Идеальная супруга для ледяного лорда

Глава 1

Жизнь перестала иметь вкус. Это не метафора. Это факт, пришедший ко мне ровно три года, два месяца и семнадцать дней назад, когда моя младшая сестра Элоди, в свои семнадцать, вышла замуж за какого-то графского отпрыска с даром к росту растений. На свадьбе она сияла, как идиотский светлячок, а торт, приготовленный придворным кондитером, пах мёдом и миндалем, но на моём языке ощущался лишь пресным песком.

Цвета поблекли. Небо стало похоже на выстиранную тряпку, розы в саду — на дешёвые бумажные подделки, а золото фамильного сервиза — на тусклую латунь. Всё стало серым, плоским и бессмысленным.

Огорчает ли меня ее счастье? Не совсем так… Все мои сестры уже выскочили замуж и с визгом радости покинули «родовое гнездышко». Лилия — за художника-иллюзиониста, который рисовал светом прямо в воздухе. Клара — за лесничего, с которым они теперь, наверное, целыми днями щебечут с белками. Элоди — за того самого графа-ботаника. Одна я осталась. Как неприкаянный призрак в слишком просторных покоях. Старшая. Самая бесполезная. Пустая.

«Пустая», если что — это не моё слово. Его произнесла мать, когда мне было двенадцать, и на тестировании магических склонностей кристалл над моей головой не дал ни вспышки, ни мерцания. Просто тупо и молчаливо завис, отражая потолок.

«Пустее не бывает», — добавил тогда маг-тестировщик, смотря на меня с научным интересом, как на редкий, но ущербный экземпляр. Максимум, на что я способна, — это заучить пару простейших заклинаний вроде розжига свечи (с пятой попытки) или сварить зелье от головной боли (которое, скорее всего, вызовет сыпь). И то, если посвятить этому годы упорного, унизительного труда. А мне оно надо? Я уже привыкла жить как живу.

Ну и ладно. Не всем же быть одарёнными, правильно? Зачем тратить время на подобные глупости, когда можно просто лежать и смотреть, как на потолке отслаивается штукатурка, принимая причудливые формы, похожие на карту безнадёжных странствий?

— Леди Аделаида, пора к завтраку…

Голос горничной Лионы прозвучал из-за двери. Я зарылась лицом в подушку и издала звук — нечто среднее между скулежом и стоном раненого зверя.

Ещё один день. Ещё один акт в бесконечном, скучном спектакле под названием «Жизнь неудачницы».

— Леди Аделаида, сколько угодно прячьте свое милое личико, но время идет. Завтрак стынет. А вас уже ждут ко столу.

«Милого личика». Какая пошлость. Оно у меня обычное. Ничего особенного. Никакого «сияния души», которое, как утверждают романы, компенсирует отсутствие магии. Просто лицо. Бледное от недостатка солнца и интереса к жизни.

Я сбросила одеяло. Села в постели. Воздух в комнате был прохладным, но не бодрящим — затхлым.

— Не хочу…— пробурчала я тихо. Так, что едва ли было слышно.

— Леди Аделаида… не заставляйте вашу матушку снова серчать! — снова голос за дверью.

Раздражает.

Спускаться вниз. Снова слушать. Снова быть фоном, живым напоминанием о провале.

— Да иду я… иду! — крикнула я, раздраженно смотря на полотно двери, — Через пять минут…— добавила тише, и снова рухнула спиной на кровать. Подождут. Я не королева, чтоб не начинать трапезу без меня.

***

Столовая у нас была просторной. Светлой, залитой утренним светом, и все такое… и от этого ещё более невыносимой. Тишина здесь всегда была громче любого шума. Она висела в воздухе густым, давящим пологом, нарушаемым лишь скрипом пера отца, лорда Бромгарда, и тихим звоном фарфора. Эта тишина кричала. Кричала о пустоте. Не только в зале, где когда-то галдели пятеро детей (упокой душу нашего брата), но и во мне.

Мать, леди Илвана, восседала во главе стола с идеально прямой спиной, будто её корсет был вшит в ее тело. Она наблюдала, как служанка наливает в её чашку ароматный травяной чай — «смесь для ясности ума и успокоения нервов», как она говорила, на деле кучка трав и пару капель виски. Её взгляд, как взгляд аукциониста на бракованном лоте, скользнул по мне, когда я плюхнулась на свой стул.

— Ты опоздала на семь минут, Аделаида, — произнесла она без предисловий. Голос был ровным, до ужаса правильным и спокойным, — Пунктуальность — добродетель, которую даже лишенная дара особа может в себе воспитать.

Я молча потянулась к чайнику.

«Лишенная дара особа». Пфффф… нашла как выразиться!

Хотя я уже привыкла. Эдакий официальный, негласный титул в семье. Не «старшая дочь», не «леди Аделаида». Именно так.

Внезапно вспомнилось, как на балу в честь шестнадцатилетия Лилии она устроила в воздухе целый фейерверк из сияющих бабочек. Гости ахали. Я стояла в углу, и какая-то пожилая графиня, жалея, сказала моей матери:

«Не волнуйтесь, Илвана, и лишённые дара особы иногда находят своё скромное счастье».

Мать тогда улыбнулась так, будто ей предложили чашку с крысиным ядом.

Даже Элоди, младшая, в десять лет случайно исцелила пораненную лапу щенка. А в семнадцать, едва ступив на бал дебютанток, умудрилась обручиться к его концу. Как я уже вспомнила за это утро не раз. Раздражает.

Да… Я в свои двадцать три была не просто бледной тенью на фоне их сияния. Я была той самой дырой в картине мироздания, тем местом, где краски закончились, а художник махнул рукой.

— Завтра в особняке маркиза де Вера состоится бал, — отец отложил перо и посмотрел на меня поверх очков. В его глазах читалась не усталость даже, — Твое присутствие обязательно, Аделаида.

В груди что-то ёкнуло и провалилось в ледяную бездну. Балы. Эти помпезные, изматывающие тюрьмы, где я была ходячим воплощением родительского провала. Где взгляды скользили по мне, задерживаясь лишь на секунду — ровно настолько, чтобы идентифицировать:

«А, это та самая, пустая фон Элрик».

Жалость была хуже презрения. Она оставляла липкий, сладковатый налёт на коже, который не смыть. Даже если сидишь в воде часами.

— Отец, я не совсем хорошо себя чувствую… — пробормотала я, ворочая вилкой в овсянке, которая имела консистенцию и вкус штукатурки.

Глава 2

Бал начался в восемь. Карета тряслась по мостовой, и с каждым ударом колеса о камень моя решимость таяла, как мороженое на июльском солнце, сменяясь привычной, тошнотворной апатией. Внутри меня всё сжалось в холодный, неподвижный комок. Я смотрела на мелькающие в окне фонари, и каждый из них казался насмешливым глазом, следящим за моим позорным путешествием на аукцион.

Особняк маркиза де Вера сиял, как жемчужина, утопая в свете тысяч свечей и магических шаров-светляков, порхающих под потолком. Из открытых окон лилась сладкая, навязчивая музыка, смех, звон бокалов. Целый мир, полный красок, блеска и показной жизни, в который у меня не было ключа. Вернее, ключ у меня был — моя родословная фон Эльриков, но отмычка к настоящему принятию так и не подбиралась.

Внутри было ещё хуже, чем я ожидала. Ослепительный свет бил в глаза, заставляя щуриться. В воздухе витали запахи духов, воска, дорогой еды и лёгкой, почти неосязаемой магии — кто-то освежал воздух заклинанием, кто-то поддерживал иллюзию падающих лепестков роз. Море лиц, улыбок, поклонов. Мать сразу же затерялась в этой толпе, как акула в тёплой воде, кивая знакомым, обмениваясь воздушными поцелуями и бросая на меня время от времени взгляды, полные немого, острого приказа: «Двигайся! Улыбайся! Познакомься уже хоть с кем-то, пока я не умерла от стыда!»

А я… Я застыла у колонны, украшенной гирляндами из хрустальных подобий плюща. Хватит с них того, что я вообще сюда притащилась, верно? Разве моего физического присутствия недостаточно для их галочки в списке «что сделано для неудачницы-дочери в этом сезоне»? Я была живым, дышащим экспонатом под стеклянным колпаком под названием «приличия».

Рука сама потянулась погладить складки холодного шёлка. Платье выбирала лично матушка, отвергнув все мои робкие попытки предложить что-то менее… безликое. Бледно-голубое. Цвет небесной лазури в безветренный день, как сказала она с видом знатока. С серебряной нитью, вышивающей причудливые, но абсолютно безжизненные завитки, похожие на узоры инея на стекле. «Чтобы подчеркнуть цвет глаз, Аделаида». Глаза, которые она считала моей единственной удачной чертой, как у прабабки-провидицы, у которой, в отличие от меня, дар-таки был.

Платье было красивым, не спорю. Бездушно, шаблонно красивым, как всё, что она для меня выбирала — безопасным, неброским, социально одобренным. Ничего, что могло бы привлечь излишнее внимание или, не дай боги, вызвать сплетни. Ни намёка на индивидуальность. Я позволила горничным нарядить в него своё тело, как манекен. Они укладывали волосы в сложную, но скучную причёску, щебетали о бале, о потенциальных кавалерах, о том, какого герцога видели на входе. Их слова пролетали мимо ушей, не задерживаясь в моей голове, как шум прибоя.

Вздох, взгляд в поисках того, где ещё можно было скрыться, и стать более незаметной, раствориться в позолоте стен, слиться с гобеленом. И тогда я увидела его.

Он стоял у высокого арочного окна в самом дальнем, почти тёмном конце бального зала, там, где свет свечей едва достигал. Лорд Кассиан Рейнхарт.

Он был именно таким, как его описывали, но в реальности это производило более сильное, почти физическое впечатление. Высокий, аскетичного, почти хищного сложения, с резкими, словно высеченными из гранита чертами лица, которые, казалось, никогда не знали улыбки и вряд ли собирались с ней знакомиться. Его тёмные, почти чёрные волосы были гладко зачёсаны назад, открывая высокий, умный лоб и делая скулы ещё более острыми. На нём был строгий, безупречно сидящий камзол глубокого тёмно-синего, почти чернильного цвета, без единого намёка на кружево, вышивку или драгоценную булавку. Он выглядел как тёмная, диссонирующая нота в этой симфонии пастельных тонов и золота. Но больше всего меня поразили очки. Тонкая серебряная оправа круглых стёкол покоилась на его правильной, прямой переносице. От дужек к ушам шла тонкая, почти невидимая серебристая цепочка. Единственное «украшение» из всех, что на нём были. Необычно. Джентльмену в таком обществе полагалось щуриться или пользоваться лорнетом, но не носить очки.

Лорд смотрел на танцующие пары, но его взгляд был пустым. Его поза, скрещенные на груди руки, лёгкая брезгливая складка у тонких губ — всё кричало о глубочайшем, физиологическом отвращении к этой мишуре, к этому фальшивому блеску и пустозвонству.

«Не хочет тут быть… Прям как я…»

В тот момент что-то щёлкнуло в мозгу, как срабатывает предохранитель в перегруженной сети. Не думаю, что это была смелость. Скорее, окончательная потеря страха, достижение той точки, где уже нечего терять. Адреналин ударил в виски.

Я пошла, не видя никого вокруг, сквозь мелькающие пары и яркие пятна платьев, прямо к этой одинокой, тёмной фигуре у окна. В голове стучал навязчивый, почти истеричный ритм, заглушающий музыку:

«Что они могут сделать со мной? Выдать замуж? Уже пытаются. Оскорбить? Уже было, и не раз, и я выжила. Проигнорировать? Да пожалуйста, я только за. Не брать на балы? Да ради всего святого, я бы лучше проводила это время дома, считая трещины на потолке или читая о жизни улиток!»

Слишком быстро. Я остановилась перед ним (если так можно назвать резкое, неловкое торможение по скользкому паркету), грубо нарушив его уединение. Мужчина медленно, будто с некоторой неохотой, оторвавшись от созерцания внутреннего пейзажа, опустил взгляд.

О, а он высокий! На голову, если не больше, выше меня. Его серые и холодные глаза встретились с моими. В них не было ни любопытства, ни раздражения — лишь плоская, безразличная поверхность, отражающая бледное пятно моего лица и блики от хрустальной люстры.

— Лорд Рейнхарт, — мой голос прозвучал хрипло, но, к моему собственному удивлению, громче, чем я думала. Звук пробился сквозь ком в горле. — Прошу прощения за бесцеремонность.

Он слегка, едва заметно склонил голову, соблюдая формальную, минималистичную вежливость. Молча. Наверняка, к нему уже подходили десятки девиц с веерами и заученными комплиментами, и он отбивался от них таким же ледяным молчанием.

Глава 3

— Женитесь на мне.

Тишина. Не абсолютная, конечно. Оркестр в дальнем конце зала заиграл что-то бодрое и легкомысленное, но звук будто наткнулся на невидимый барьер вокруг нас и отступил, не смея вторгнуться в пространство, где только что было произнесено нечто, ломающее все светские конвенции. А вот ближайшие люди к нам замерли, как статуи в саду маркиза. Даже воздух перестал двигаться, застыв в ожидании взрыва.

Лорд Кассиан не моргнул. Ни один мускул не дрогнул на его лице, высеченном из гранита и недовольства. Он лишь чуть приподнял одну бровь, почти незаметно и это был единственный признак того, что он вообще что-то услышал.

— Обоснуйте, — произнёс он тем же бесстрастным, деловым тоном.

Мне показалось, я слышу, как где-то позади с глухим стуком упал веер, а чья-то дама слегка пошатнулась, и её подхватили. Но я уже не могла остановиться.

— Вам, как я слышала, нужна жена. Соответствующая статусу. Но вы похожи на того, кто не хочет ни романтики, ни хлопот, ни эмоциональных бурь. Вам нужна... Тихая. Незаметная. Не требующая вашего времени и не нарушающая вашего распорядка. — Я говорила быстро, срываясь, слова накладывались друг на друга, но я старалась выговаривать чётко: — Я — идеальный кандидат. У меня нет магии, чтобы отвлекать вас своими неуместными всплесками или конкурировать с вашими интересами. У меня нет иллюзий о любви, страсти или даже простом внимании. Мне нужен только выход из моего дома. Титул, который даст мне покой от их… назойливой заботы. И крыша над головой, где меня не будут считать браком.

— Вот как…

— Я буду безупречной женой на людях. И невидимой тенью в вашей частной жизни. Я не буду вам мешать. Я даже, чёрт возьми, не буду слишком часто попадаться вам на глаза, если вы укажете, в каком крыле дома мне жить! — голос мой дрогнул на последних словах, выдав напряжение. — Вообще могу не выходить из комнаты! Буду тише мыши!

Я выпалила это всё, и внутри всё сжалось в ледяной комок. Я ждала, что он развернётся и уйдёт, оставив меня посмешищем. Или рассмеётся. Или, что ещё хуже, позовёт охрану маркиза, чтобы убрали обезумевшую девицу, нарушающую покой гостей.

Но он стоял. Неподвижно. Изучал меня. Я чувствовала себя подопытным кроликом, которого рассматривают перед вскрытием. И странным образом, это было менее унизительно, чем жалостливые взгляды окружающих.

— «Безупречная жена на людях. Невидимая тень в частной жизни», — повторил он медленно, звук «р» был не раскатистым, а более собранным, почти картавым, что придавало фразе ещё более отстранённое, техническое звучание. — Вы понимаете, на что соглашаетесь? Вернее, что предлагаете? Это не брак в общепринятом, сентиментальном смысле. Это контракт на пожизненное… небытие в золотых стенах.

— Лорд Рейнхарт, — я позволила себе горькую, кривую усмешку, которая, наверное, выглядела жалко и вызывающе одновременно. — Я уже двадцать три года живу в клетке. По крайней мере, в вашей она будет хоть немного просторной, и меня не будут ежедневно тыкать мордой (прости господи за выражение) в мою несостоятельность. Мне не придёт в голову ревновать вас к вашим прессам или фейри. Я предпочту быть невидимой тенью в вашем доме, чем видимым позором и причиной для вечных распрей в своём. Это выгодные условия.

Он замер. На этот раз пауза была длиннее. Его взгляд, всё такой же невыразительный, скользнул за мою спину, где, я знала, застыла в параличе моя мать, а вокруг уже начинал нарастать сдержанный, шипящий, как змеиное гнездо, шёпот: «С ума сошла…», «Какой позор для Илваны…», «Он же её сейчас уничтожит одним взглядом…», «Бедняжка, совсем отчаялась, видно же…», «Дарья, смотри, смотри, это же та самая, бездарная…»

— Ваша прямота… необычна, — сказал мужчина наконец, — И ваши условия… разумны с практической точки зрения. Я действительно ненавижу эти балы и необходимость что-то из себя изображать, тратя время на бессмысленные ритуалы ухаживания. Ваше предложение избавляет меня от дальнейших, ещё более утомительных и неэффективных поисков. Оно… оптимально.

Он сделал шаг вперёд, сократив и без того небольшую дистанцию. Его рука, холодная даже через тонкую кожу моей перчатки, взяла мою.

— Я принимаю ваше предложение, леди Аделаида фон Элрик. Завтра утром, ровно в десять, я нанесу визит вашему отцу для официальных переговоров и обсуждения условий брачного контракта. Будьте готовы.

И, прежде чем я успела что-либо понять, осознать чудовищность или гениальность своего поступка, он формально, бесстрастно поднёс мою руку к губам.

Поцелуй был мимолётным, сухим, лишённым даже намёка на чувственность или тепло. Он коснулся перчатки, а не кожи. Затем кивнул, коротко и резко, отпустил мою руку, развернулся и, не оглядываясь, пошёл прочь, растворяясь в толпе, и направляясь к выходу так же прямо и неуклонно — будто только что выполнил очередной пункт в своём ежедневнике: «Посетить бал. Найти жену. Уйти».

Я осталась стоять. Дрожь, мелкая, как лихорадка, пробежала по всему телу — от дикого, неконтролируемого выброса адреналина и шока. Музыка снова обрела звук, но теперь она казалась оглушительной в моей голове. Шёпот за моей спиной нарастал, превращаясь в гул, в рокот прибоя из перешёптываний и приглушённых возгласов. Я видела, как мать, с лицом, искажённым смесью ярости, потрясения и панического, лихорадочного расчёта, почти бегом в нарушение всех приличий, пробивалась ко мне сквозь толпу, расталкивая локтями любопытных.

Но я её уже почти не видела. Я смотрела на массивную дубовую дверь, в которую только что исчез лорд Кассиан Рейнхарт. Мой будущий муж. Человек, который только что купил себе свободу от давления двора и семьи, заплатив за это… чем? Моей свободой? Или он дал мне её? Что вообще только что произошло? Я только что предложила руку и сердце, которых у меня, кажется, не было, и меня… приняли? На условиях полной капитуляции и добровольного заточения? И почему я чувствую не ужас, а странное, леденящее спокойствие?

Мать вцепилась мне в локоть, возвращая к реальности.

Визуал. Аделаида

Визуал. Лорд Кассиан Рейнхарт