Хулиганка для нага

Глава 1: Падающая звезда

Воздух. Он всегда здесь особенный. Густой, как бульон, и пахнет на три слоя, которые я различаю кожей, горлом, нёбом.

Первый слой, тот, что тяжело стелется внизу, от партера и оркестровой ямы — это запах зрителей. Сладковатый, приторный дуэт попкорна и сахарной ваты. Запах праздника, который тебе не принадлежит.

Второй слой висит на уровне манежа, где я разминаюсь перед выходом. Горьковатая пыль старых матов, въевшийся в бархат занавесок грим, чужая потная униформа. Запах рабочей рутины, пота и крафтового клея для блёсток.

А вот здесь, наверху, на этой крошечной площадке под самым куполом — третий слой. Мой. Чистый, острый холод высоты. Он пахнет обезжиренным металлом трапеции, налётом старой смазки на тросах и ледяной пустотой, в которую сейчас придётся шагнуть.

Этим воздухом я живу с того самого дня, когда поняла, что качели на детской площадке — это скучно, а вот оторваться от земли по-настоящему — нет. Он обжигает лёгкие, бьёт в голову. Он — причина и следствие. В нём рождается и восторг полёта, и тот самый чистый, знакомый до дрожи адреналин. Без него нет свободы. Без него — нет меня.

Если бы мне платили по рублю за каждый раз, когда я вот так вишу над пропастью, я бы давно купила этот цирк и перепрофилировала его в аквапарк. Меньше травм, больше веселья. Но нет. Я всё ещё здесь.

Мия, акробатка высшей категории и главный поставщик адреналина для толпы, пахнущей попкорном. Моя суперсила — не бояться высоты. Моя ахиллесова пята — отчаянно бояться скуки. А тут, наверху, скучно не бывает. Только страшно. Но это почти одно и то же.

А в такт этому страху, уступая ему в громкости, но не в настойчивости, глухо бьётся снизу грохот марша. Он уже не мелодия. Он пульс, тяжёлый и ритмичный, словно удары по натянутой коже барабана. Пульс той самой тёмной, дышащей массы, что колышется внизу: смутные силуэты лиц, синие вспышки экранов, случайные блики на биноклях, ловящих каждый мой шаг. Океан, который я должна заставить ахнуть. Или в котором могу утонуть. Для них — экшн. Для меня — высшая математика из плоти и гравитации.

Пальцы в бинтах, мои верные, вечно ноющие компаньоны, мертвой хваткой впиваются в холодный, залитый чужим и своим потом металл трапеции. Это моя пуповина. Единственная нить, связывающая с миром твёрдых поверхностей и адекватных людей.

Мои ярко-розовые волосы, собранные в тугой, неумолимый пучок, наверное, смотрятся отсюда последним криком моды перед лицом вечности. Последний акцент безумия перед тем, как превратиться в чистую, аэродинамическую форму.

— И… летим! — доносится снизу голос Сергея, моего ловера.

Не крик, а рёв, прорвавшийся сквозь собственный шум крови в моих ушах. Это не слово. Это спусковой крючок. Мозг глохнет. Мысли сливаются. Остаётся только тело. Выдрессированное, вымуштрованное, идеальная машина, и этот кусок железа в руках, который сейчас станет центром вселенной.

Толчок. Не от доски, от самой реальности. Я отталкиваюсь от всего знакомого: от законов физики, которые должны меня беречь, от платформы под ногами, от самой себя. На мгновение, пока дерево уплывает из-под ног, в голове проносится картинка: папины руки, подбрасывающие меня, семилетнюю, к потолку нашей хрущёвки. «Лети, дочка!» И мамин испуганный голос с кухни: «Не роняй!». Я тогда не думала, что их страхи станут моей профессией, а крики мамы заменятся рёвом толпы.

Ветер не свистит, он взвывает, ввинчиваясь в уши ледяным, безжалостным сверлом. Он выжимает слёзы, которые тут же срывает и уносит прочь.

Первый вольт — мир кувыркается. Арена плывет у меня над головой расплывчатым световым пятном, лица внизу превращаются в бледные, безликие лепестки. Живот, выточенный годами голода и бесконечных повторений, сжимается в тугой пружинный комок — раз! — и резко выталкивает тело дальше, выше, к следующей точке опоры. Всё идёт чётко.

Ещё один вольт — уже на чистой мышечной памяти, на автопилоте. Тело само знает этот танец. Кости считают доли секунды, сухожилия поют от натяжения. Мысли, страхи, сомнения, всё отлетело куда-то далеко, осталась только эта идеальная геометрия падения, выверенная до миллиметра. И две сильные, руки внизу, которые должны появиться сейчас, вот-вот, я уже чувствую их тепло кожей предплечий…

И в этот миг крайний луч прожектора — дрогнул.

Нет. Не дрогнул.

Разорвался.

Ослепительно-белый сгусток света, тот самый, что отсвечивал в моих потных ладонях, треснул с тихим, сочным хрустом, будто ломалась кость самого пространства.

И я упала. Но не в руки. А в воду. Холодную, плотную, чужую воду.

Удар о поверхность, оглушающий, неожиданный, неправильный. Вместо жёсткой хватки, жидкая бесформенность. Вместо знакомых криков арены, глухой булькающий гул. Вода хлещет в нос, в рот, заливает глаза. Холод, острый и цепкий, впился в кожу, мгновенно промочил купальник, ворвался в уши, нос, под стянутые бинты на ладонях. Я инстинктивно втягиваю воздух и вместо воздуха глотаю горьковатую жидкость.

Что за чёрт?!

Мозг, переключённый в режим идеального трюка, на долю секунды зависает с синим экраном. ОШИБКА 404: РУКИ ЛОВЕРА НЕ НАЙДЕНЫ. Никакой воды в техкарте не значится! Под куполом нет бассейна! Я должна быть в сетке или в руках Сергея, а не в предбаннике какого-то неизвестного спа! Режиссёр совсем охренел? Это новый номер? «Акробатка и таинственный океан»? Без предупреждения? Зрители в восторге, наверное. Только я не в восторге. Я тону.

Мысль кристально ясная, как эта проклятая вода. Инстинкт самосохранения, отбросив все шутки, бьёт тревогу. Я дёргаюсь, пытаюсь выплыть, оттолкнуться ото дна. Но дна нет. Только бесконечная, тёмная лазурь вокруг. И тишина. Та самая, что была в нижней точке вольта, но теперь, мёртвая, водная, давящая.

В ушах звенит нарастающий, высокий звук — собственная кровь, сдавливаемая глубиной. Лёгкие, привыкшие к разреженному воздуху высоты, теперь горят огнём, требуя вдоха, который утопит их окончательно.

«Так вот как оно — захлебнуться», — мелькает мысль, удивительно спокойная.

В глазах темнеет. Не от потери сознания, от воды и отчаяния. Последние пузыри воздуха вырываются из губ и устремляются куда-то вверх, к свету, который уже кажется таким далёким, будто его и не было.

«Ладно, хоть грим, надеюсь, водостойкий... Мама будет в ярости, если меня найдут в размазанной подводке», — абсурдная, истерическая мысль проносится, как спазм.