Идеальная супруга для ледяного лорда

Глава 1

Жизнь перестала иметь вкус. Это не метафора. Это факт, пришедший ко мне ровно три года, два месяца и семнадцать дней назад, когда моя младшая сестра Элоди, в свои семнадцать, вышла замуж за какого-то графского отпрыска с даром к росту растений. На свадьбе она сияла, как идиотский светлячок, а торт, приготовленный придворным кондитером, пах мёдом и миндалем, но на моём языке ощущался лишь пресным песком.

Цвета поблекли. Небо стало похоже на выстиранную тряпку, розы в саду — на дешёвые бумажные подделки, а золото фамильного сервиза — на тусклую латунь. Всё стало серым, плоским и бессмысленным.

Огорчает ли меня ее счастье? Не совсем так… Все мои сестры уже выскочили замуж и с визгом радости покинули «родовое гнездышко». Лилия — за художника-иллюзиониста, который рисовал светом прямо в воздухе. Клара — за лесничего, с которым они теперь, наверное, целыми днями щебечут с белками. Элоди — за того самого графа-ботаника. Одна я осталась. Как неприкаянный призрак в слишком просторных покоях. Старшая. Самая бесполезная. Пустая.

«Пустая», если что — это не моё слово. Его произнесла мать, когда мне было двенадцать, и на тестировании магических склонностей кристалл над моей головой не дал ни вспышки, ни мерцания. Просто тупо и молчаливо завис, отражая потолок.

«Пустее не бывает», — добавил тогда маг-тестировщик, смотря на меня с научным интересом, как на редкий, но ущербный экземпляр. Максимум, на что я способна, — это заучить пару простейших заклинаний вроде розжига свечи (с пятой попытки) или сварить зелье от головной боли (которое, скорее всего, вызовет сыпь). И то, если посвятить этому годы упорного, унизительного труда. А мне оно надо? Я уже привыкла жить как живу.

Ну и ладно. Не всем же быть одарёнными, правильно? Зачем тратить время на подобные глупости, когда можно просто лежать и смотреть, как на потолке отслаивается штукатурка, принимая причудливые формы, похожие на карту безнадёжных странствий?

— Леди Аделаида, пора к завтраку…

Голос горничной Лионы прозвучал из-за двери. Я зарылась лицом в подушку и издала звук — нечто среднее между скулежом и стоном раненого зверя.

Ещё один день. Ещё один акт в бесконечном, скучном спектакле под названием «Жизнь неудачницы».

— Леди Аделаида, сколько угодно прячьте свое милое личико, но время идет. Завтрак стынет. А вас уже ждут ко столу.

«Милого личика». Какая пошлость. Оно у меня обычное. Ничего особенного. Никакого «сияния души», которое, как утверждают романы, компенсирует отсутствие магии. Просто лицо. Бледное от недостатка солнца и интереса к жизни.

Я сбросила одеяло. Села в постели. Воздух в комнате был прохладным, но не бодрящим — затхлым.

— Не хочу…— пробурчала я тихо. Так, что едва ли было слышно.

— Леди Аделаида… не заставляйте вашу матушку снова серчать! — снова голос за дверью.

Раздражает.

Спускаться вниз. Снова слушать. Снова быть фоном, живым напоминанием о провале.

— Да иду я… иду! — крикнула я, раздраженно смотря на полотно двери, — Через пять минут…— добавила тише, и снова рухнула спиной на кровать. Подождут. Я не королева, чтоб не начинать трапезу без меня.

***

Столовая у нас была просторной. Светлой, залитой утренним светом, и все такое… и от этого ещё более невыносимой. Тишина здесь всегда была громче любого шума. Она висела в воздухе густым, давящим пологом, нарушаемым лишь скрипом пера отца, лорда Бромгарда, и тихим звоном фарфора. Эта тишина кричала. Кричала о пустоте. Не только в зале, где когда-то галдели пятеро детей, но и во мне.

Мать, леди Илвана, восседала во главе стола с идеально прямой спиной, будто её корсет был вшит в ее тело. Она наблюдала, как служанка наливает в её чашку ароматный травяной чай — «смесь для ясности ума и успокоения нервов», как она говорила, на деле кучка трав и пару капель виски. Её взгляд, как взгляд аукциониста на бракованном лоте, скользнул по мне, когда я плюхнулась на свой стул.

— Ты опоздала на семь минут, Аделаида, — произнесла она без предисловий. Голос был ровным, до ужаса правильным и спокойным, — Пунктуальность — добродетель, которую даже лишенная дара особа может в себе воспитать.

Я молча потянулась к чайнику.

«Лишенная дара особа». Пфффф… нашла как выразиться!

Хотя я уже привыкла. Эдакий официальный, негласный титул в семье. Не «старшая дочь», не «леди Аделаида». Именно так.

Внезапно вспомнилось, как на балу в честь шестнадцатилетия Лилии она устроила в воздухе целый фейерверк из сияющих бабочек. Гости ахали. Я стояла в углу, и какая-то пожилая графиня, жалея, сказала моей матери:

«Не волнуйтесь, Илвана, и лишённые дара особы иногда находят своё скромное счастье».

Мать тогда улыбнулась так, будто ей предложили чашку с крысиным ядом.

Даже Элоди, младшая, в десять лет случайно исцелила пораненную лапу щенка. А в семнадцать, едва ступив на бал дебютанток, умудрилась обручиться к его концу.

Да… Я в свои двадцать три была не просто бледной тенью на фоне их сияния. Я была той самой дырой в картине мироздания, тем местом, где краски закончились, а художник махнул рукой.

— Завтра в особняке маркиза де Вера состоится бал, — отец отложил перо и посмотрел на меня поверх очков. В его глазах читалась не усталость даже, — Твое присутствие обязательно, Аделаида.

В груди что-то ёкнуло и провалилось в ледяную бездну. Балы. Эти помпезные, изматывающие тюрьмы, где я была ходячим воплощением родительского провала. Где взгляды скользили по мне, задерживаясь лишь на секунду — ровно настолько, чтобы идентифицировать:

«А, это та самая, пустая фон Элрик».

Жалость была хуже презрения. Она оставляла липкий, сладковатый налёт на коже, который не смыть. Даже если сидишь в воде часами.

— Отец, я не совсем хорошо себя чувствую… — пробормотала я, ворочая вилкой в овсянке, которая имела консистенцию и вкус штукатурки.

— Ты чувствуешь себя превосходно, — перебила мать, словно отрубая. Её глаза, обычно ледяные, вспыхнули редкой, скупой искрой — не материнской заботы, а расчётливой решимости охотника, выследившего дичь. — Маркиз де Вер — влиятельная фигура. На его балу будут важные персоны. В том числе, как мне из «очень», — подчеркнула она важность, — верных источников известно, лорд Кассиан Рейнхарт.

Глава 2

Бал начался в восемь. Карета тряслась по мостовой, и с каждым ударом колеса о камень моя решимость таяла, сменяясь привычной, тошнотворной апатией.

Особняк маркиза де Вера сиял, как жемчужина. Из открытых окон лилась музыка, смех. Мир, полный красок и жизни, в который у меня не было ключа.

Внутри было ещё хуже, чем я ожидала. Ослепительный свет, вспышки магии, море лиц. Мать сразу же затерялась в толпе, кивая знакомым, бросая на меня время от времени взгляды, полные немого приказа: «Двигайся! Улыбайся! Познакомься уже хоть с кем-то».

А я… Я застыла у колонны. Хватит с них того, что я вообще сюда притащилась, верно? Разве моего физического присутствия недостаточно для их галочки в списке «что сделано для неудачницы-дочери»?

Рука сама потянулась погладить складки шелка. Платье выбирала лично матушка. Бледно-голубое. Цвет небесной лазури, как сказала мать. С серебряной нитью, вышивающей причудливые, безжизненные завитки. «Чтобы подчеркнуть цвет глаз, Аделаида». Глаза, которые она считала моей единственной удачной чертой.

Платье было красивым, не спорю. Бездушно, шаблонно красивым, как всё, что она для меня выбирала — безопасным, неброским, социально одобренным. Ничего, что могло бы привлечь излишнее внимание или, не дай боги, вызвать сплетни. Я позволила горничным нарядить в него своё тело, как манекен. Они укладывали волосы, щебетали о бале, о потенциальных кавалерах. Их слова пролетали мимо ушей, не задерживаясь в моей голове.

Вздох, взгляд в поисках того, где еще можно было скрыться, и стать более незаметной.

Я тяжело вздохнула. Взгляд, словно затравленный зверь, метнулся по залу в поисках хоть какого-то укрытия, тени, где можно было бы стать ещё более незаметной, раствориться в позолоте стен. И тогда я увидела его.

Он стоял у высокого арочного окна в самом дальнем, почти тёмном конце бального зала. Лорд Кассиан Рейнхарт.

Он был именно таким, как его описывали, но в реальности это производило более сильное впечатление. Высокий, аскетичного сложения, с резкими, словно высеченными из гранита чертами лица, которые, казалось, никогда не знали улыбки. Его тёмные, почти чёрные волосы были гладко зачёсаны назад, открывая высокий, умный лоб. На нём был строгий камзол глубокого тёмно-синего, почти чернильного цвета, без единого кружева, вышивки или драгоценной булавки. Но больше всего меня поразили очки. Тонкая серебряная оправа круглых стёкол покоилась на его правильной, прямой переносице. От дужек к ушам шла тонкая, почти невидимая серебристая цепочка. Единственное украшение из всех, что на нем были.

Лорд смотрел на танцующие пары, но его взгляд был пустым, направленным куда-то сквозь них, внутрь себя, в какие-то далёкие, сложные вычисления. Его поза, скрещенные на груди руки, лёгкая брезгливая складка у губ — всё кричало о глубочайшем, физиологическом отвращении к этой мишуре, к этому фальшивому блеску и пустозвонству.

«Не хочет тут быть… Прям как я…»

В тот момент что-то щёлкнуло. Не думаю, что это была смелость. Скорее, окончательная потеря страха.

Мои ноги понесли меня через зал.

Я шла, не видя никого вокруг, сквозь мелькающие пары и яркие пятна платьев, прямо к этой одинокой, тёмной фигуре у окна. В голове стучал навязчивый, почти истеричный ритм:

«Что они могут сделать со мной? Выдать замуж? Уже пытаются. Оскорбить? Уже было, и не раз. Проигнорировать? Да пожалуйста, я только за. Не брать на балы? Да ради всего святого, я бы лучше проводила это время дома, считая трещины на потолке!»

Слишком быстро.

Я остановилась перед ним (если так можно назвать резкое торможение по паркету), нарушив его уединение. Мужчина медленно, будто с некоторой неохотой, оторвавшись от своих мыслей, опустил взгляд.

О, а он высокий! На голову, если не больше, выше меня. Его глаза, серые и холодные, как пепел после сильного пожара, встретились с моими. В них не было ни любопытства, ни раздражения — лишь плоская, безразличная поверхность.

— Лорд Рейнхарт, — мой голос прозвучал хрипло, но, к моему удивлению, громче, чем я думала. Звук пробился сквозь ком в горле. — Прошу прощения за бесцеремонность.

Он слегка, едва заметно склонил голову, соблюдая формальную вежливость. Молча. Наверняка, к нему уже подходили десятки девиц с веерами и заученными комплиментами.

«Что я тут забыла?» — пронеслось в голове: «Вроде не пила, но откуда эта наглая уверенность?»

Я сделала глубокий, дрожащий вдох. Кожа на спине загорелась — я чувствовала, как на меня уставились десятки глаз. Мать, замершая в десяти шагах с бокалом в окаменевшей руке. Её подружки, прикрывающие веерами рты, но не глаза, полные жадного любопытства. Да и все вокруг, чьё периферийное зрение уловило неестественную сцену: серая мышь фон Элрик осмелилась подойти к самому Кассиану Рейнхарту. Да взорвется мир слухами!

— Меня зовут Аделаида фон Элрик, — начала я, слова понеслись сами, будто их выталкивала наружу какая-то неведомая сила. — Старшая дочь. Без дара. Мне двадцать три года, и я — обуза для своей семьи, которую им отчаянно нужно сбыть с рук.

Я услышала сдавленный вздох или аханье где-то сбоку. Лорд Кассиан не дрогнул. Даже не отвёл взгляда, продолжая смотреть на меня с тем же бесстрастным вниманием.

— И что же вы хотите от меня, леди Аделаида? — прозвучал его ответ.

Его голос… Я ожидала чего угодно — холодной насмешки, раздражённого отпора, даже молчаливого презрения. Но не этого. Низкий, бархатистый тембр был лишён всякой интонации, будто человек читал по бумаге текст, который его совершенно не касался. И ещё… акцент. Лёгкий, едва уловимый, но придающий словам особую чёткость. Он не смягчал окончания, а наоборот, слегка подчёркивал согласные, делая речь отточенной, почти механической. Это был голос человека, для которого язык этот, возможно, и не был родным, или который настолько привык к точности формулировок, что даже в быту говорил, как составлял отчёты.

Я посмотрела ему прямо в глаза, забыв обо всех приличиях, обо всём, чему меня учили, о том, что так смотреть на мужчину неприлично. И выдала на выдохе, пока еще не потеряла сознание: