И влюблены, и женаты, но... - 2

Глава 1.1

Книга 1

https://litnet.com/shrt/dW_H

Глава 1

Что же до Ганимеда, то и это нападение тоже – да что ж за день-то такой?! – застало его врасплох.

В его оправдание стоит заметить, что скорость и внезапность, с какой в него прилетела пахнущая розовым маслом и озоном пятидесятикилограммовая торпеда, любого сбила бы с ног – включая лохага Эвридама, синоби, чьего настоящего имени он так и не узнал, и даже византийского евнуха Стефана, пережившего шесть покушений – а вот он, пусть и едва-едва, но все же устоял.

Чудом, спросите вы? Ага, сейчас! Держите карман шире! С его-то счастьем в тот день?

Всего лишь пара-тройка сотен лет виночерпием на Олимпе, в течение которых ему ежевечерне приходилось лавировать с сгруженным хрустальными бокалами – естественно, доверху наполненными бесценным нектаром – подносом между любвеобильным вечно пьяным Дионисом, который едва завидев его лез обниматься, буйным Аресом, любимым развлечением которого было швыряться в него всем, что попадет ему под руку, и мелким пакостником Гермесом, который считал чуть ли не своей священной обязанностью постоянно делать ему подножки.

А ещё были…

Молнии Зевса, которые тот метал не со зла – просто жестикуляция у него была такая – энергичная.

Трезубец Посейдона, после удара которого о мраморный пол, последний превращался в смертельно опасный каток.

Томные взгляды Афродиты и её «случайные» поглаживания, от которых и шарахаться нельзя было, дабы не оскорбить богиню, и поощрять – себе дороже.

Охотничьи стрелы Артемиды, которые «случайно» свистели у самого уха каждый раз, когда он имел неосторожность зевнуть под сладкоголосые оды её брата.

«Дружеские» похлопывания Геракла, после которых даже при сверхскоростной регенерации бессмертного тела оставались синяки.

Постоянно подстраивающая ему «несчастные» случаи Гера.

И так далее и тому подобное.

С тех пор, конечно, много воды утекло. Олимп никуда не делся, но боги – как бы это сказать – повзрослели? Остепенились? Во всяком случае, ежевечерние попойки ушли в прошлое, Зевс научился контролировать жестикуляцию, Дионис переключился на безалкогольные оргии, а Ганимед сменил хрустальный поднос на кресло Главы Вселенского Агентства по Защите Рубежей.

Должность, казалось было, другая. И масштаб, вроде как, несоизмеримый, но суть – суть осталась прежней: лавировать, уворачиваться и держать поднос ровно. С той лишь разницей, что теперь вместо подноса – он удерживал в равновесии Вселенную.

Впрочем, жил он не только работой – иначе давно бы спятил даже с его олимпийской закалкой. Бессмертие – штука долгая, и за прошедшие века он успел перепробовать, как ему казалось, всё.

Что-то увлекало на десятилетие, что-то – на столетие, что-то приедалось за пару лет, а что-то неожиданно возвращалось спустя века.

Последние лет пятьдесят в числе его фаворитов были сёрфинг и баскетбол – и хотя оба дались ему легко благодаря навыкам, полученным в школе «попоек Олимпа», любил он их отнюдь не потому, что испытывал ностальгию по тем временам, а наоборот – за то, чего ему так не хватало среди богов, смотревших на него как на говорящую мебель: первый привлекал его ощущением полной свободы, второй – духом командной игры.

Глава 1.2

Устоять-то устоял – спасибо сёрфингу и баскетболу, благодаря которым навыки, полученные на Олимпе, не только не заржавели, но и отточились до совершенства – а вот то, что на него свалилось «счастье», а не очередная неприятность, сообразил не сразу…

– Геракловы подштанники, что за?.. – не понял он и отбаскетболил «подарок» туда, откуда он к нему прилетел. Точнее, попытался…

Потому как у «подарка» на сей счет имелось своё собственное мнение и две руки в придачу, чтобы аргументированно его высказать!

Причем аргументы были такими, что так просто и не оспоришь – вцепившись в него мёртвой хваткой, «подарок» категорически отказался отправляться в трехочковый полет.

– Да твою ж медузу налево! – выругался Ганимед и замер, осознав, что в руках он держит женское тело и пахнет от него розовым маслом и озоном.

– Ора?.. – опустив взгляд и увидев надетый на голову своей ноши холщовый мешок, он резко его сдернул, и инстинктивно прижал бесчувственное тело к своей груди.

В было сорвавшейся с места, но резко затормозившей карете тем временем искали пропажу.

– Вы куда бабу дели, курвы?! – орал наемник накинувший Пандоре мешок на голову.

– Мы-ы-ыы?! – возмущённо-недоуменно переспросили у него оба подельника в унисон.

– А кто я?! Я вам лично её в руки передал, дебилы!!! И вы её приняли!

– Ну да приняли, – согласились подельники. – И она ещё брыкалась! – припомнил один из них.

– Ну и-и, курва, где баба?! – орал взбешенный наёмник. Ну а кто б на его месте не взбесился бы?

Вслед за чем из кареты донеслись звуки лихорадочных поисков – ну а почему нет, мало ли, а вдруг баба совершенно случайно закатилась под лавку?

Полностью пришедший этому моменту в себя Ганимед обратился к двум стоящим рядом с ним с разинутыми ртами и широко распахнутыми глазами горожанкам.

– Пани! – обе были пышнотелы, краснощёки и выглядели достаточно крепкими, чтобы не бояться за то, что они уронят его ношу. – Окажите любезность. Подержите.

И, не дожидаясь их согласия, вручил им бесчувственное тело.

– Но, пан… – заикнулась было одна из них.

– Это буквально минута, – обнажая меч, успокоил их Ганимед. – Там всего-то три головы нужно снести с плеч. – Стоять! – последнее относилось уже к наемнику, который настолько озадачился тем – куда могла пропасть баба, которую он сам лично своими руками передал в руки своих дебилов-подельников – что полез искать её под каретой.

Ну не могла же она, и в самом деле, растаять в воздухе! Правда, ведь? А значит, должна была находиться где-то поблизости, рассуждал он.

Клинок со зловещим, предвкушающим «жжжу» покинул ножны. Сталь, выкованная толедскими мастерами, хищно блеснула на солнце…

Люди, ещё секунду назад оцепеневшие, разом ожили: кто-то отшатнулся, кто-то ахнул, а кто-то, наоборот, вытянул вперед голову, чтобы лучше рассмотреть.

– Стоять, я сказал! – поняв, что первое его «стоять» не возымело должного эффекта, повторно рявкнул Ганимед, и в голосе его прорезались те самые интонации, от которых в своё время замирали даже спартанские гоплиты, а уж краковские бандиты и подавно должны были наложить в штаны.

Глава 1.3

Замер и нырнувший под карету наёмник, но лишь на мгновение – само собой замер он, как и был на четвереньках – то есть, в позе, крайне невыгодной для любого рода боевых манёвров, но не для того, чтобы…

Несмотря на некоторую инертность последних его рассуждений, совсем тормозом он не был – такие в его профессии просто не выживают, а потому, услышав «Стоять!», его мозг принял молниеносное решение – нет, стоять нельзя, надо бежать, и не назад, а только вперед.

Упомянутое выше мгновение он потратил на то, чтобы перегруппироваться и в один перекат вынырнуть с противоположной стороны уже на удобном для рывка низком старте.

– Ушел, мразь! – мысленно выругался Ганимед, понимая, что, даже если ему удастся проскочить под днищем кареты прежде, чем она тронется с места, этого ему уже не догнать, и, переведя решительный взгляд на дверцу кареты, слегка скорректировал траекторию своего движения…

Само собой, не обращая никакого внимания, на грохот и боевые кличи за спиной.

– Гвалт! – гласом иерихонской трубы возопил с ноги открывший дверь своей мастерской портной. Вид мастер Герхард имел воинственный и безумный: в одной руке он сжимал огромные портновские ножницы, которыми можно было при желании освежевать быка, в другой – тяжёлый деревянный аршин. За его спиной, ощетинившись иглами, булавками и утюгами, плотным строем стояла его «гвардия» – подмастерья и швеи. – А ну пошли прочь, пся крев!!! Я вам ща покажу, как честным людям мерки срывать! Я из вас дуршлаг сделаю! Я вас на лоскуты порежу и на подкладку пущу! Душегубы! Тати! На кол их, ясновельможные панове! На кол!

– Душегубы! Тати! На кол их! – подхватила толпа и воодушевленная общей целью снова пришла в движение, на сей раз уже однонаправленное…

Увидев, что расклад сил стремительно меняется не в их пользу – один разъяренный «шляхтич» с мечом – одно дело, а вот батальон бешеных портных и жаждущая порвать их на лоскуты толпа – уже совсем другое, куда более серьёзное и опасное для жизни – оставшиеся в карете наёмники тоже приняли единственно верное стратегическое решение.

– Валим, Янек! К черту бабу, жизнь дороже!

– Вьо! – заорал, охаживая лошадей кнутом, упомянутый выше Янек. – Пошли, родимые! Выноси!!!

Кони, и так напуганные суматохой, рванули с места. Тяжелая карета дернулась, колеса с визгом проскрежетали по булыжникам, высекая искры.

– Да твою ж медузу! – Ганимед бросился наперерез.

Он был быстр. Нереально быстр для человека. Он мог бы догнать. Мог бы перерубить постромки. Мог бы запрыгнуть на подножку и выкинуть возницу с козел. Он уже занес меч, готовый обрушить его на колесо, чтобы развалить его к чертям собачьим…

Но тут шторка на окне кареты дрогнула. Отведенная изящной рукой ткань отъехала в сторону – медленно, словно приглашая заглянуть внутрь.

Ганимед ожидал увидеть перекошенную рожу бандита. Или, например, направленную на него стрелу арбалета.

Но он увидел Её…

Несшееся галопом время вдруг споткнулось и замерло. Звуки улицы – боевые кличи портного и его портняжек, цокот копыт, вопли толпы – исчезли, словно кто-то выключил звук.

Глава 1.4

Из тёмного нутра кареты на него смотрело лицо, которое несмотря на его схожесть, с лицом той, которую он видел с собой рядом каждый день, он узнал мгновенно.

Бледная, почти прозрачная кожа. Каштановое облако волос, обрамляющее овал лица траурной рамкой. И глаза. Огромные, полные невыразимой тоски и немого укора глаза.

Нет, не может быть. Это не может быть она. Это не может быть…

Эллина.

Его жена. Его любовь. Его боль.

Она не была похожа ни на ту Эллину, которую он видел во снах – грезах, снах – мечтах, ни на ту, что с недавних пор стала приходить к нему в кошмарах.

Она была такой, какой он запомнил её в тот последний раз, когда она явилась ему в видении, чтобы попрощаться. Это было послание ещё живой Эллины, но при этом – уже бесконечно и неотвратимо мертвой.

Губы Эллины, смотревшей на него из окна кареты, шевельнулись.

Беззвучно.

Но Ганимед, умевший читать по губам на сотне языков, «услышал» каждую букву.

«Предатель…»

Меч в его руке, ещё мгновение назад казавшийся её продолжением, вдруг стал весить тонну. Рука безвольно опустилась. Ноги, только что пружинившие в готовности к прыжку, налились свинцом и приросли к брусчатке.

Он замер… не в силах сделать вдох, не в силах моргнуть, не в силах пошевелить хотя бы пальцем – парализованный, раздавленный, уничтоженный этим одним единственным взглядом, этим одним единственным словом.

Набирая скорость, карета громыхнув колесами по булыжной мостовой, подпрыгнула на ухабе – лицо в окне дрогнуло и скрылось за бархатной шторкой – финита ля комедия[1], точнее, трагедия.

– Эллина… – выдохнул он – и прозвучало это как мольба, как стон раненного зверя, как предсмертный хрип.

Обдав на прощание облаком пыли и запахом конского пота, чёрный экипаж свернул за угол, а Ганимед как стоял посреди улицы, сжимая в руке бесполезный теперь уже меч, так и остался стоять этаким памятником собственной беспомощности и отчаянию.

– Пан Тадеуш! Пан Тадеуш! – донесся до него словно сквозь вату встревоженный голос портного. – Вы целы? Они ушли? Ох, матка боска, что творится! Что творится! Подумать только, средь бела дня!

Герхард подбежал к нему, размахивая ножницами, но, увидев его лицо – лицо того, кому только что вырвали сердце – причем, голыми руками и без наркоза – осекся и попятился.

– Пан? – испуганно пискнул портной.

Ганимед моргнул. Реальность возвращалась рывками, болезненно, как возвращается чувствительность в отмороженные члены – сперва онемение, потом иголки под кожей – тысячи мелких, острых игл, впивающихся в каждый нерв…

Он медленно повернул голову. Взгляд его упал на двух дородных горожанок, которые всё ещё держали на руках бесчувственную Пандору, глядя на него с благоговейным страхом.

«Предатель…» – пройдясь мурашками по коже, эхом отдалось в его голове.

Он посмотрел на Пандору – сейчас, когда глаза её были закрыты, она была точной копией Эллины – и с трудом сдержался, чтобы не задрать голову к небу и не завыть на солнце, как волк на луну.

[1] «Финита ля комедия» (Finita la commedia) – это итальянское выражение, означающее «Комедия окончена» или «Финал комедии», которое использовалось древнеримскими актерами в конце представления, чтобы попросить публику аплодировать, и стало крылатой фразой для обозначения завершения какого-либо события, часто с ироническим оттенком