И море ответило мне.

Эпизод первый.

За окном сентябрь — а в моей крошечной, пропахшей сыростью квартире всё равно было нечем дышать. Духота поднималась изнутри, липкой тишиной приставая к коже. Часы на стене тикали так громко, словно отсчитывали минуты до моего личного конца света. Полночь давно миновала, а чëртов сон даже не собирался приходить.

Я ворочалась на продавленном диване, прислушиваясь к скрипу старой водосточной трубы за окном. Веки были тяжёлыми, но мозг отказывался отключаться. Внутри меня кипел какой-то странный коктейль из тоски, обиды и тягучего, свинцового бессилия, которое заставляло кулаки сжиматься. На мир, на людей, на себя, блин, за то, что я такая. Тихая, замкнутая, словно призрак, но внутри… внутри меня водились такие черти, о которых никто и не подозревал. Особенно после того, как бабушка ушла. Она была единственной, кто видел меня насквозь и не осуждал. Теперь я была одна, как тот скрип в ночи.

— Да какого хрена? – прошептала я в темноту, садясь на диване. Оставаться здесь было невыносимо. Стены давили, потолок опускался. Нужно было выйти. Просто идти куда-нибудь, пока эта духота не выветрится из головы.

Я натянула старые джинсы, накинула потёртую толстовку и тихонько выскользнула из квартиры. Город спал, но не до конца. Узкие улочки, словно вены, тянулись в темноте, освещённые лишь редкими, мигающими фонарями. Тени от заборов казались когтистыми лапами, тянущимися из-под земли. Старые, обшарпанные дома смотрели пустыми глазницами окон, и казалось, что за каждым из них скрывается нечто — не спящее, выжидающее, голодное. Воздух был прохладным, но он был живым, не то что в моей проклятой конуре.

Я шла, куда глаза глядят, пока не услышала шорох у мусорных баков. Пара бродячих собак: тощие, с ввалившимися боками, но с такими умными, настороженными глазами. Я всегда носила с собой кусок хлеба или что-то, что оставалось от моего скудного ужина. Я присела на корточки, протягивая им еду. Они осторожно подошли, понюхали и стали жадно хватать, рыча друг на друга в попытках отвоевать свой кусок.

— Привет, мои хорошие, – пробормотала я, поглаживая одну из них по голове. Шерсть была жёсткой, но удивительно тёплой. —Тоже не спится? Тоже, никому не пригодны — потому и свободны?

Я любила бездомных собак. В них было столько отчаяния и столько же силы одновременно. Они были как я: никому не нужные, выброшенные, но всё равно цепляющиеся за жизнь, ищущие свой кусок счастья. Колючие ёжики, прячущиеся от мира, потому что он слишком часто бьёт.

Мои ноги снова несли меня в сторону причала. Я чувствовала его притяжение, как магнит. Улицы становились шире, дома — ниже, и вот, наконец, впереди замерцала тёмная, бескрайняя гладь. Море. Оно было не таким, как город — не давящим и... Чистым. Оно было огромным, свободным, и в его шуме я всегда находила утешение.

Я вышла на берег. Ветер был сильным, трепал волосы, но не казался враждебным. Волны бились о песок, унося с собой тревоги, обиды, всю эту внутреннюю боль, что заставляла сжиматься челюсти. Море было невероятно красивым в эту ночь. Тёмная вода, отражающая редкие звёзды, и лунная дорожка, словно серебряная нить, тянущаяся к горизонту. Оно дышало — живое, огромное, и я чувствовала себя такой маленькой рядом с ним, такой незначительной, но в то же время частью чего-то большего.

Я легла на холодный песок, завернувшись в толстовку. Звук прибоя был колыбельной, которая наконец-то убаюкивала мои измученные нервы. Странно было вот так, одной, засыпать под открытым небом, на холодном песке, где очередная волна могла бы накрыть с головой. Но страха не было. Было лишь изнеможение и какое-то дикое, выстраданное спокойствие. Море обнимало меня своим шумом, и я, наконец, почувствовала, как веки тяжелеют. Я закрыла глаза, отдаваясь его объятиям, и провалилась в сон: глубокий, безмятежный, впервые за долгое время.

Эпизод второй.

Я проснулась от того, как солнце уже припекало сквозь толстовку. Море шумело по-прежнему, но теперь его рокот казался ободряющим, поддерживающим. Тело ломило от сырости и холода, но голова была на удивление ясной. Впервые за долгое время я спала без кошмаров, без той тревоги, что преследовала даже во сне. Я поднялась, отряхивая песок с джинсов, и побрела обратно в город.

Реальность обрушилась сразу, как только я переступила порог своей квартиры. Духота, тишина, запах сырости — всё, как и было. Скрипка стояла в углу, напоминая о единственном, что имело смысл. Но сейчас мне нужно было в колледж. я и так опоздала, так может хоть к второй паре успею.

Я училась на повара. Чёрт возьми, на повара! Это было так же далеко от моей души, как и я сама — от нормальной жизни. Я вдыхала этот запах жира, ощущала бесконечную тяжесть ножа в руках, предназначенных для тонких струн, нехотя листала глупые рецепты. Всё это вызывало отвращение. Но я обещала бабушке. «Хоть какое-то образование, Кайя. Чтобы ты не пропала». Она так хотела, чтобы я была «как все», или хотя бы «не хуже остальных», чтобы у меня было будущее. А я… я просто хотела играть. И чтобы меня оставили в покое.

В колледже было, как всегда, отвратительно. Стоило мне войти в аудиторию, как я почувствовала на себе эти взгляды. Шёпот, смешки: «зачуханка», «бомжиха», «уродка». Их слова, острые, как осколки, вонзались в самое нутро, но я научилась не показывать, как больно. Моё лицо оставалось каменным, хотя внутри всё сжималось от злости и обиды.

На перемене я сидела в углу, пытаясь настроить скрипку. Моя мечта – стать известной скрипачкой, играть на больших сценах, чтобы моя музыка заполняла огромные залы, а не только пустынный берег. Я пыталась. Пыталась вести блог, выкладывать свои записи. Но собрала пару десятков лайков от таких же одиночек, как я, и забросила. Кому нахрен нужна моя музыка? Никто не разглядел во мне ничего, кроме странной, замкнутой девчонки.

После колледжа я, как обычно, направилась к морю — поиграть. Я играла так долго, пока пальцы не начали болеть. Мои мелодии были полны благодарности. В последнее время я замечала: стоит пожаловаться морю или о чём-то попросить, оно словно слышит меня и отзывается, помогает. К примеру, недавно я потеряла второй наушник где-то в квартире и, отчаявшись, прошептала об этом морю. А вернувшись домой, увидела его на тумбочке у зеркала. Было странно до жути, но в моём состоянии, когда голова вечно забита всякой ерундой, я могла быть просто растяпой и не заметить его раньше. И всё же… такое происходило слишком часто, чтобы быть совпадением. Мне хотелось верить, что море слышало меня.

Когда последние лучи солнца скрылись за горизонтом, я поспешила на работу. Моя вторая «радость» – ночной продавец на заправке. Две ночи через две, по двенадцать часов. График – дерьмо, зарплата – чуть выше прожиточного минимума. Но хватало, чтобы платить за квартиру и кое-как выживать, пока я «училась».

Смена началась, как обычно, с запаха бензина и дешёвого кофе. Около двух ночи заехал какой-то урод. Опухший алкаш с бодуна, с красными, мутными глазами и трясущимися руками. Он швырнул деньги на прилавок, требуя сигарет. От него несло перегаром и чем-то кислым, отвратительным. Таким же отвратительным, как дух моего мерзкого папаши.

Мои кулаки сжались. Внутри меня зашевелился тот самый «чёрт из табакерки», которого мне становилось всё сложнее сдерживать, особенно в таких ситуациях. Я ненавидела своего отца. Ненавидела за то, что из-за него мама начала пить, за то, что он бил еë, меня маленькую, и даже бабушку. А ещё я до сих пор ощущала его грязные, липкие прикосновения. Хорошо, что он сдох раньше, чем успел зайти дальше. Умер от цирроза, когда мне было восемь. Следом умерла и мама — перепила, и её сердце не выдержало.

— Че ты там мямлишь, мелочь? Давай быстрее шевели задом и дай мне пачку «Крепких».

— Я не мямлю, это ты походу оглох от синьки, – отрезала я, глядя этому ублюдку прямо в глаза. Мой голос был низким и колким, как осколок стекла. — Или можешь поискать сигареты в другом месте.

Его глаза расширились от удивления, потом сузились. Он хотел что-то сказать, но я уже протягивала ему пачку. Он схватил её и, бросив на меня злобный взгляд, вышел.

Я выдохнула. Блядь. Опять. Если начальство просмотрит камеры, я снова получу выговор. А то и штраф. А мне нужно было погасить долги за коммуналку, которые накопились после бабушкиной смерти. Каждый рубль был на счету.

Я отвернулась, чтобы протереть прилавок, когда телефон завибрировал. Сообщение в мессенджере. Ник: СуперМакс.

Я улыбнулась уголком рта. СуперМакс. Мы познакомились в одной онлайн-игре, где я пряталась от реальности. Он был… милым. Не таким, как те, кто смеялся надо мной в колледже, не таким, как этот урод с пикапа. Он слушал, когда я писала о своих мыслях, и не называл меня двинутой.

«Привет, Кайя,» – гласило сообщение. «Хочешь встретиться? Выпить кофе? Я тут в городе проездом.»

Мое сердце забилось быстрее. В животе запорхали бабочки. Свидание? Настоящее? Мое настроение изменилось в одно мгновение, словно кто-то включил свет в тёмной комнате. Впервые за долгое время в моей душе зародилась крошечная, хрупкая надежда. Вдруг… вдруг у меня появится хотя бы друг?

Эпизод третий.

Я посмотрела на своё отражение в мутном зеркале. Бледное, осунувшееся лицо, синяки под глазами, свидетели бесконечных бессонниц, волосы, вечно торчащие как попало.

— Ну, Кайя, давай, соберись, – прошептала я, почти беззвучно. Это был мой единственный шанс.

Я открыла старый шкаф. Там висело одно-единственное платье. Тёмно-синее, простое, купленное когда-то бабушкой «на выход». Оно было немного тесновато в плечах, давило, но выбора не было. Я надела его, чувствуя себя неловко, словно натянула чужую, съёжившуюся кожу.

Потом принялась за макияж. Стрелки. Все эти блогеры так легко их рисуют, а у меня руки дрожали. Первая стрелка вышла кривой, вторая – ещё хуже.

— Да какого хрена?! – прорычала я, швыряя карандаш на стол. Собственное отражение, этот чёртов карандаш, вся эта нелепая ситуация — всё начало бесить. Я чувствовала, как внутри закипает привычная ярость. Но заставила себя глубоко вдохнуть. Нет. Сегодня не время для срыва. Я стёрла всё, что нарисовала, и просто накрасила ресницы, решив, что так будет лучше.

Я выскользнула из квартиры, чувствуя себя странно – одновременно натянутой струной и до чёртиков напуганной.

СуперМакс прислал адрес. Это оказалась какая-то забегаловка на окраине, куда я сроду не заглядывала. Длинное, низкое здание с облупившейся вывеской.

Внутри было ещё хуже, чем снаружи. Засаленные скатерти на столах липли к пальцам, оставляя ощущение жира. Запах чего-то жареного, прогорклого масла и дешёвого пива висел в воздухе, въедаясь в одежду, в волосы, в самую кожу. В углу стояли грязные кеги, из которых, казалось, и наливали это пойло. Музыка орала из старых колонок, заглушая голоса, делая разговор невозможным. Мой нос поморщился от отвращения.

Он сидел за столиком у окна, развалившись на стуле. «СуперМакс».. На вид ему было не «двадцать с небольшим», как он трещал в игре, а все сорок, а то и больше. Лицо помятое, с мешками под глазами, волосы редкие и сальные. И, твою мать, на безымянном пальце блеснуло обручальное кольцо. Он даже не удосужился его снять.

— Кайя? Привет! – он растянул губы в улыбке, которая показалась мне омерзительной.

Я подошла ближе, чувствуя себя так, словно меня окунули в ведро с помоями. Моя обычная колкость испарилась, словно её и не было. Я стояла, как дура, не зная, как себя вести. Как мне поступить? Просто развернуться и уйти?

— Присаживайся, – он махнул рукой на стул напротив.

Официантка принесла две кружки пива, поставив их на липкую скатерть. Я даже не притронулась к своей. Макс начал говорить. Его голос был скрипучим, а шутки — такими пошлыми, что хотелось немедленно отмыться.

— Тёлки нынче пошли… — он хохотнул, отпив большой глоток из кружки. — Сами на шею вешаются. Вот, на днях, одна…

Он растягивал слова, пересказывая какую-то грязную историю о своей работе и очередной «бабе», Я сидела, сжавшись, почти не дышала, пытаясь буквально стать невидимой.

Потом его рука скользнула под стол. Я почувствовала, как его пальцы касаются моего колена, поднимаются выше. Моё сердце заколотилось в груди, как пойманная птица. Отвращение, страх, ярость – всё смешалось в один ком. Прикосновение было до боли знакомым, оно обжигало, воскрешая в памяти те липкие, омерзительные касания папаши, от которых до сих пор выворачивало наизнанку.

— Ну что ты, детка, расслабься, – прошептал он, и его голос был таким же мерзким, как его попытки меня облапать. Он подался вперёд, пытаясь поймать мой взгляд, и его дыхание, с привкусом пива и несвежего табака, обдало меня.

И тут что-то во мне сломалось. Хрупкая надежда, что я так берегла, рассыпалась в прах, превратилась в острые осколки. Я вскочила со стула так резко, что кружка с пивом на столе опрокинулась, и жёлтая пена потекла по засаленной скатерти.

— Да пошёл ты нахуй! – выкрикнула я, и мой голос прозвучал хрипло, но с такой силой, что он вздрогнул, отшатнувшись.

Я выбежала из этой проклятой забегаловки, не оглядываясь. Бежала по улицам, не разбирая дороги, чувствуя, как слёзы смешиваются с ветром на лице, холодные и жгучие одновременно. Разочарование, обида, ярость – они душили меня, не давая дышать. Я бежала к морю, к своему единственному убежищу, к своему единственному другу.

Ветер усиливался с каждым моим шагом, словно вторя моей внутренней буре. Небо потемнело, наползали свинцовые тучи, волны бились о берег с нарастающей силой, предвещая шторм. Я добежала до самой кромки, где песок уже был мокрым от долетающих солёных брызг, ноги подкосились, я упала на колени, и, не сдерживаясь, закричала в бушующую воду, в этот бескрайний, равнодушный мир:

— Мне… Слышишь?! Мне всё надоело! Я устала! Устала быть одна! Мне нужна рука! Чья-то сильная рука, чтобы ухватиться! Чтобы меня защитили! Стали опорой! Просто по-настоящему полюбили! Кто-то, кто смог бы отомстить за меня этому проклятому, мерзкому миру, который только бьёт и топчет!

Мой крик растворился в рёве ветра и грохоте волн. Я продолжала кричать, пока горло не заболело, пока лёгкие не начали гореть. Я стояла на коленях на мокром, холодном песке, дрожа от отчаяния, и чувствовала, как море вокруг меня начинает меняться. Оно не просто шумело — оно отвечало. Его воды бурлили, словно в них пробуждалось нечто тёмное, древнее и очень, очень сильное, отзываясь на каждую мою боль, на каждую каплю ярости.