Хроники Эларии. Прежде чем мир рухнет

Вступление.

Стена дождя обрушилась на двор таверны «Кривой Топор», вымощенный неровным булыжником, превращая его в грязное месиво. Ветер завывал в щелях грубых стен, точно изголодавшийся зверь, а раскаты грома сотрясали прогнившие стропила. Дверь, скрипнув ржавыми петлями, распахнулась, впуская внутрь порыв холодного воздуха и трёх путников, окутанных паром собственных тел и дорожной грязью.

Зал был тускло освещён коптящими сальными свечами и жаром единственного очага. На мгновение воцарилось молчание — десяток пар глаз, мутных от дешёвого пива, настороженных и лишённых дружелюбия, уставились на вошедших. Тяжёлый запах прокисшего эля, сырой шерсти, пота и чего-то неуловимо затхлого, словно старая кровь, ударил в ноздри. Путешественники, сгорбленные под тяжестью мокрых плащей и дорожных мешков, казались чуждыми в этом угрюмом пристанище. Их одежда, когда-то дорогая, теперь была изорвана и залатана, лица иссечены ветром — и, возможно, не только им.

– Места есть?

Голос того, кто шёл первым, прозвучал хрипло, но властно. Он стянул капюшон, открыв лицо с резкими чертами и глазами цвета грозового неба — без тени страха или тепла.

Хозяин, грузный мужчина с фартуком, заляпанным чем-то бурым, оторвался от протирания стойки грязной тряпкой. Его взгляд скользнул по пришельцам, оценивая их платежеспособность и потенциальную опасность.

– Заплатите — будут, – буркнул он, кивнув на единственный свободный стол в самом темном углу, у самого очага. Там пляшущие тени скрывали грязь и облупившуюся штукатурку. – Пиво, похлёбка. Большего не держим.

Путники молча пересекли зал под несмолкающим гулом враждебных взглядов. Сбросили мокрые плащи на лавку, обнажив потёртую кожу доспехов и рукояти оружия, торчащие из-под поясов. Усталость читалась в каждом движении, но сквозь неё пробивалось напряжение загнанного хищника.

Они опустились на грубые скамьи. Гул голосов в таверне медленно возобновился, хотя теперь в нём слышались приглушённые перешептывания и косые взгляды в сторону чужаков. Мир за стенами выл и стенал, но даже внутри этого утлого островка тепла не было покоя — лишь временная передышка перед новой бурей.

Прошло время, отмеренное медленным оседанием пены в глиняных кружках и монотонным потрескиванием дров в очаге. Похлёбка, жирная и безвкусная, исчезла в голодных желудках. Тишина, прерываемая воем ветра и храпом какого-то бедолаги у стойки, становилась гнетущей.

Тот из путешественников, что вошёл первым, с глазами цвета грозы, теперь казался ещё более измождённым. Под глазами залегли глубокие тени, а шрам, пересекающий бровь, пульсировал в неровном свете огня. Он обвёл тяжёлым взглядом присутствующих — сборище сломленных, озлобленных или просто равнодушных лиц. Его взгляд остановился на старике, сидящем особняком в дальнем углу, почти сливающемся с тенями.

– Эй, дед, – голос путника прорезал тишину, заставляя всех снова замолчать и обернуться. Настороженность вновь повисла в воздухе. – Ночь длинная, а дорога была ещё длиннее. Может, уважишь путников историей? Расскажи что-нибудь… о старых временах. Когда мир был моложе и, может быть, чуточку чище.

В его голосе проскользнула горькая ирония. Местные переглянулись. Просить истории у Старого Калора? Это всё равно что просить змею спеть колыбельную. Но Калор, к всеобщему удивлению, медленно поднял голову. Его глаза, до этого тусклые, внезапно вспыхнули странным, недобрым огнём. Он окинул взглядом троицу чужаков, задержавшись на том, кто заговорил. Легкая, почти незаметная улыбка тронула его тонкие губы.

– Историю? – проскрипел он, и голос его был похож на шорох сухих листьев по могильной плите. – Вы хотите историю, странники? О временах, когда сами камни дышали, а боги ходили среди смертных?

Он оглядел зал, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на веселье. Или предвкушение.

– О, у меня есть такая история. Но учтите: не все старые сказки приносят утешение. Некоторые оставляют лишь горечь… и страх.

Он откашлялся, сухой, надсадный кашель эхом прокатился по затихшей таверне. Все взгляды были прикованы к нему. Два других путешественника — один массивный, молчаливый, как скала, другой — худощавый, с нервными пальцами, теребящими рукоять кинжала — тоже подались вперёд, их усталость словно отступила перед предчувствием чего-то важного.

Старик обвёл зал своим пронзительным взглядом, и даже хозяин перестал греметь посудой. Тишина стала плотной, почти осязаемой.

– Слушайте же, – произнёс Калор, и его голос, поначалу слабый и скрипучий, обрёл силу, наполнившись гулкими, почти потусторонними интонациями. – И слушайте внимательно. Я расскажу вам не о светлом начале, не о добрых богах и их благих намерениях. Я расскажу вам о Хаосе.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

– Не было света, не было формы. Была только Бездна. Хаос. Вечная, беспредельная, кипящая болью и мощью. Из неё родились Они — Творцы. Не добрые отцы, не всевидящие создатели. Они были силами. Чуждыми. Безлико-великими. Они не создавали — они разрывали реальность, чтобы высечь из неё свой порядок.

Калор перевёл дыхание, и его голос стал чуть ниже, почти шёпотом:

– Астрия принесла свет. Но это был холодный свет. Свет, который не согревает, а напоминает: за каждым лучом — вечная тьма. Таэрон воздвиг горы, но они стали ранами мира. Он прокладывал долины, где скапливается тень. Найра дала воду, но её реки текут в бездонные пучины, где ничего не живёт. А Велорн дал ветер — но он нес не свежесть, а семена сумасшествия. А Мордек...

Старик усмехнулся.

– Мордек был честнее всех. Он соткал Тьму. Не зло. Просто правду. Правду, которую никто не хотел видеть.

Он оглядел зал, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие.

– Они не хотели гармонии. Они хотели власти. И начали войну. Не за сердца обитателей Эларии, не за идеалы — за саму суть мира. За магию. За то, что делает этот мир живым.

Его голос стал ниже, почти шёпотом:

– Горы рухнули. Моря закипели. Небеса пролились кровью. Они рвали реальность, каждый ради своей истины. И когда мир уже почти пал, они заключили перемирие. Не из любви. Не из мудрости. Из страха.

Глава 1. Угли надежды, пепел долга.

Зыбкий рассвет едва пробивался сквозь мутное стекло единственного оконца, бросая тусклые, пепельные блики на голые стены.

Дом Мирослава — перекошенная хибара на окраине Топорной Равнины — казался приросшим к земле, словно смирился с собственной судьбой. Бревна, потемневшие от времени и непогоды, хранили немое молчание долгих зим и скудных лет. Крыша, заклеенная кусками ржавого железа и просмоленной дранки, напоминала изношенную шкуру загнанного зверя — истощённую, но ещё живую.

Двор — клочок утоптанной земли — был завален грудами ржавого металла, обломками инструментов и угольной крошкой, будто сама земля извергала здесь останки бесконечного труда. Воздух был пропитан едким запахом остывшего горна, сыростью и горьковатым ароматом чахлой травы, упрямо пробивавшейся между камней. Нищета въелась в каждый угол, в каждую трещину — она была повсюду.

И всё же за этим унынием расстилалась величественная, почти враждебная красота: темные силуэты холмов и лесов, словно древние, равнодушные боги, грозно маячили на горизонте, наблюдая за суетой людей.

Мирослав, пятнадцатилетний юноша — худой, жилистый, с тёмными, постоянно растрёпанными волосами, стянутыми кожаным ремешком, и серыми, цепкими глазами, унаследованными от отца, — был частью этого места. Он принадлежал ему так же, как дым костра или запах железа.

Но даже в этом мрачном мире в его взгляде таился беспокойный огонёк — искра, которую нельзя было потушить. Это была не просто мечта. Это была жажда чего-то большего, неведомого, — мира, который простирался за границей Топорной Равнины. За внешней покорностью и привычкой к тяжёлому труду скрывалась глухая, неосознанная тоска.

Его плечи, пусть и узкие, уже несли груз не по возрасту — не только физический труд в кузнице, но и тяжесть осознания: если бы он остался здесь, то стал бы таким же, как отец — сломленным, больным, замкнутым в круге вечного повторения. Его жизнь казалась предрешённой — удар за ударом молота по наковальне, год за годом, пока надежда не испарится, как пар над раскалённым железом.

Пробуждение было резким, будто удар обухом по затылку.

Мирослав рванул с лежанки, скрипнув зубами от боли в затёкшей спине. Мысли ещё плыли перед глазами, полусонные и бессвязные, но день уже наступал, и ему приходилось подниматься.

Скрип деревянных половиц под босыми ногами казался оглушительным в утренней тишине.

Он быстро натянул на себя грубую холщовую рубаху и штаны, пропахшие гарью и потом, и направился к печи в углу комнаты.

На столе его ждала миска с жидкой, разваренной кашей из дроблёного зерна — скудный и привычный завтрак. Хлеб был роскошью, на которую им не хватало ни денег, ни сил.

Пока Мирослав медленно, почти машинально, глотал безвкусную еду, его отец — Борислав — сидел у стены, согнувшись в три погибели, сотрясаясь от глухого, надсадного кашля. Его недовольное бормотание — о неподатливом железе, ноющих костях и неблагодарных клиентах — давно стало частью утра.

Мирослав слушал вполуха. Его мысли блуждали, возвращаясь к вчерашнему: к Лене, её словам, её глазам, светившимся так, будто в них жила сама надежда. Её идеи, её мечты — всё это было якорем, за который он держался, чтобы не утонуть в этом сером, бесконечном дне.

Кузница. Работа. Короткий, беспокойный сон. И снова кузница.

Замкнутый круг, из которого не было выхода.

Он посмотрел на свои руки — юношеские, но уже покрытые мозолями и шрамами от ожогов. Они были как отражение судьбы. Судьбы отца.

Только мечты о далёких землях — тех, что рассказывали проезжие торговцы, — и тихие беседы с Леной на берегу реки давали ему возможность вздохнуть полной грудью.

Но долг был сильнее. Он держал Мирослава крепче любых цепей.

Борислав был слаб. Болезнь точила его изнутри, медленно, но неумолимо. И Мирослав знал: он должен быть рядом. Должен работать за двоих.

Хотя бы до тех пор...

...пока не случится неизбежное.

Эта мысль касалась его сердца ледяной рукой. Он гнал её прочь, сжимая кулаки так, что костяшки побелели.

Сразу после завтрака Мирослав направился в кузницу, примыкающую к дому. Это было небольшое, полутёмное помещение, скорее похожее на пещеру, чем на мастерскую. Каменные стены, покрытые слоем копоти и металлической пыли, казались задавленными собственной тяжестью.

Посреди комнаты возвышался горн — гигантская утроба из огнеупорного кирпича, его зияющий провал был пуст, ждущий огня. Вокруг него царил хаос: разбросанные инструменты, обломки металла, заготовки и сломанные детали валялись как попало. На верстаке, заваленном эскизами и выцветшими чертежами, тускло поблёскивали тиски, будто ожидающие новой порции железа.

У противоположной стены стояли ведра с водой для закалки и корыто с углём, источающее едкий запах. Единственное маленькое оконце под потолком пропускало лишь жалкие лучи света, которые почти не рассеивали плотный мрак.

Даже здесь, среди камней и железа, чувствовалась безысходность Топорной Равнины. Она въелась в каждый угол, в каждую трещину, в каждую искру, что вылетала из-под молота. Мир за стенами был таким же — серым, давящим, бесконечным.

Не успел Мирослав раздуть огонь в горне, как в кузницу вошёл Борислав.

Некогда могучий мужчина теперь казался иссохшим деревом, подточенным изнутри невидимым врагом. Его лицо, изрезанное глубокими морщинами, стало землистого цвета, а под глазами залегли темные круги, словно он не спал уже несколько дней. Каждый вздох сопровождался хрипом, казалось воздух сам отказывался входить в его лёгкие.

Но в этих серых, выцветших глазах ещё теплилась упрямая искра — не просто жизнь, а гордость мастера. И любовь. Отцовская, беспокойная, тяжёлая, как чугун.

Он опёрся на косяк, словно силы вот-вот должны были оставить его, и всё же оставался стоять. Смотрел на сына — не свысока, не строго, а с болью, которую нельзя высказать словами.

– К полудню нужно закончить ось для жернова, – прохрипел Борислав, опираясь на косяк двери кузницы. Его голос звучал хрипло, будто каждый звук давался с усилием. – Мельник совсем извёлся. Говорит, без неё вся работа встанет.

Глава 2. Тяжесть молота, лёгкость мечты.

Мирослав с хрипом выдохнул, мышцы напряглись до предела. Тяжёлый кузнечный молот, казавшийся в его пятнадцатилетних руках орудием титана, с грохотом обрушился на раскалённую заготовку. Искры брызнули фонтаном, опаляя лицо юноши, отражаясь в его серых, как у отца, глазах. Воздух, насыщенный запахом гари и металла, вибрировал от ударов, словно сама кузница тяжело дышала в такт работе. Борислав коротким жестом указывал на место следующего удара. Его рука, покрытая шрамами – летописью жизни у горна, – была твёрда и точна. Казалось, он чувствовал металл, как продолжение собственного тела. Лена стояла чуть в стороне, внимательно наблюдая за процессом. Лена стояла поодаль, готовая в любой момент подать инструмент или подсказать, если что-то потребуется. Ее присутствие было полезным, даже несмотря на юный возраст – свежий взгляд и внимательность помогали Мирославу и Бориславу не упустить важные мелочи. Борислав, хоть и относился к Лене с некоторым недоверием из-за её увлечения изобретениями, все же был благодарен за помощь.

– Бей сильнее, – гулко пророкотал Борислав, голос его был хриплым от дыма и летнего зноя.

– Бью, – отозвался Мирослав, с трудом переводя дыхание. Каждый удар молотом отдавался тупой болью в руках, но он стискивал зубы, не желая показывать слабость.

Когда работа над плугом близилась к завершению, в кузницу вошел заказчик – крепкий, загорелый крестьянин с обветренным лицом. Он смерил взглядом почти готовый инструмент, провел рукой по лезвию, оценивая остроту. В его глазах плескалось удовлетворение.

– Ну что ж, Мирослав, Борислав, – пробасил он, – славный плуг получился. Видно, что рука мастера коснулась. Давно такого не видел. Поможет мне землю вспахать, урожай богатый собрать. Спасибо вам!

С этими словами крестьянин с благодарностью пожал руки обоим кузнецам, каждому отвесив низкий поклон. Затем он вытащил из-за пазухи небольшой мешок, звякнувший монетами.

– Вот, как и договаривались, плата за работу, – сказал он, передавая мешок Бориславу.

Борислав, кряхтя, принял мешок, ощупал его вес. Кивнул, удовлетворенный.

– Спасибо и тебе, Мельхиор, – ответил он.

Крестьянин уже собрался было уходить, как вдруг остановился, оглянулся на Лену.

– А это что за помощница у вас? – спросил он, с любопытством разглядывая девушку. – Вроде раньше не видел ее тут.

– Это Лена, – ответил Борислав. – Она нам часто помогает. И не только в кузнице. Мастерица на все руки, умница.

Мельхиор улыбнулся, протянул Лене руку.

– Рад познакомиться, Лена. Слышал я про твои изобретения, про ловушки всякие. Говорят, ты у нас чуть ли не ведьма.

Лена смутилась от такого комплимента.

– Да какая я ведьма, – ответила она, пожимая руку крестьянину. – Просто люблю что-нибудь мастерить, придумывать. Чтобы людям помогать.

– Ну и правильно, – похвалил ее Мельхиор. – Хорошее дело делаешь. Молодец.

Закончив разговор, крестьянин, довольно улыбаясь, покинул кузницу, оставив кузнецов и Лену наедине. Борислав тут же принялся делить плату. Отсыпав большую часть монет себе, он передал остатки Лене.

– Вот, держи, рыжик, – сказал он, хлопая ее по плечу. – Ты тоже заслужила. Хорошо сегодня потрудилась. Да и вообще, ты всегда нам помогаешь. Не обижайся, что так мало. Самим сейчас нелегко.

Лена с благодарностью приняла свою долю.

– Спасибо, дядя Борислав, – ответила она. – Мне много и не надо. Главное, что я вам помогаю.

Мирослав же молча наблюдал за этой сценой. Он видел, как тяжело отцу дается работа, как тот старается обеспечить семью. Осознание этого давило на него, усиливая чувство долга и ответственности.

После того как в кузнеце навели видимой порядок, Борислав отпустил Мирослава и Лену проверить новую ловушку, которую расположили на лесной тропе недалеко от деревни.

Они шли по лесной тропе, петлявшей между вековыми соснами. Воздух, напоенный ароматом хвои и влажной земли, был прохладным и свежим, резко контрастируя с жаром кузницы. Лена, опираясь на трость, старалась не отставать от Мирослава, её протез шуршал по опавшей листве.

– Помнишь, как старый Перун чуть не спалил дом, когда пытался подковать своего козла? – засмеялась Лена, её рыжие волосы, выбившиеся из-под платка, плясали на ветру.

Мирослав усмехнулся, вспоминая недавний случай с деревенским пьяницей, который принял свою козу за лошадь.

– А как он потом ругался, когда коза съела все его запасы табака? – добавил Мирослав, и они снова рассмеялись. Этот смех, лёгкий и беззаботный, казался неуместным в мире, полном скрытых опасностей, словно трель птицы перед грозой.

Дойдя до места, где Лена установила свою ловушку – хитроумное сооружение из веток, камней и веревок, – они принялись её проверять. Механизм, предназначенный для ловли диких кроликов, не сработал. Лена, нагнувшись, внимательно осмотрела пружину, её лицо омрачилось.

– Опять не работает, – вздохнула она, разочарование сквозило в её голосе.

– Не расстраивайся, – Мирослав положил руку ей на плечо. – Вместе мы обязательно её усовершенствуем. Вспомни, как долго ты возилась с тем арбалетом для стрельбы шишками! А теперь вон как стреляет – белки в ужасе разбегаются.

– Спасибо, Мирослав, – Лена улыбнулась, и в её глазах снова зажглась искорка. – Ты прав. Мы всё сделаем.

Возвращаясь в деревню, они обсуждали слухи о волках, которые начали нападать на скот в соседних селениях. Лена, вдохновлённая идеей защиты деревни, предложила установить более сложные ловушки.

– Мы можем сделать капканы, – воодушевлённо рассказывала она, – и расставить их вокруг пастбищ.

– Не знаю, Лена, – Мирослав нахмурился. – Это может быть опасно. Волки – хитрые звери, а если кто-то из наших попадет в капкан?

– Мы сделаем специальные метки, – не сдавалась Лена. – И предупредим всех в деревне. Главное – безопасность стада. Мы же не хотим, чтобы волки пришли в Топорную Равнину.

– Посмотрим, – пробормотал Мирослав, думая о чём-то своём. Предчувствие тревоги, как тёмная туча, затмевало радостное возбуждение Лены.

Глава 3. Цена ковки судьбы.

Мирослав шёл по пыльной дороге, что рассекала Топорную Равнину словно глубокий шрам на теле уставшей земли. Вечернее солнце, раздутое и кроваво-красное, будто изнемогая от напряжения, цеплялось за зубцы далёких гор. Его лучи бросали длинные, дрожащие тени, которые колыхались, как призраки прошлого. Каждый шаг поднимал облако мелкой пыли, оседавшей на грубых кожаных сапогах.

Воздух, ещё недавно раскалённый дневным зноем, остывал, наполняясь ароматами нагретой земли и дыма очагов. Где-то скрипнул колодезный ворот, блеяние овец смешалось с лаем собак. Деревня казалась спокойной. Но Мирослав чувствовал: под этой мирной оболочкой натянулись струны напряжения. Что-то надвигалось. Что-то неслышное, но уже ощутимое кожей.

– Здорово, Мирослав, – кивнул старый Йорген, сидя на крыльце своей избы и лениво почёсывая седую бороду.

– Вечер добрый, Йорген, – ответил Мирослав, едва заметно склонив голову. Он не остановился. Разговоров не хотелось. Внутри росла глухая, ноющая пустота — такая привычная, почти родная. Он пытался заглушить её ритмом своих шагов, но пустота не отступала.

Дети, ещё недавно носившиеся по улице, как вихрь, теперь разбились на два войска. С деревянными мечами и палками они рубились, крича боевые кличи, подражающие оркам. Их визг, хохот и вопли слились в один бесконечный звук — звук детства, полного воображаемых побед. Мирослав невольно замедлил шаг. Он наблюдал, как они повторяют истории о битвах, услышанных от взрослых. Но дети не знали, что настоящая война не кончается смехом. Их мечты были наивны, как первые листья весной — хрупкие, легко срываемые.

Дальше по улице женщины собрались у реки. Они стирали бельё, перемывая последние новости и сплетни. Их голоса, смешиваясь с журчанием воды, казались частью вечного круговорота жизни. То, что раньше было для Мирослава опорой, теперь давило, как клетка. Ему стало ясно: рутина, которая когда-то давала чувство стабильности, стала его заключением.

Дома, прилепившиеся вдоль дороги, казались однообразными, будто отражали судьбы своих обитателей. Мирослав заметил покосившийся забор у дома старика Олафа, которому он помогал отцу ковать подковы. Забор был слабый, готовый рухнуть. Он напомнил Мирославу о его собственной беспомощности. "Надо бы починить..." — мелькнула мысль, но исчезла, растворившись в волне апатии, набегавшей, как холодный прилив.

Чуть дальше, почти на окраине, возвышался новый дом — ещё пахнущий смолой и свежесрубленным деревом. Необычно. Новых жителей в Топорной Равнине не видели давно. "Может, беженцы?" — мелькнуло в голове. Но он отмахнулся. Прийти сюда — всё равно что прятаться от бури под холщовым плащом.

Тревожное предчувствие скользнуло по спине, как чья-то чужая мысль. Оно не имело формы, но ощущалось всем телом.

Жизнь шла своим чередом, но для Мирослава время будто замерло. Каждый звук, каждое движение казались чужими, ненастоящими — словно он смотрел на мир сквозь мутное стекло. Будто бы наблюдал за жизнью деревни со стороны.

Простые картины снова и снова проходили перед глазами: Марфа, медленно бредущая по дороге, опираясь на клюку. Сколько зим она пережила? Сколько раз выживала там, где другие бы сломались? А рядом — Тимка, стоит у забора, невидящим взглядом уставившись вдаль. Куда мечтал уйти он? Что искал за границей равнины?

Мирослав понимал его. Возможно, именно поэтому ему больно было на них смотреть. Эти лица, знакомые до боли, были отражением жизни Топорной Равнины — тяжёлой, но привычной. Здесь был труд, нужда, радость в мелочах и горести, которые никто не заметит, кроме соседей по улице.

Он знал: они будут зависеть от него. От кузнеца. От его рук. И как он мог оставить их? Как оправдать своё бегство, если этим обрекал их на трудности?

Вон дом лесника — одинокий и тихий, у самого края деревни. В окнах мерцало тусклое пламя свечи — слабый маяк для заблудших. А дальше — темнел лес. Полный опасностей. Полный тайн. Он манил и пугал одновременно.

Мирослав остановился. Где-то внутри шевельнулось что-то новое — не уверенность, но попытка её найти.

Он – кузнец. Его работа нужна людям. Он может сделать их жизнь чуть легче, защитить от волков, от холода, от беды. Может быть, его предназначение — не в том, чтобы уйти, а в том, чтобы остаться и стать опорой. Починить плуги, подковать лошадей, выковать меч, которым отобьют нападение. Это тоже дело. Это тоже смысл.

Это не та жизнь, о которой он мечтал. Не та свобода. Но она имеет право на существование.

— Я останусь, — прошептал он себе, почти как клятву.

Лена… Он обязательно поговорит с ней. Расскажет, почему так решил. Она поймёт. Или нет. Он не знал. Но верил, что она найдёт в себе силы принять его выбор. Ведь всегда поддерживала. Хотя бы молча.

Он почувствовал, как в груди просыпается что-то тёплое. Надежда. Не прежняя, не безмятежная — другая. Более тяжёлая. Зато настоящая.

Пусть его мечта изменилась. Но теперь она имела цену. Теперь она связывала его не только с собой, но и с другими — с их жизнями, их страхами, их будущим.

Он — кузнец Топорной Равнины. И это — его путь.

Чем ближе подходил Мирослав к скоплению людей, тем сильнее напрягалось его тело. Группа росла, будто гриб после дождя — плотная, беспокойная, переполненная шёпотом и взглядами, полными страха. Он узнал лица: встревоженную жену старосты, судорожно сжимающую в руках платок; охотников, обычно молчаливых и уверенных, теперь хмурых и сосредоточенных; женщин в вдовьих платках, которые всегда знали, как стоять лицом к беде… но сегодня не знали.

Их глаза выдавали всё. Это не было обычным сплетнями или бытовым конфликтом. Что-то нарушило покой Топорной Равнины. Что-то глубже, чем страх перед волками или голодом.

– Демон... – до него долетел обрывок фразы, произнесённый дрожащим голосом.

Мирослав замер.

Демон? Здесь?

Это имя звучало абстрактно, как легенда, рассказываемая у костра. Эти твари жили в Безмолвных землях, далеко на юго-востоке, где даже птицы не летают. Они не приходили сюда. Не могли.