногий. Только надо подумать как.

Мушкила сорвался с места, не дождавшись конца санобработки. Он заметил сунувшегося к его кобылам конкурента и поспешил отогнать. Раздосадованный Мустафа кричал ему вслед, но Мушкила его не слышал, полностью отдавшись зову природы. Конкурент, заметив Мушкилу, мгновенно потерял интерес к течным кобылам и отбежал в сторону. Отогнав конкурента, Мушкила направился к кобылам.

Мустафа с изумлением наблюдал картину лошадиного соития. К нему подошёл зевающий воин из другого десятка.

– Ты бы видел, как он других жеребцов ночью валял! Никогда такого не видел, чисто борец! – засмеялся воин. – Полночи выясняли кто сильнее.

Возню жеребцов Мустафа слышал, конечно, но предположить, что его трёхлетка будет во всём этом всерьёз участвовать, он не мог.

Секрет побед его коня был прост. Мушкила освоил борцовский приём двуногих, оказавшийся ультимативным в лошадином мире. Только вот жеребцы успевали кусать его в область шеи, но противопоставить ему ничего не могли, раз за разом оказываясь на земле.

В последнее время Мушкила стал завидовать наличию верхних ног у двуногих. У него так разыгралось воображение, что он представлял себя лошадью с верхней частью тела двуногого вместо лошадиной шеи и головы. Борьбу двуногих он во множестве наблюдал в общем военном лагере. Амазихи народ горячий, и в скоплении тысяч мужчин возникновение конфликтов неизбежно. Альморавиды запрещали любые драки в войске, но не запрещали поединки без оружия. Как бы тренировочные, чтобы горячие головы могли выпустить пар. Увечить, само собой, тоже запрещалось. Так что любопытствующий жеребец насмотрелся борцовских ухваток и заметил те, которые двуногие могли использовать, даже если у них были бы копыта на верхних ногах. Только вот передние ноги коня никак не хотели двигаться как ноги двуногих, но творческая переработка пары ухваток превратила Мушкилу в крайне опасного коня и сексуального террориста в лошадином мире.

***

Тлемсен – торговый город, расположенный на стыке приморской равнины и предгорья атласских гор. Через него проходили караванные пути в Фес, Сиджильмассу, а далее в Гану и Сонгай. Но город славился не только торговлей, но и своими ткачами.

Мунатас и Мустафа сидели на корточках, Мустафа палочкой рисовал на сухой земле:

– Вот здесь от Тлимсена на юг через горы уходит караванная тропа, она ведёт в Сиджильмассу на реке Зиз. Вот тут, за перевалом на плато, есть оазис. Ручей там начинается и течёт через горы к морю. Только долина этого ручья неудобная для пути – ноги лошадям переломаем. От оазиса тропа поворачивает на закат, а на полдень идёт тропа в Канем. Но ей нечасто пользуются, это очень сложный, длинный и опасный путь. Туда раз в год большой караван уходит, вряд ли больше. Думаю, этот оазис больше всего нам подходит.

– Большое там селение?

Мустафа неопределённо пожал плечами:

– Не меньше нашего. Караваны там частые гости, народу может быть много. Караван-сарай там к селению пристроен, но проходов в касар (16) из него нет.

Аглид, невзирая на происки каида, намеревался взять своё в этом военном походе. Для этого требовалось ограбить кого-то побогаче. Даже если это будет караван. Альморавиды торговцев трогать запрещали, но всякое случается во время войны. Чаще всего торговцы имели возможность откупиться. Аглид с воинами готов согласиться наполовину. Им хватит, и это будет большой удачей. Только вот вряд ли в такое время им попадётся торговый караван. Купцы хитрее феньков, кто мог уже убрался из Тлемсена. Большое селение оазиса отряду аглида было не по зубам, но он готов был рискнуть в расчёте на то, что бо́льшая часть воинов должна была уйти в собираемое властителем Тлемсена войско.

Глава 8

Отряд реграга остановился на ночь у караванной стоянки. На стоянке, если кто и жил, то при приближении отряда сдёрнул со всеми пожитками. Скорее всего, стоянка была времянкой. Хабар был тут же уложен в одной из хижин, а отряд расположился между ними, запалив в отрытой яме костёр. Яму дополнительно обложили камнями, чтобы не светился издалека в темноте. У стоянки протекал ручей, который уже почти пересох в это время года, и три саманные хижины, покрытых крышей из сухих фиговых листьев. Воды в ручье еле-еле хватило напоить коней. Вода Мушкиле не понравилась, но жажда мучила сильно после дневного перехода. Вожак двуногих Мунатас гнал отряд на пределе, так что за оставшиеся полдня всадники преодолели дневной караванный переход и достигли этой стоянки.

Мушкила тренировал «тихий шаг». Ночь стояла безлунная. Жеребец уже успел немного отдохнуть, да он и не устал. Его груз был сильно легче Мустафы, поэтому благодаря восстановлению водного баланса в организме за пару часов конь восстановил свои физические кондиции. По ночам Мушкила часто маялся от своих мыслей, приносящих ему причудливые идеи. Эти идеи он и проверял по ночам, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания со стороны двуногих. Почему-то других лошадей он не стеснялся.

Вот, например, хищники умеют передвигаться тихо. Даже двуногие умеют, не все, но умеют. Наблюдательному Мушкиле секрет был ясен, но оказалось, что это не так просто. Его ноги просто не привыкли к мягкой походке, жёстко ставя копыто на землю. Вот Мушкила и тренировал по ночам бесшумную походку. Сначала передвигая ногами по одному. Поверьте, уже это сложная задача! При этом аккуратно подводя к земле передний край (носок) копыта, как только земля нащупывалась, то копыто аккуратно ставилось всей плоскостью. И так нога за ногой, копыто за копытом. Медленно, но это работало – у колодцев же не попался?

Или вот лягаться в сторону. Тоже оказалось непросто. Однако если сосредоточиться, то оказалось возможно. Только неудобно и сильно не получается. Вообще, чем больше Мушкила задумывался не о кобылах и не о хлебе насущном, чем больше вытворял необычные для коня шкоды, тем сильнее крутились камни в его голове, выдавая горький вкус новых знаний, а иногда и чистого понимания, если какой-то из камней разрушался. Понимание языка двуногих тоже способствовало получению новых знаний. Мушкила понимал практически всё, о чём говорили двуногие, но не всё понимал в полной мере. В последнее время его интересовали разговоры о боге. Поначалу Мушкила понял таким образом, что бог – это самый главный вождь у двуногих, но он где-то далеко. Как можно быть вожаком табуна, если ты своего табуна в глаза не видел, было непонятно, но камни подсказывали, что такое может быть у двуногих. Огромное скопление двуногих в военном лагере только подтвердили эти мысли. Но вот что странно: двуногие разговаривали со своим вожаком-богом, даже если его не видели. Многие делали это каждый день или чаще. Двуногие приписывали вожаку-богу чудесные возможности. Эта тема интересовала Мушкилу. И его камни тоже интересовала, но только когда двуногие подразумевали одного далёкого бога. Иногда двуногие обращались как будто к богу, но просили кто дождя, кто защиты стада от хищников, кто-то просил отвести бурю. В таких случаях камни молчали, им было неинтересно. Мушкила это так понял.

Однажды Мушкиле пришла мысль, что камни в его голове появились благодаря богу двуногих. Двуногие часто говорили об испытаниях, которых присылает им бог. Может это испытание для Мушкилы? Камни на эту мысли отреагировали таким жужжанием и круговертью, что у Мушкилы ноги на ходу запутались, он споткнулся, чем вызвал большую обеспокоенность Мустафы. Двуногий тщательно осмотрел его копыта и при этом разговаривал со своим богом. Как понял Мушкила, для разговора с богом у двуногих были отдельные слова. Их Мушкила даже немного стал понимать. Ничего сложного – они всё время одинаковые.

Хищников Мушкила не опасался. Местность была пустынная, а крупные хищники предпочитали места, где много добычи. К тому же крупный отряд двуногих распугал всю округу. По этой причине Мушкила отошёл достаточно далеко от стоянки и почуял двуногого. Чужого. На фоне земли вообще ничего не разглядеть, а рельеф был изрезанный. Двуногие плохо слышат, почти не чуют, но хорошо видят. Только не в темноте, поэтому Мушкила замер, справедливо полагая, что его не заметили. Впрочем, двуногий не слишком скрывался, он шёл и шёл от стоянки. Когда двуногий достаточно удалился, Мушкила последовал следом. Впереди на фоне более светлого ночного неба виднелись очертания холма. Двуногий пошёл в обход по склону, а Мушкила взобрался наверх, забирая в противоположную от двуногого сторону холма. Мушкила видел, как двуногие наблюдают за местностью с холмов, полностью не показываясь. Так и Мушкила поднялся на холм, но не до самой вершины, а только чтобы приподнять голову. Он по-прежнему ничего не видел на фоне тёмной земли, но зато отсюда явственно услышал запах множества верблюдов. У верблюда запах очень сильный и перебивает запахи двуногих, которые точно должны быть рядом, и их должно быть много. Просто так такое количество верблюдов в одном месте не собирается.

Двуногий, которого выслеживал Мушкила, дошёл до верблюдов, и оттуда послышались приглушённые голоса двуногих. Слова Мушкила не различал, но ему было незачем. В его голове целая горсть щебня, камней вдруг распалась в пыли, и он отчётливо понял, что на стоянку его двуногих готовится нападение. Мушкила аккуратно спустился с холма и далее, не скрываясь, порысил к стоянке, сдерживая скорость, чтобы не поломать в темноте ноги.

Оказавшись посреди стоянки, Мушкила громко заржал, призывая к оружию. Конечно же, его не сразу поняли. Реграга использовали своих коней как охранную сигнализацию, но Мушкила был конем с придурью, так что его сигналы могли означать всё что угодно. Тогда Мушкила растолкал Мустафу. Буквально копытами. Мустафа тупого отыгрывал недолго, поняв, что Мушкила что-то почуял. Пользуясь авторитетом арифа, он поднял свой десяток и выстроил между костром и хижиной. Глядя на него, стали браться за оружие и другие десятки. Очевидное уже отрицать было невозможно, другие лошади заволновались тоже, а через некоторое время люди сами расслышали рёв верблюдов.