... и кленовый венец его

Глава первая. Ненадежный рассказчик

Если бы его спросили, кем он себя считает, Владимир назвал бы себя ненадежным рассказчиком. Не потому, что любил приврать, а потому, что не был уверен в том, что помнил. Он никогда не был главным героем, даже в собственной жизни. Возможно, именно этим и оказались вызваны “двойные пробелы” в памяти или будто бы переписанные воспоминания. Он слыхал, что подобное случалось со многими. Озвучиваешь в компании какое-то событие, участниками которого были все присутствующие, но вдруг оказывается, что событие это помнишь только ты. Неловкий смех. Отдаление. Отчуждение. Медленное издыхание в собственной раковине. Это мир сошел с ума или ты? Можно было бы сказать, что это неприятное последствие смерти, но Владимир знал точно: такое происходило с ним и до того, как он умер в последний раз.

Он не был главным героем. Другом и соратником главного героя — да, и эта роль ему очень нравилась и вполне устраивала. Максимально глупо убитым другом и соратником главного героя, чья смерть будто бы произошла исключительно для того, чтобы повлечь за собой неминуемый крах персонажа, который в открытой концовке увидел в проруби отражение не звездного неба, а собственного лица, оказавшимся внезапно лицом злодея — да, и эта роль ему подходила. Он сыграл ее до конца. Владимир улыбнулся внутри себя. Если бы его жизнь оказалась книгой, то весьма посредственной. Кому захочется читать о том, как некто столь второстепенный просто наблюдает за тем, как разворачиваются основные события сюжета, причем интерпретирует все это как-то очень уж по-своему? Что только не придет в голову, когда не выспишься.

Каким он был до того, как умер последний раз? Владимир не помнил. Забвение — величайшая милость Небесного Порядка. Если бы всякий человек запоминал абсолютно все свои воплощения, пожалуй, в мире было бы куда больше безумцев, не знающих толком, что делать и как жить эту жизнь. С этим невозможно просто так разобраться. В попытке исправить всего одну допущенную ошибку совершаешь с десяток новых. Так это и работает, и не важно, помнишь ты о своем прошлом или нет. Главное, что оно помнит о тебе. Помнит и дергает за кармические ниточки, которые отзываются в твоем теле внезапными сверлообразными болями. Такое с ним тоже бывало. Задолго до смерти.

Кстати, умирать ему понравилось. Сама по себе смерть не была болезненной, неприятной или пугающей. Таковым можно было назвать все, что ей предшествовало. Падение в полынью, неминуемое обморожение, крупозное воспаление легких, гангрена, медленное умирание на Тропе, где умирать, в общем-то, противопоказано, но и сходить с нее нельзя, и оборачиваться тоже, так что не то, чтобы у него был выбор... Владимир не мог теперь вспомнить, что это за Тропа. При попытках проанализировать этот образ голова начинала раскалываться, а к горлу подкатывала тошнота. Он решил подумать об этом позже. К счастью, у альтернативно живого тела имелся более внушительный ресурс, чем у стандартного, так что время у него наверняка еще будет. Целый вагон. И ма-аленькая тележка.

До обостренного слуха альтернативно живого Владимира Оскаровича Каппеля, который носил множество имен до этого, но не мог ни одного из них припомнить, донесся непривычный звук. Кажется, поблизости некая собака запуталась в поводке. Смешной подросток хаски с длинными лапами крутил дурной головой, пытаясь понять, что с ним происходит, и почему он не может бежать и скакать, как и прежде. Его хозяйка, стройная брюнетка в обтягивающем спортивном костюме, присела на лавочку, чтобы освободить подопечного из западни, в которую он сам себя загнал безумными прыжками на пока еще зеленом газоне. Владимир будто очнулся от долгого сна. Хотелось потянуться: сладко, с покряхтыванием, заложив руки за голову и жмурясь от по-летнему теплого еще солнца. Однако же соседство с дамой обязывало держать себя в руках, поэтому пришлось временно отказаться от воплощения банального человеческого желания почувствовать себя лучше.

— Я вам не помешаю? — спросила незнакомка не глядя, занятая поводком.

— Отнюдь.

— Нечасто в наше время встретишь человека с газетой, — несколько извиняющимся тоном проговорила она, будто бы ей все же было неловко.

— Кто вам сказал, что я из вашего времени?

Девушка рассмеялась, бросила на соседа короткий лукавый взгляд, хлопнула хаски по боку и ушла, не прощаясь. Small talk не обязывал ее к этому. Владимиру это не нравилось. Он не отказался бы от знакомства. Впрочем, настроение все равно было безнадежно испорчено свежей прессой, которая одновременно разочаровывала и нагоняла сонливость, и отчего-то неприятно напряженным плечевым поясом, будто ему действительно довелось спать на этой самой лавке. Говорил ему Александр Васильевич: теперь уж никто не читает газет, подписывайтесь на каналы в Telegram или уж на крайний случай ограничивайтесь общими новостями от Яндекса.

Новости, впрочем, день ото дня были одни и те же. Сводка заболевших, погибших и выздоровевших. Незначительные события в Петербурге (сегодня, например, выяснилось, что “Метрострой” признали банкротом, будто бы до этого не очевидно было, что тем все кончится), какие-нибудь отличительные события дня, реже — события культуры, ради которых и стоило читать новостные сводки. Новостей, интересующих его, не было ни в каналах Telegram, ни в свежих газетах, однако же отказаться от своей привычки Владимир не мог. Это было последним, что связывало его с жизнью, которая закончилась более ста лет назад и по которой он все еще скучал, несмотря на то что получил новую, еще лучше прежней. Ну, во всяком случае, досужие сплетни в прессе печатали так же, как и прежде, да и мор никуда не делся. Просто раньше он назывался, допустим, тифом, а теперь на смену пришел ковид. Ему тоже что-то придет на смену, можно не сомневаться: не изобрела еще Бездна такой Чумы, которая смогла бы оседлать положенного Ей коня.

Глава вторая. Муринский разлом и Фоккер

Владимир не удивлялся тому, что Дзержинский послал на это задание именно Александра Васильевича, и дело было вовсе не в их вражде, о которой всем было прекрасно известно, но которую они либо тщательно скрывали, либо не испытывали вовсе, ограничиваясь дежурными поддевками, обыкновенными и для других. Александр Васильевич имел преимущество при схватке с тварями из Бездны, будучи призванным на службу, пусть и без необходимых формальностей, судя по всему, еще при жизни. Во всяком случае, об этом ходили сдержанные слухи. Сам он это, конечно, вряд ли осознавал. Однако древним небесным законам человеческое незнание никогда не мешало исполняться. Служители Церкви обратились к нему за защитой не столько государственности, сколько Веры, и его согласие запустило сложный механизм найма на службу, к которой он, вероятно, готов не был.

Зато теперь это обстоятельство всякий раз играло ему на руку. Там, где Дзержинский вынужден был буквально зубами выгрызать себе право на жизнь и закрытие очередного прорыва, Александр Васильевич справлялся намного проще, сопровождаемый неиссякаемым источником силы, которую давала ему связь с небесным городом. Никто не знал точно, от кого конкретно исходит силовая поддержка. Поговаривали, будто от самого Императора, однако Владимир сомневался в этом. Вероятнее всего — от кого-то из ближнего круга, возможно, это был кто-то из братьев, возможно — Императрица, уж более нестабильной и стихийной была эта поддержка, всякий раз выражавшаяся по-разному. Безусловно, требовалось время для того, чтобы научиться пользоваться этим приятным бонусом. Тренировки проводились, что называется, “в поле”, поэтому усиленным возможностям начальства Владимир не завидовал никогда. Одна ошибка — и ты летишь в Бездну, и никто не станет снаряжать экспедицию, чтобы тебя оттуда достать. Печально, обидно, хороший был сотрудник, поскорбим, братья, наймем нового или попросим Дзержинского взвалить на себя все, что взваливается.

— До вечера еще уйма времени, — Александр Васильевич припарковал служебный транспорт и повернулся к Владимиру. — Осмотрим местность на предмет разломов. Вас прошу пользоваться оборудованием, при обнаружении разлома докладывать мне, ничего не предпринимать лично, даже если на ваших глазах из него полезет какая-нибудь тварь. Понятно?

Колчак обладал весьма деятельным характером, склонным к организации кипучей деятельности, где бы он ни находился и чем бы ни занимался. Его энтузиазм неизбежно распространялся на всех, с кем он имел дело. Судя по тому, как блестели теперь его темные глаза, Александру Васильевичу не терпелось броситься прямо в самое пекло. Нельзя было его в этом упрекнуть: работа такого характера действительно позволяла почувствовать себя не только живым, но и все еще нужным, что в их обстоятельствах было, пожалуй, особенно важно. Как там было: в пасть твари не прыгать? Что ж, теперь ясно было, что Феликс Эдмундович знал коллегу лучше, чем могло показаться.

— Понятно, — вздохнул Владимир, которому пока не довелось принять хоть сколько-нибудь деятельного участия в закрытии даже самого завалящего Прорыва, всякий раз оставаясь лишь безмолвным свидетелем и вечным учеником.

— Мы не знаем, что это за артефакт, поэтому не сможем заранее нанести необходимые Знаки на места разломов, если они обнаружатся, — Александр Васильевич извлек из заваленного дамскими визитками и другими трофеями бардачка нечто, отдаленно напоминающее дозиметр. — Поэтому действовать придется параллельно с детьми. Как только они начнут читать, я опознаю артефакт по тексту и пойму, какие Знаки необходимо будет нанести. Начнем с наиболее явных разломов, их я беру на себя, вам оставляю более мелкие. Не оскорбляйтесь, Владимир Оскарович, я не имею права допускать вас до более существенной работы, пока вы не получите разрешение от командования.

Владимир молча взял аппарат и вышел, на ходу настраивая его на обнаружение разломов, которые могли бы быть опасными при третьем уровне прорыва. Когда небесный город только начинал строиться, разломов было совсем немного, и в основном они были крупными. С течением времени их становилось все больше, потому как никто ничего с этим не делал, и в результате весь мир превратился в разбитое стекло, испещренное змейками трещин. Владимир не знал только, что пугает его больше: то, что стекло может вот-вот разбиться в принципе, или то, что через эти разломы уже сейчас легко проникает так много тварей, против которых оружие становится бесполезным все чаще. В том числе — небесное оружие, которое до этого осечек не давало.

Судя по треску прибора, в этой местности разломы располагались так же, как и в городе в целом. Множество небольших трещин, слишком маленьких для того, чтобы через них могли пройти крупные объекты, слишком узкие для того, чтобы их можно было попытаться расширить с той стороны. Владимир обходил территорию медленно, задерживаясь на каждом шагу по нескольку секунд. В его практике уже случались осечки, когда прибор показывал наличие аналогичных разломов, оператор шел дальше, а потом оказывалось, что прибор просто не успевал среагировать на внезапный Прорыв. Заканчивалось это всегда одинаково: тела оператора никто больше так и не видел. Он до сих пор не встречал ни одного незакрытого Прорыва, и твари никогда не уходили дальше точки выхода, но и того, что оставалось, было вполне достаточно для того, чтобы быть более внимательным, чем те, кому не посчастливилось стать кормом для тварей.

Владимир сделал небольшую передышку. Голова немного кружилась. С одной стороны, это было нормально в его ситуации, когда в разломах бурлила смешивающаяся энергия двух разных миров. В такой реакции организма было нечто схожее с метеозависимостью, когда в ответ на солнечные вспышки люди испытывают головные боли, тошноту, перепады давления и прочие великолепные вещи. С другой стороны, такая чувствительность могла стать как преимуществом, так и причиной, по которой он никогда не продвинется дальше. Потому ли ему не предлагали прежде участвовать в закрытии “настоящих” Прорывов? Потому ли Александр Васильевич всячески оберегал его и следил, чтоб он близко не подходил к пространству, где проводились оперативные действия?

[Данные удалены] #1

Большая вода не прощает. Не важно, откуда именно она пришла, или откуда именно ты пришел к ней. Большой воде все равно. Чаще всего она тебя даже не видит. Но, стоит тебе попасть внутрь нее, все твои дела окажутся взвешены, и им будет дана бесстрастная оценка. К большому сожалению для людей, большая вода — часть океана, из которого произошла вся жизнь в этом странном месте. Поэтому и дела оцениваются, так сказать, в комплексе. Ты не знаешь, что сто или двести, а может и тысячу лет назад знатно налажал. А она знает. Помнит. И никогда не простит. Память воды — штука удивительная. Жаль, люди не сохранили эту способность. Или, быть может, все-таки во благо, что не сохранили.

Саша хорошо помнил, как Володя открыл глаза в Золотом Городе, в котором оказался снова впервые за много тысяч лет. Технически в последнее свое здесь пребывание он даже не был Володей, еще и имени-то такого не было. Может и к лучшему. Что это за имя такое: Володя, на большинстве языков оно звучит прямо-таки удручающе. Впрочем, в качестве временного прозвища — еще куда ни шло, конечно. Кто знал, что он так прикипит. И к этому глупому имени, и к этому мясному костюму, и вообще ко всему. Правду говорят: между войной и бушующим морем мало разницы. Вероятно, память об этом ему была дорога как сувенир.

Сам Саша не мог поменять лицо по другим причинам, хотя очень хотел бы воспользоваться такой возможностью. Он и Феликсу советовал, но тот отказался. Будь у него такое лицо — он бы тоже, вероятно, отказался. На таких девки всю дорогу вешаются, только успевай снимать. Ему самому приходилось прикладывать куда больше усилий, а пару жизней — так и вовсе употребить исключительно на то, чтобы отрастить какую-никакую харизму, чтобы люди перестали от него шарахаться. Но они все равно шарахались. Сказать по чести, в последние годы — вполне обоснованно.

Главный медик Золотого Города нарастил усиленный мясной костюм вокруг того, что люди привыкли называть душой, достаточно быстро. Повезло, что удалось отыскать ведьму, которая эту душу хранила в какой-то бочке. То ли хотела выменять ее на что-то более для себя пользительное, то ли планировала сожрать: поди знай теперь. Ведьму ту он знатно отходил посохом, так что из нее получилось вполне себе живописное ледяное изваяние. Жаль, только до первых теплых солнечных лучей. Может, уже и растеклась водицей, увлажнила собой землю, дала жизнь первым всходам. Гляди ты, все одно все возвращается к воде, так или иначе…

В тот день наверху было особенно солнечно. Справедливости ради на высоте десяти с гаком километров светло практически всегда, тем более что фундамент постоянно перемещался в пространстве. Спасибо что на срезе, который люди пока не удосужились обнаружить, иначе неловко вышло бы.

Володя с новехоньким тельцем, не подверженным воздействию радиации и много чего еще, сладко спал на кровати, размерам которой позавидовал бы кто угодно, но должен был скоро проснуться. Это легко угадывалось по тому, как изменилось его дыхание, как раздувались время от времени крылья носа, обнаруживая весьма аппетитные запахи поблизости, как подрагивал то и дело мизинец левой руки. Феликсу в свое время изготовили точно такое же, и очень хорошо, что с крылатыми удалось быстро договориться. Самому Саше альтернативно живой костюм не требовался, хоть он и поистрепался за последние тысячелетия. Такому как он в этом месте замену точно изготовить не смогут. Звучит одновременно воодушевляюще и безнадежно.

Итак, Володя просыпался. В новом, но одновременно не новом для себя месте. В компании адмирала, жизнь которого он не успел спасти по причине безвременной кончины от крупозного воспаления легких, осложненного распространением гангрены, которая привела к ампутации части конечностей. И в компании чекиста, которого здесь вообще не должно было быть, но так уж случилось. По счастливому стечению обстоятельств наверху тоже ревела революция. Вполне себе империалистическая, к сожалению для поляка, но очень удачная, к счастью для Колчака, которому нужно было быстро восстановить видимость порядка и получить разрешение на что бы то ни было. Что ж, у него было и то, и другое, но спокойствия от этого почему-то не прибавлялось.

Империалистическая революция… Саша рассмеялся, и молоденький оперативник из убойного взглянул на него со священным ужасом. Оно и понятно, картина маслом: кровожадный упырь Колчак стоит посреди номера отеля, залитого кровью, и ржет. Прямо сюжет из советских учебников. Там, правда, вместо номеров отелей фигурировали в основном деревенские дома, а вместо оперативников вокруг положено было располагаться сиротам и зверски замученным рабочим и крестьянам. Положим, подобное действительно на его территории происходило, но… Но. Всегда есть это чертово «но», на которое обыкновенно всем насрать. Ему тоже было насрать на «но» Дзержинского. До поры до времени. И тем не менее.

И, тем не менее, в тот день Володя проснулся в огромной кровати, сладко потянулся, первым делом проверил, на месте ли злодейски отчекрыженные сельским врачом при помощи самого обыкновенного ножа пятки, блаженно улыбнулся и заявил:

— Какое счастье, что я умер.

— Не стану спорить, — Саша подъехал к кровати на кресле, похлопал пациента по плечу и улыбнулся самой очаровательной и располагающей из всех своих улыбок. — Иначе нам не довелось бы встретиться.

— Ты тоже здесь.

Володя мигом помрачнел. Куда делась только нега и сладкое томление после долгого сна. Оно и понятно: в своем-то мире он помирал, когда Саша был еще жив, и рассчитывал дожидаться его в гордом одиночестве еще очень и очень долго. Эх, малыш, не тех ты себе выбрал в друзья. Не тех я себе выбрал в друзья, но что ж теперь с этим сделаешь.

Глава третья. Две аудиенции

Ключ проворачивался в замке с неохотой. Согнувшись и подсвечивая себе фонариком смартфона, Владимир уперся в дверь ногой, и дело пошло лучше. Лампочка в общем предбаннике снова перегорела, а соседи не удосужились ее заменить. Этим всегда занимался он. В человеческих взаимоотношениях за сто лет мало что изменилось: стоило взять на себя какую-либо обязанность, пусть и общую, она сразу же становилась индивидуальной. Заменить лампочку в общем коридорчике, помыть в нем пол, стереть пыль с общих обувных полок. Со временем к этому присовокупилась починка детского велосипеда, выставленного будто бы без какого-либо намека и другие мелкие бытовые обязанности. Поначалу Владимиру все это было в радость, однако спустя годы начало раздражать. Вот и теперь: замок вот-вот прикажет долго жить, лампочка не горит, на полу за время его вынужденного отсутствия собрался ровный слой пыли и грязи, а к обувной тумбе привалился сломанный детский самокат. Тяжело вздохнув, Владимир открыл дверь своей квартиры, захватил самокат, сбросил непригодные теперь к использованию ботинки, вошел в душное темное чрево и закрыл дверь, привалившись к ней спиной. День, как всегда, выдался не самым простым и весьма насыщенным.

Нельзя сказать, чтоб Прорывы случались ежедневно, однако некоторые свои обязанности он с удовольствием променял бы на ежедневные битвы с чудовищами, которым не было места в этом мире. Впрочем, утро нового дня должно было принести позитивные перемены. Если Император принимал какое-либо решение, оно обычно исполнялось без бюрократических проволочек. Избавляясь от пропитанной кровью твари одежды, Владимир бросал ее прямо на пол: все равно выбрасывать, так чего грязь дальше тащить. Несмотря на скромные размеры жилища и его убитое состояние, он старался поддерживать относительную чистоту, полагая, что порядок в доме неразрывно связан с порядком в мыслях и делах. Оказавшись на холодном полу ванной комнаты, Владимир запоздало сообразил, что оставил тапочки в коридоре, и возвращаться будет не очень приятно. Что поделать: рассеянность после такого дня можно было и извинить.

Вода снова шла ржавая, да еще и с противным бульканьем, исторгаясь из покрытого неискоренимым налетом крана неравномерно, рывками. Выкрутив оба вентиля, Владимир сел прямо на пол, обхватил колени руками и прислонился к ним колючей щекой. Теперь оставалось только ждать, пока ржавая вода прольется, наблюдая за бесстрастным бегом цифр на счетчиках. Заодно можно было обдумать аудиенцию, в ходе которой он был слишком воодушевлен и одновременно напуган, чтобы соображать, что вообще происходит.

Император встретил его в кабинете. Вопреки ожиданиям, Манфред остался снаружи. И, хоть барон и старался при этом показать всем своим видом, что ничего страшного Владимира в кабинете не ждет, под ложечкой противно засосало. Никогда прежде Император не приглашал его к себе без каких-либо предварительных уведомлений и неизбежных проволочек, связанных с заполнением соответствующей документации. Для этого определенно должна была быть причина. И, учитывая его полную бесполезность в ходе устранения последнего Прорыва, у Владимира были все основания полагать, что его с позором уволят. Увольнение в его положении означало развоплощение. С учетом былых заслуг и отсутствия каких-либо серьезных прегрешений он мог рассчитывать на реабилитационный центр, но коротать свои дни в компании блаженных, потерявших счет дням, ему совершенно не хотелось. Сложные и порой опасные будни службы безопасности устраивали его в куда большей степени.

Несмотря на то, что аудиенции уже случались, Владимир никогда не оставался с Императором наедине. Обычно в кабинете находились десятки таких же как он, получавших дополнительные указания от секретарей, а Император в это время либо напряженно работал, отвлекаясь лишь для того, чтобы наорать на кого-нибудь за ошибку, либо вообще отсутствовал, и аудиенция считалась состоявшейся лишь номинально. Фактически Владимир, затираемый во время таких сборищ куда-то в левый угол, вообще Императора не видел, лишь слышал его голос. Зычный, глубокий, звучащий, кажется, прямо в голове, безусловно красивый, но пробирающий до мурашек. Оказавшись в кабинете один на один с Михаилом, Владимир ощутил, что его самообладание решило взять отгул за свой счет.

Император стоял у окна, сложив за широкой спиной руки и покачиваясь с пятки на носок. Для разнообразия свой исполинский пятиметровый рост он сократил до приемлемых человеческих значений, но все равно производил устрашающее впечатление. Даже без знаменитых доспехов его фигура выглядела мощно. Видно было, что тело он тренировал не в условном спортзале, а в сотнях кровопролитных сражений, следы от которых можно было увидеть, если подойти ближе. Вероятно, костюм из тончайшего материала молочного цвета с открытой спиной Император носил именно с целью демонстрации того, что попыток бесчестных сражений было немало, однако всякий раз он выходил победителем. Удивительно, насколько человеческой при этом выглядела эта нечеловеческая и совершенно не белковая форма жизни. Интересное свойство инопланетной породы, знакомое и древним людям, которые остались от контакта в полном восторге, если верить священным писаниям.

Владимир не спешил покидать свой пост у двери: приглашения войти или сесть пока не последовало, несмотря на то что о его прибытии было доложено. Прислонившись к двери, потому что ноги уже не держали, он разглядывал обнаженную спину Императора, не скрытую на сей раз знаменитым алым плащом, по которому его легко было узнать даже в пылу сражения. Будто почувствовав его взгляд, Михаил повел плечами, и Владимир вынужденно перевел взгляд на императорский затылок. Буйные каштановые волосы, обычно спадающие свободными волнами, на сей раз были тщательно уложены в некое подобие сложносочиненного пучка. Вероятно, Император принимал его сразу же после какой-то официальной встречи, что объясняло параллельную аудиенцию у Императрицы.

Глава четвертая. Черный мох, разрядившийся артефакт и голубой разлом

Соседка скажет, что он был домоседом
И очень громко стонал по ночам.
Пренебрегал ее разумным советом
И никогда не обращался к врачам.

Соседка скажет, что его не любили,
Но никто не помнит почему и за что.
Соседка скажет, как легко все забыли
Досадный призрак в нелепом пальто.

Владимир не любил тишину. Стылый сентябрьский ветер задувал в оконные щели, заставляя частично отклеившуюся ленту утеплителя трепетать подобно маленькому желтоватому флагу. Ночные бдения не дали никакого результата: артефакт оказался обыкновенной книгой, даже отдаленно не имеющей никакого отношения к магии. В ней имелось несколько ритуалов, но каждый из них, по первому впечатлению, не представлял опасности. Впрочем, именно этим артефакты и отличались. Самый обыкновенный предмет, та же заколка, оказавшаяся когда-то не в том месте и не в то время, могла принести немало бед.

Проблема обнаружилась в другом. Владимир не ощущал покалывания в кончиках пальцев, которое служило верным признаком наличия артефакта в опасной близости. У каждого специалиста был свой способ обнаружения артефактов, совершенствовавшийся с годами. Владимир пока был далек даже от средненького уровня, однако в непосредственной близости от себя артефакт обнаружить мог. Книга же выглядела совершенно обычной, на ней даже был библиотечный штамп. Изучив ее и так, и эдак, он попытался повторить опыт подростков, но ничего не вышло. Казалось, будто артефакт исчерпал себя, хотя из образовательной программы он знал, что так не бывает. Основная опасность их и крылась в том, что они работали всегда, без срока годности.

Открытие это он совершил в три часа ночи, когда темнота за окном казалась почти осязаемой. Открыв форточку, в которую тут же радостно ворвался ветер с парой трофейных желтоватых листков, Владимир уселся на подоконник и закурил, раздумывая, есть ли смысл с таким вопросом обращаться к шефу, который с этого дня номинально больше не считался его наставником. Тревожить Александра Васильевича, у которого, судя по всему, и без него сейчас проблем хватало, не хотелось. Зато вовремя вспомнился второй шеф, который, пусть и не вмешивался чаще всего в работу с искажениями, все же номинально отвечал за их устранение. Владимир улыбнулся и, отыскав нужный контакт в довольно краткой адресной книге, мстительно совершил вызов. Дзержинский ответил почти сразу, прервав гудок на полуслове.

— Что у вас случилось, Владимир Оскарович? — вежливо поинтересовался он.

— Я не разбудил вас, Феликс Эдмундович?

— Я не ложился. Так что?

— Артефакт, который я должен был передать в архив…

— Все еще у вас, я знаю, вы решили сообщить мне об этом именно сейчас? Весьма любезно с вашей стороны, однако я не вижу проблемы, вас должны были обучить, как осуществлять хранение, передадите его утром, только и всего. Я могу еще чем-то вам помочь?

— Нет, дело не в этом. Понимаете ли, я не ощущаю его… как артефакт.

— При всем уважении, Владимир Оскарович, такое иногда случается. Вы были весьма истощены последним Прорывом. Если вы ощущаете недомогание, я могу предоставить вам выходной с сохранением довольствия.

— Если бы Александр Васильевич сказал вам то же самое, вы бы не так ответили.

— Александр Васильевич намного опытнее и сильнее вас, — голос Дзержинского навевал стойкие ассоциации с врачом психоневрологического диспансера.

— Вы его видели? Держали в руках? Вы помните, что конкретно эта вещь сделала? Как я могу не ощущать такую мощную штуку, даже если, по вашим словам, истощен Прорывом? Мне доводилось ввечеру использовать простейшие боевые Знаки…

— Что произошло?

— Ничего существенного, просто перестраховался, речь не об этом. Я должен чувствовать его. Но я не чувствую.

Дзержинский глубоко вздохнул и замолчал. Могло показаться, что он вовсе отключился, так как не было слышно вообще никаких звуков, но Владимир знал, что Феликс этого не сделал. Вероятно, он размышлял, стоит ли упертая позиция специалиста, которого можно признать таковым исключительно с натяжкой, его внимания. Волновало Владимира другое. Дзержинский не спросил, почему он позвонил именно ему, тогда как логичнее было бы вызвонить Александра Васильевича. То ли проблемы приняли более серьезный оборот, и Феликс даже не задумался об этом, то ли…

— Я буду через полчаса.

Вот теперь отбой. Владимир отложил смартфон, с сожалением взглянул на истлевшую сигарету, которой он едва успел угоститься, поразмышлял немного и закурил новую. Еще не хватало начищать полы перед Дзержинским. «Город братской любви» сменилась на «Падал теплый снег». Владимир не очень любил концертные записи, но «Раскол» по каким-то причинам нравился ему куда больше студийных альбомов. Сидя на подоконнике под открытой форточкой, дрожа от стылого дыхания сентября, Владимир находил особенно приятным тот факт, что ему прибластилось включить именно этот альбом: в студийнике после «Города» следовали довольно жуткие «Черные птицы». Эту песню Владимир прослушал лишь однажды, и с тех пор всегда проматывал.

Голос исполнителя успокаивал. Было в нем что-то надежное и монументальное, что-то такое, за что можно было держаться, даже если ты оказался вдруг вырванным из времени и пространства, оказавшись на обломках страны, вернуть которую было уже невозможно. За какие-то жалкие сто лет мир изменился слишком сильно, чтобы к этому можно было привыкнуть вот так просто, и необходимость работать под началом Дзержинского была самой незначительной из деталей, которые ежедневно превращали существование в настоящее испытание. До сих пор ему не удалось побывать ни на одном концерте, и речь шла не только о «Наутилусе», который теперь покоился там же, где и его страна: в глубине неумолимой истории, перемалывающей кости, уничтожающей даже, казалось бы, вечное. Впрочем, некоторые выступления ему удалось найти в сети, что позволило несколько прояснить свое подспудное ощущение от звучания голоса. У "капитана" был такой же взгляд, как у него самого. Как у Александра Васильевича. И, временами, у Феликса. Взгляд человека, который всякий раз оказывается не там, где он хочет быть, а лишь там, где ему должно находиться.