Хрусталь и Сталь

Глава 1 — Последняя капля.

Дисклеймер +18

В тексте присутствуют сцены жестокости. Автор не оправдывает действия персонажей и не романтизирует насилие, отражая лишь мрачную реальность вымышленной вселенной.

Наслаждайтесь! :)

Где та граница, за которой обрывается терпение?

Сколько можно выдержать, прежде чем чудовище внутри прорвется сквозь тонкую ткань кожи и ощерит клыки в злобном оскале? Где она — та последняя капля, после которой чужая воля наконец пойдет у тебя носом кровью?

Раньше я искренне верила, что мое терпение не знает границ.

Ведь каждая иллириан — это статуэтка из драгоценных камней, бесконечно идеальная служительница веры. Та, что не перестанет улыбаться, если сделать ей больно. Та, чья сила — в мудрости и тихой сдержанности.

Говоря откровенно, я всегда была паршивой иллириан.

Только не подозревала, что окажусь худшей, пытаясь вывернуться на излом, дабы угодить своему господину.

— Больше! Больше света! Ярче, Драгхар тебя раздери! — орал на меня архонт Пустынь, попрекая собственным богом в обители чужого, и желваки на его лице страшно дрожали от ярости.

Рагмэйр развалился на горе шелковых подушек, точно ленивый золотой змей в гнезде, свитом из наложниц. Алый халат, едва наброшенный на полуобнаженный торс, открывал взгляду кожу цвета старого пергамента, густо покрытую вязью татуировок.

По бокам от его ложа расположились двое молодых хищников, застывших по обе стороны, — преемники правителя. Им одним из всей знати, как цепным псам, допущенным к столу хозяина, было дозволено следить за священным ритуалом Жатвы Света. Тем, что в доминионе Пустынь низвели до уровня грязного спектакля.

И я танцевала в руинах храма, от которого остался по прихоти архонта лишь голый скелет. Отсутствие крыши над головой открывало бездонное небо, а древние колонны и свет кроваво-алого зарева придавали этой ночи мрачный, роковой шарм.

Архонт думал, что я превозносила его. Что каждый изгиб моего тела, каждый поворот запястья служил для того, чтобы ему угодить.

Но на деле я всегда поклонялась только своему богу — Нэ́алиссу. Мои мышцы горели, связки натягивались до предела, превращая тело в живой алтарь, на котором я каждую секунду приносила себя в жертву тому, чьей собственностью я была задолго до первого шага.

А взамен Нэалисс пропускал сквозь меня ту силу, которая каскадами света расплескивалась вокруг от одного моего взмаха руки. Вспышки ярких серебристо-белых лент магии летали в воздухе, как жар-птицы. Они почти опаляли кожу и неизменно вызывали мурашки у каждого зрителя.

Всё переставало существовать во время моего танца.

Весь мир сжимался до ослепительного круга, пока я служила живой призмой, сквозь которую лился божественный свет. Это была концентрация чистой любви, похожей на лезвие ножа в своей неумолимой жестокости. Ведь одних она заставляла молиться и жить, а других — убивать ради этой могущественной силы.

В такие мгновения даже Рагмэйр ше Ранвар забывал о своей презрительной гримасе. Он непроизвольно подавался вперед, и его янтарные глаза, обычно холодные и пустые, начинали жадно блестеть, ловя каждую каплю ослепляющего света.

Меня за этим сиянием почти не было видно. Я растворялась в нем до прозрачности, исчезала между вспышками, ведь была собрана из кусков стекла, звонко позвякивающих от каждого моего движения в такт пульсирующей музыке барабанов.

Каждый мой осколок — как отдельная искра. Чем больше осколков — тем больше света.

Где та граница, за которой обрывается терпение?

Сколько можно выдержать, прежде чем чудовище внутри прорвется сквозь тонкую ткань кожи и ощерит клыки в злобном оскале? Где она — та последняя капля, после которой чужая воля наконец пойдет у тебя носом кровью?

Раньше я искренне верила, что мое терпение не знает границ.

Ведь каждая иллириан — это статуэтка из драгоценных камней, бесконечно идеальная служительница веры. Та, что не перестанет улыбаться, если сделать ей больно. Та, чья сила — в мудрости и тихой сдержанности.

Говоря откровенно, я всегда была паршивой иллириан.

Только не подозревала, что окажусь худшей, пытаясь вывернуться на излом, дабы угодить своему господину.

— Больше! Больше света! Ярче, Драгхар тебя раздери! — орал на меня архонт Пустынь, попрекая собственным богом в обители чужого, и желваки на его лице страшно дрожали от ярости.

Рагмэйр развалился на горе шелковых подушек, точно ленивый золотой змей в гнезде, свитом из наложниц. Алый халат, едва наброшенный на полуобнаженный торс, открывал взгляду кожу цвета старого пергамента, густо покрытую вязью татуировок.

По бокам от его ложа расположились двое молодых хищников, застывших по обе стороны, — преемники правителя. Им одним из всей знати, как цепным псам, допущенным к столу хозяина, было дозволено следить за священным ритуалом Жатвы Света. Тем, что в доминионе Пустынь низвели до уровня грязного спектакля.

И я танцевала в руинах храма, от которого остался по прихоти архонта лишь голый скелет. Отсутствие крыши над головой открывало бездонное небо, а древние колонны и свет кроваво-алого зарева придавали этой ночи мрачный, роковой шарм.

Архонт думал, что я превозносила его. Что каждый изгиб моего тела, каждый поворот запястья служил для того, чтобы ему угодить.

Но на деле я всегда поклонялась только своему богу — Нэ́алиссу. Мои мышцы горели, связки натягивались до предела, превращая тело в живой алтарь, на котором я каждую секунду приносила себя в жертву тому, чьей собственностью я была задолго до первого шага.