Иди к чёрту!

Пролог

Алиса Звягинцева

Утро пятницы обещало быть идеальным. Оно пахло моим дорогим гелем для душа с ароматом спелого персика и сладкой ванили, а за окном июньское солнце заливало светом не только улицу, но и все мои планы на ближайшие два дня свободы. Я стояла в центре своей комнаты, в большом махровом полотенце цвета крем-брюле, и вытирала прядь мокрых волос. Влажная прохлада на коже была невероятно приятна после горячего душа.

Моя комната — моя крепость, мое убежище и витрина. Все здесь было выдержано в бежевых и пастельных тонах, все лежало на своих местах: учебники по макроэкономике с ровными стопками цветных стикеров, конспекты, исписанные моим старательным округлым почерком, коллекция фарфоровых балерин на полке. Идеальный порядок для идеальной дочки. Алиса Звягинцева, восемнадцать лет, отличница, красавица и гордость своего отца. Сегодня днем — дополнительная лекция, которую я не могла пропустить, а вечером — та самая, долгожданная вечеринка у Лизы, на которую отец отпустил меня с неохотным кивком и десятком напутствий. Я уже мысленно перебирала платья в гардеробе.

Потянувшись к фену на туалетном столике, я на мгновение задержала взгляд на своем отражении: раскрасневшиеся щеки, слишком широко распахнутые серые глаза, густые темные ресницы, слипшиеся от влаги. Папина дочка. Так он меня всегда представлял своим друзьям-бизнесменам. «Моя Алиса — умница и красавица, держу в ежовых рукавицах, чтобы никто не сбил с пути».

Мысль о отцовской опеке была как раз той самой каплей дегтя в бочке с медом моего утра. Но даже она не могла подготовить меня к тому, что случилось дальше.

Тень. Резкая и стремительная. Она мелькнула за окном, заслонив на мгновение солнце. Сердце не просто екнуло — оно сорвалось с катушек и упало куда-то в ботинки. Рука, тянувшаяся к фену, замерла, а горло сдавила невидимая удавка. Это не мог быть папа — его кабинет был на первом этаже. Не какой-нибудь любопытный зевака — я жила на третьем этаже элитного дома, и до моего балкона не добраться без лестницы.

Прежде чем страх успел перерасти в панику, створка окна, которую я на ночь всегда закрывала на замок (отец проверял), с противным металлическим скрипом отъехала. И в проеме, на фоне безмятежного голубого неба, возник он.

Парень. Совершенно незнакомый. И он был в одних темных, почти черных, боксерах, обтягивающих его узкие бедра.

Воздух вырвался из моих легких беззвучным свистом. Я остолбенела, вжавшись в ковер босыми пятками, чувствуя, как по телу разливается волна то ли леденящего ужаса, то ли адского жара. Он был чертовски красив. До неприличия, до боли. Влажные от пота или, страшно подумать, от утренней росы, темные, почти черные волосы спадали на лоб. Резкие, словно высеченные из камня черты лица: высокие скулы, упрямый, с легкой ямочкой подбородок, и губы — чувственные, изогнутые в самой наглой, самоуверенной ухмылке, которую я когда-либо видела. А его глаза они были цвета весенней листвы, ярко-зеленые, и смотрели на меня с таким бесстыдным любопытством и насмешкой, что мне захотелось провалиться сквозь землю.

Он легко, словно кошка, спрыгнул с подоконника на мой идеально чистый, бежевый ковер, оставив на нем грязные следы от босых ног без обуви, которой на нем не было. Куда он ее дел? Это была самая идиотская мысль в данный момент, но мой мозг, перегруженный шоком, цеплялся за любые мелочи.

— Привет, красотка, — его голос был низким, бархатным, и в нем не дрогнул ни один мускул. Он вел себя так, будто влезал в окна к незнакомым девушкам каждое утро. — Извини за столь экстремальное вторжение. Пришлось делать ноги от одного ревнивого мужа с неприятной привычкой размахивать битой.

Я не могла издать ни звука. Просто стояла, сжимая обеими руками края полотенца у груди так, что кости пальцев побелели. В моей комнате. Чужой парень. В одних трусах. Я. В полотенце, которое вдруг показалось мне смехотворно маленьким. Весь мой стройный, предсказуемый мир рухнул за три секунды.

— В-выйди, — наконец выдавила я, и мой голос прозвучал как тонкий, испуганный писк. — Немедленно.

— С удовольствием, — он усмехнулся, и в уголках его глаз затанцевали веселые чертики. Он оглядел мою комнату, его взгляд скользнул по учебникам, по балеринам, по мягким игрушкам на кровати, и я почувствовала жгучую стыдливость за эту свою девичью наивность. Потом его зеленые глаза медленно, оценивающе вернулись ко мне, прошелся от моих босых ног до влажных волос. Под этим взглядом кожа запылала, и по спине побежали противные, колючие мурашки. Но это были не мурашки страха. Это было что-то другое. Запретное, острое, от чего в низу живота заныла странная, тревожная тяжесть.

— Но, боюсь, через дверь будет не очень удобно, — продолжил он, делая шаг вперед. От него пахло ветром, потом, опасностью и чем-то еще — терпким, мужским. — Тот самый ревнивец, вероятно, дежурит у подъезда. Придется мне немного переждать тут. Надеюсь, ты не против?

Я была против! Я была категорически против! Но слова застряли у меня в горле. Потому что в этот самый момент в дверь моей комнаты раздался резкий, отрывистый стук.

Звук был таким же твердым и не терпящим возражений, как приговор суда. Весь мир сжался до размеров моей комнаты, до этого наглого незнакомца и до этой дубовой двери. Кровь в жилах буквально застыла.

— Алиса? — раздался за дверью низкий, властный баритон, который я знала и боялась с детства. Голос моего отца. Александра Сергеевича Звягинцева. — Ты уже проснулась? Я слышу шум. Спускайся в столовую завтракать, нам нужно срочно обсудить твои планы на вечер.

Глаза мои, наверное, стали размером с блюдца. Я перевела дикий, полный ужаса взгляд с парня на дверь и обратно. Он стоял, прислонившись плечом к моему стеллажу с книгами, скрестив на голой груди руки. Эта грудь была рельефной. С очертаниями пресса. Я резко отвела взгляд, чувствуя, как горит все лицо.

Отец никогда не входил без спроса. Это было наше негласное правило, последний рубеж моей личной жизни. Но сегодня в его голосе звучала та самая стальная нотка, которая означала, что разговор предстоит серьезный. «Обсудить планы на вечер». Это никогда не сулило ничего хорошего. Обычно это заканчивалось отменой всех планов, допросом с пристрастием и парой новых правил.

Глава 1

Кирилл Островцев

Черт возьми, голова. Она не просто болела — она проживала свою отдельную, бурную жизнь, полную ударов маленьких, но злобных молоточков по самым чувствительным участкам мозга. Я медленно открыл глаза, и сознание вернулось ко мне нехотя, как непослушный щенок на поводке. Первое, что я увидел — нежный, дорогой шелк простыней под дорогим одеялом и размытые очертания чужой, роскошной спальни. Стиль «новые русские» с претензией на аристократизм: позолота, глянец, огромная люстра. Пахло дорогими, удушающими духами и сексом. Сладковатый, приторный запах вчерашней ночи.

Вчерашний вечер всплывал в памяти обрывками, как старый, поврежденный фильм, который кто-то щедро поливал алкоголем. Клуб «Эпицентр», музыка, бьющая по ребрам и вышибающая последние разумные мысли. Столик, заваленный бутылками дорогого, но безвкусного виски, и смех моих приятелей, таких же бесшабашных и уверенных в своей неуязвимости. А потом она. Стройная блондинка с волосами цвета спелой пшеницы и глазами — холодными, как морская гладь в пасмурный день. В них читалась скука и голод. Мы танцевали, слишком близко, нарушая все правила приличия. Мы пили шампанское из одного бокала, ее пальцы обжигали мое запястье. А потом ее губы, горячие и влажные, прикоснулись к моему уху, и она прошептала слова, которые были для меня слаще любой музыки: «Может мы найдем более уединенное место? Например, у меня…»

Идеальный расклад. Мой негласный девиз, который я пронес через все свои двадцать три года: никаких тебе обязательств, утром — взаимное «спасибо» и легкое, безболезненное прощание. Я, Кирилл, профессиональный наслажденец и, как меня часто называли, «бездушный повеса». И мне это нравилось. Моя жизнь была чередой веселых вечеринок и красивых лиц, не оставляющих шрамов на душе.

С громким стоном я потянулся, чувствуя, как ноют все мышцы. Повернулся на бок, намереваясь разбудить мою ночную принцессу каким-нибудь приятным и не требующим сил способом. Но место рядом было пусто, простыня под ладонью — холодной.

В этот момент дверь в спальню распахнулась без стука, и на пороге возникла она. Картина была сюрреалистичной. Ее идеально уложенные волосы были растрепаны, макияж смазан, а лицо — белым, как мрамор, с двумя яркими пятнами румянца на скулах. Глаза, те самые, холодные, были теперь огромными от немой паники, в них читался чистый животный ужас. На ней был только короткий шелковый халат, перехваченный на талии, и он был расстегнут ровно настолько, чтобы я с болезненной четкостью вспомнил, какое у нее на самом деле потрясающее тело. Но сейчас не до воспоминаний.

— Вставай! Немедленно! — ее голос был сдавленным, хриплым шепотом, полным отчаяния. Он резанул слух после вчерашнего грохота музыки.

— Кто… Что? — проворчал я, с трудом заставляя мозг шевелиться. Маленькие молоточки в висках забили в набат.

— Он! — выдохнула она, и ее глаза метнулись к прихожей. — Мой муж, идиот! Он должен был вернуться только завтра утром, но его переговоры перенесли! Он уже здесь! Я слышу, как его машина подъехала! Он сейчас будет открывать дверь!

Вот дерьмо. Дерьмо, дерьмо, дерьмо.

Все остатки сна, похмелья и легкой эйфории вылетели из меня в один миг, словно кто-то выдернул пробку. Адреналин, горький и острый, как полынь, ударил в кровь, заставив сердце колотиться с бешеной скоростью. Я сорвался с кровати, ощутив холод паркета под босыми ногами. Огляделся в поисках своей одежды. Штаны, футболка, носки, кроссовки… Все это в живописном, грешном беспорядке осталось там, в гостиной. Путь туда был отрезан. Мы были в ловушке.

— Балкон! — девушка, имя которой я даже не запомнил, схватила меня за руку. Ее пальцы были ледяными и влажными от пота. Она с силой потащила меня к стеклянной двери, ведущей на балкон. — Давай, быстро! Пока он не вошел!

Она распахнула дверь, и на меня пахнуло прохладным, неприветливым утренним воздухом. Я стоял на пороге в одних темных боксерах, чувствуя себя абсолютным идиотом и голым актером в каком-то абсурдном спектакле.

— И что мне теперь делать? — попытался я сохранить остатки бравады, но мой голос прозвучал сипло и испуганно. — Ждать тут, пока вы с ним не выпьете утренний кофе с круассанами? Замерзнуть насмерть для правдоподобия?

— Прыгай, — выдавила она, глядя на меня умоляющими, полными слез глазами. В них не было ни капли нежности или сожаления, только чистый, неконтролируемый страх за свою шкуру.

Я посмотрел вниз, через кованые перила. Четвертый этаж. Асфальт внизу выглядел недружелюбно твердым, безжизненным и до неприличия далеким. Мое воображение тут же нарисовало яркую, неприятную картинку.

— Ты с ума сошла? — прошипел я. — Я не прыгун с вышки! Я разобьюсь в лепешку!

— Прыгай в эти кусты! Или спускайся по трубе! Я не знаю! Только исчезни, ради Бога!

Из прихожей донесся четкий, громкий звук поворачивающегося ключа в замке. Затем тяжелые, уверенные, мужские шаги по паркету.

— Анжела! Дома? — прогремел низкий, властный голос, от которого по спине пробежали мурашки.

Времени на дискуссии не оставалось. Ни секунды. Анжела, с силой, которой я от нее не ожидал, буквально вытолкнула меня на балкон. Я едва успел ухватиться за холодную ручку двери, как она с силой захлопнула ее перед моим носом. Последовал щелчок защелки. Финальный, как приговор.

Итак, я остался один. В трусах. На четвертом этаже. На холодном бетоне подошвами босых ног. Классическое, черт побери, утро русского повесы. Ирония судьбы была бы смешной, если бы не была такой опасной.

«Соберись, тряпка», — прошипел я сам себе, заставляя руки ухватиться за кованые завитки балюстрады. Они были ледяными и шершавыми. Вниз, вдоль стены, вела труба водосточного желоба. Она выглядела старой, ржавой и предельно ненадежной. Но выбора, как говорится, не предлагали.

Сглотнув ком в горле, я перемахнул через перила, сердце колотилось где-то в глотке, отдаваясь глухим стуком в ушах. Холодный металл жестоко обжигал голые ладони и ступни. Медленно, ценой невероятных усилий, борясь с просыпающейся паникой и трясущимися от напряжения мышцами, я начал спускаться. Каждый мускул кричал, каждый нерв был натянут как струна. «Никогда больше. Клянусь, никогда больше не свяжусь с замужними», — бормотал я себе под нос, цепляясь за очередной выступ и чувствуя, как соскальзывает потная нога.

Глава 2

Кирилл Островцев

Тишина. Густая, звенящая, наполненная отзвуками только что отгремевшей бури. Щелчок замка за спиной ее отца стал для меня не просто звуком, а симфонией триумфа. Я стоял посреди этой стерильной, пахнущей порядком и тоской комнаты, чувствуя, как адреналин, что все еще пылал в крови, медленно отступает, сменяясь наглой, самодовольной усталостью. Победа. Временная, хрупкая, но победа. Я был жив, цел и, что важнее всего, не пойман.

Алиса замерла у двери, прильнув к деревянной панели лбом, словно пыталась впитать в себя прохладу и устойчивость. Ее плечи поднимались и опускались в неровном, сбивчивом ритме. Сейчас она была не просто напугана. Она была в состоянии глубокой, всепоглощающей паники, разбавленной щелочной горечью унижения. И, черт возьми, это зрелище было поистине восхитительным. После унылой истерики Анжелы эта девушка, с ее немым отчаянием и огромными, полными бури глазами, была подобна глотку чистого, крепкого кислорода.

— Ну что, принцесса, — нарушил я тишину, и мой голос прозвучал непривычно хрипло после недавнего напряжения. — Принимаешь гостей на постоянной основе? С условием, разумеется.

Она резко обернулась, оторвавшись от двери. В ее серых, как грозовое небо, глазах бушевал настоящий шторм: остатки животного ужаса, кипящая злость и полная, обескураживающая беспомощность. Она была похожа на пойманную в клетку птицу, которая бьется о прутья, уже понимая тщетность своих усилий.

— Ты должен уйти! — прошипела она, но в ее голосе не было ни силы, ни убежденности, лишь одно сплошное, кричащее отчаяние. — Немедленно! Прямо сейчас!

Я медленно, демонстративно, оглядел себя с ног до головы, давая ей возможность оценить всю полноту картины: грязные, в царапинах и пыли ноги; мокрые, неприлично облегающие темные боксеры; голый, покрытый легкой испариной и, вероятно, тоже не идеально чистый торс.

— В таком виде? — я усмехнулся, коротко и беззвучно. — Твой папа, если я правильно расслышал, еще не покинул здание. Хочешь, чтобы он лично проводил меня до выхода? Уверен, у него найдется пара ласковых слов, подкрепленная, возможно, визитом пары крепких ребят из службы безопасности. Думаю, мой сегодняшний дресс-код им очень понравится.

Она сглотнула, и ее скулы нервно дернулись. Она понимала, что я прав. Ее взгляд, дикий и мечущийся, устремился к окну, тому самому, что стало моим порталом в этот ее идеальный, вылизанный мирок.

— Ты же влез! — выдохнула она, и в голосе послышались слезы, которые она отчаянно сдерживала. — Так и вылезай обратно! Ты это уже делал!

— О, нет, — я покачал головой, делая неспешный, почти невесомый шаг в ее сторону. Она инстинктивно вжалась в дверь, как будто я был не полуголым парнем, а вооруженным до зубов маньяком. — Мой лимит на экстремальный альпинизм на сегодня исчерпан. До самого донышка. К тому же, мои драгоценные вещи, если ты не забыла, все еще томятся в апартаментах той самой особы на четвертом этаже. А там, я почти на сто процентов уверен, все еще царит легкий послештормовой бардак и, что важнее, присутствует тот самый ревнивый супруг с его нездоровыми амбициями. Я не думаю, что мой визит будет встречен с распростертыми объятиями.

Она закрыла глаза, словно молясь о том, чтобы это оказалось дурным сном. Было невероятно забавно наблюдать, как ее идеальный, распланированный по минутам мир рушится под натиском одного-единственного, непредвиденного обстоятельства. В лице меня. Кирилла Островцева, профессионального нарушителя спокойствия.

— Что же нам делать с тобой? — прошептала она больше себе, чем мне, и в этом шепоте слышалось полное крушение всех ее планов и надежд на спокойное утро.

— А ты начни с того, что найди мне хоть что-нибудь надеть, — предложил я, с напускной легкостью опускаясь на край ее идеально заправленной, почти церемониальной кровати. Пружины тихо скрипнули. Она аж вздрогнула всем телом, увидев это кощунство. — А там видно будет. Не волнуйся, я тихий. Как церковная мышь. Никто и не узнает, что у тебя в комнате притаился такой интересный экземпляр.

Алиса посмотрела на меня с таким нескрываемым, почти физиологическим недоверием, что я едва сдержал приступ смеха. Эта девочка была прозрачна, как слеза. И чертовски привлекательна в своем бессильном, но таким живым гневе. Игра только начиналась.

Она покорилась неизбежности с видом древнеримского патриция, идущего на казнь. Исчезнув в глубине гардеробной, она вернулась оттуда с парой предметов в руках, которые выглядели как орудие пытки, специально подобранное для моего унижения.

— На, — бросила она мне сверток.

Я развернул. Это были спортивные штаны. Ярко-розового, до боли в глазах, цвета. И просторная, серая футболка с огромным, улыбающимся пони, разбрасывающим радугу из-под копыт. Вид, конечно, был унизительный до слез. Но это была одежда. Теплая. И, что важнее, безопасная. Камуфляж.

— Надеюсь, тебе удобно в своем новом образе, — язвительно заметила она, наблюдая, как я с отвращением натягиваю этот розовый кошмар. Ткань была мягкой и пахла ей. Сладковатым, нежным ароматом, совсем не похожим на удушающие духи Анжелы.

— О, более чем, — парировал я, растягивая ткань на груди и делая вид, что критически изучаю свой вид в отражении стекла на книжном шкафу. — Как раз то, о чем я всегда мечтал. Чувствую, во мне просыпается настоящая звезда интернета. Может, сделаем селфи? Буду теперь тут у тебя жить. Обустраивайся, принимай гостя по-царски.

Она фыркнула — короткий, неуверенный звук, — и отвернулась, делая вид, что с фанатичным рвением наводит порядок на и без того безупречном столе. Но по напряженной, как струна, спине и сжатым кулакам я видел — она вся на иголках. Каждое мое слово, каждый жест впивался в нее, как стрела.

Я решил, что пассивное наблюдение — это скучно. Нужно было поразвлечься. Подошел к ее стеллажу с книгами. Макроэкономика. Высшая математика. Теория государства и права. Налоговое право. Скучища смертная. Настоящий памятник тоске.

Глава 3

Алиса Звягинцева

Он победил. Это осознание пришло ко мне не как удар, а как медленно подкрадывающаяся тошнота. Я стояла, прижавшись лбом к прохладному стеклу окна, и смотрела, как сумерки поглощают наш ухоженный сад. За моей спиной, на моей же кровати, возлежал он — Кирилл Островцев. Мой личный кошмар в розовых штанах.

Его последние слова повисли в воздухе, как ядовитый туман. «Сходишь к той женщине и заберешь мои вещи». У меня похолодело внутри. Пойти к той… к той особе, с которой он провел ночь? Смотреть ей в глаза? Просить его одежду? Это было за гранью любого возможного унижения.

«Тогда я остаюсь».

Угроза звучала абсолютно реально. Этот человек был способен на все. На утреннюю зарядку с мантрами, на разрисовывание моих учебников, на что угодно. А отец… Отец мог в любой момент снова постучать в дверь. Одно его подозрение, один неверный звук — и моя жизнь, выстроенная с таким трудом, рухнет как карточный домик.

Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Ненависть, горячая и слепая, затуманила зрение. Я ненавидела его. Ненавидела его наглую ухмылку, его уверенность, то, как он чувствовал себя здесь хозяином. Но сильнее ненависти был страх. Страх перед отцом. Страх потерять все.

— Хорошо, — прошептала я в стекло, не оборачиваясь. Голос звучал чужим и плоским. — Я схожу.

Сзади послышался довольный смешок.

— Вот и умница. Поднимешься этажом выше, попросишь Анжелу. Скажешь, что ей, что ты от Кирилла. Думаю, она поймет.

«Поймет». От этого слова меня передернуло. Конечно, поймет. Она же «та самая женщина».

Я медленно повернулась. Он лежал, закинув руки за голову, и смотрел на меня с таким видом, будто наблюдал за интересным спектаклем. Его взгляд скользнул по мне, оценивающий, насмешливый. Я почувствовала, как горят щеки.

— И что я ей должна сказать? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — «Здравствуйте, я Алиса, вот тут ко мне в окно влез ваш ночной любовник, не отдадите ли вы его штаны?»

Он рассмеялся — громко, искренне, будто я сказала нечто невероятно остроумное.

— Что-то в этом духе, да. Будь проще, принцесса. Она не станет вдаваться в подробности. У нее, уверен, своих проблем хватает.

Легко ему говорить «будь проще». Для него весь мир — простая и понятная игра. А для меня этот поход казался путешествием на эшафот.

— Ладно, — коротко бросила я, направляясь к шкафу. Мне нужно было переодеться. Выйти из дома. Сделать вид, что все в порядке. Сыграть свою роль в этом абсурдном спектакле, режиссером которого был он.

Ощущение его взгляда на своей спине было таким же физическим, как прикосновение. Он наблюдал. Играл. А я была его новой забавой. И самая ужасная мысль, пробивавшаяся сквозь гнев и страх, была в том, что где-то в глубине, в самой темной и запретной части моей души, эта игра начинала меня затягивать.

Выйти из дома было подобно побегу. Каждый скрип половицы, каждый голос внизу заставлял мое сердце останавливаться. Отец был в своем кабинете, дверь была приоткрыта. Я прошмыгнула в прихожую, как тень, натянула куртку и выскользнула за дверь, не дыша.

Воздух в подъезде был прохладен и свеж. Я сделала несколько глубоких вдохов, пытаясь унять дрожь в коленях. Мне нужно было дойти до четвертого этажа нашего элитного жилого комплекса, где разворачивалась вся эта похабная история.

Дорога заняла не больше тридцати секунд. Но каждый шаг давался с трудом. Я повторяла про себя заученную легенду: «Я подруга Кирилла. Его вещи случайно остались у вас. Я хотела их забрать». Звучало неправдоподобно, глупо. Но другого варианта не было.

Подниматься по лестнице на четвертый этаж было настоящей пыткой. Сердце колотилось где-то в горле. На площадке перед нужной дверью я замерла, снова пытаясь отдышаться. Дверь была дорогая, массивная. Я представила себе, что за ней — разгневанный муж с битой. Или сама Анжела, которая вышвырнет меня вон.

Я нажала на звонок. Дверь открылась почти сразу, будто меня ждали. На пороге стояла она. Высокая, худая блондинка в шелковом халате, который был расстегнут настолько, что не оставлял сомнений в том, что под ним ничего нет. Ее лицо было уставшим, без косметики, волосы растрепаны. Но в глазах стояла такая смесь злости, презрения и усталости, что мне стало не по себе.

–– Вы Анжела? Я от Кирилла.

— Ну? — бросила она, оглядев меня с ног до головы. Ее взгляд был быстрым, как удар хлыста. — Где он, этот козел? У тебя в трусах прячется?

Я почувствовала, как вся кровь отливает от лица. Я не была готова к такой прямой атаке.

— Его… его вещи, — выдавила я, глядя куда-то мимо ее плеча. — Он просил отдать.

Она фыркнула, развернулась и ушла вглубь квартиры, оставив дверь открытой. Я нерешительно переступила порог. Квартира была в стиле хай-тек, дорогая, но в гостиной царил хаос — пустая бутылка шампанского на столе, скомканная одежда на полу. Мужская одежда. Явно не Кирилла. Видимо, она таким способом решила отвлечь мужа.

Анжела вернулась, сгребла все в охапку — джинсы, футболку, кроссовки, носки — и сунула мне в руки.

— На, забирай своего принца. И передай ему, чтобы больше сюда не показывался. Муж вернулся, и он не в духе.

Я просто кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Пахло дорогими духами, табаком и чем-то еще, тяжелым и неприятным — запахом вчерашней пьянки и сегодняшнего скандала.

— Спасибо, — прошептала я и, не помня себя, выбежала на лестничную клетку. Дверь за моей спиной захлопнулась с таким грохотом, что я вздрогнула.

Я стояла посреди позорно тихого, роскошного лифта, прижимая к груди мятый ком чужой жизни — его одежду. Вещи, пахнущие чужими, терпкими и сладковатыми духами, потом, дымом и чем-то еще, неуловимо мужским и абсолютно мне незнакомым, казались раскаленными. Я чувствовала себя окончательно униженной. Это было не просто чувство неловкости или стыда; это было глубинное, унизительное осознание того, что я, Алиса Звягинцева, опустилась до уровня посыльной, воровки, соучастницы в каком-то грязном водевиле.

Глава 4

Кирилл Островцев

Мысль о ней жгла изнутри, как тлеющий уголек, который никак не может разгореться в пламя, но и не гаснет окончательно. Три дня выматывающей нервы тишины, нарушаемой лишь гулом города за панорамными окнами моей съемной квартиры-студии. Это место, стильное и безличное, как номер в отеле, всегда было моей крепостью, местом, где я перезагружался после ночных баталий. Но сейчас его стерильная чистота и минимализм давили на меня. Здесь не было ни одной вещи, которая напоминала бы о прошлом, ни одного лишнего предмета, за который могла бы зацепиться память. И именно эта пустота заставляла образ Алисы Звягинцевой всплывать с пугающей четкостью.

После того как я покинул ее комнату, выскользнув в наступающие сумерки, словно ночной дух, исполнивший свою миссию, в моей голове воцарился ковардак, странный и непривычный. Я, Кирилл Островцев, виртуоз ухода по-английски, король мимолетных романов, не знающий ни сожалений, ни тоски, не мог выбросить из головы одну-единственную девушку. Это было похоже на болезнь. Лихорадочное состояние, когда все другие раздражители — вкус дорогого виски, смех очередной спутницы, азарт от новой рискованной авантюры — теряли свою остроту, выцветали, становились фоном для одного-единственного, навязчивого воспоминания.

Ее испуганные, широко распахнутые глаза, цвета грозового неба, в которых читалась вселенская катастрофа. Ее сжатые в бессильной ярости кулаки. Дрожь в голосе, смешанная с неподдельной, закаленной сталью воли. И тот самый момент, когда она, эта хрупкая с виду девушка, вогнала мне каблук в ногу. Этот акт отчаянной агрессии был для меня откровением. Он ломал все шаблоны. В моем мире женщины либо хихикали и поддавались, либо делали вид, что обижаются, но в итоге все равно сдавались. Алиса же сражалась. По-настоящему. И этот ее внутренний огонь, эта искра непокорности, манили меня сильнее, чем любая, даже самая совершенная внешность.

Я провел эти три дня не в праздном ожидании. Я анализировал наше столкновение как гроссмейстер разбирает сложную шахматную партию. Да, я выиграл первый раунд, вырвавшись из физической ловушки. Но она, Алиса Звягинцева, оказалась не просто испуганной птичкой в позолоченной клетке. Она проявила характер. Решительность. Она пошла на немыслимый для нее риск, солгала в глаза своему властному отцу, пошла на враждебную территорию к той самой Анжеле и добыла мои вещи. В ее мире, выстроенном на строгих правилах, родительских запретах и тотальном контроле, это был акт настоящего мятежа. И этот мятеж, эта вспышка индивидуальности, были для меня ценнее любой улыбки или взгляда, брошенного мне когда-либо другой женщиной.

Я понял одну простую и сложную одновременно вещь: мой обычный, проверенный годами подход — напор, очарование и дерзость, быстрый и эффектный захват — здесь был обречен на провал. Она была не из тех, кого можно взять голым торсом, наглой ухмылкой и парой заученных комплиментов. Ее мир был не просто крепостью. Это был целый город-государство с высокими стенами, сложными ритуалами, системой тайных ходов и грозным, всевидящим стражем у ворот в лице ее отца, Александра Сергеевича Звягинцева. Штурмовать такую цитадель в лоб было бы самоубийственно. Это привело бы лишь к окончательному запиранию ворот и, возможно, к моему физическому устранению силами ее папеньки.

Нужна была осада. Долгая, методичная, изматывающая. Не силовая, а психологическая. Нужно было стать для нее не просто угрозой извне, а частью ее внутреннего ландшафта. Фоном ее жизни, звуком, который нельзя выключить, тенью, от которой нельзя убежать. Мне нужно было заставить ее думать обо мне. Не просто бояться или ненавидеть, а именно думать. Анализировать. Искать скрытые смыслы в моих поступках. Когда враг занимает твои мысли, он уже наполовину победил.

Первым и самым важным шагом любой осады является разведка. Нужно знать своего противника, его распорядок, его слабые и сильные стороны. Я позвонил своему старому приятелю Семену. Семен был не боевиком, а брокером, но его главным капиталом была не биржа, а информация. Он знал всех и вся. Пара дорогих, коллекционных бутылок виски, которые я ему задолжал за старую услугу, и щедрое денежное вознаграждение открыли все нужные двери. Через два дня у меня на столе лежала папка с исчерпывающими данными: расписание Алисы Звягинцевой на семестр, схема корпусов и аудиторий ее престижного экономического вуза, примерные маршруты ее перемещений между домом, институтом и другими точками.

Изучив материалы, я убедился в своих догадках. Она жила по четкому, как ход швейцарских часов, графику. Учеба, институтская библиотека, кафе на одной из центральных улиц, где она брала кофе с круассаном, и дом. Никаких клубов, никаких вечеринок (после того инцидента с ее подругой отец, видимо, ужесточил режим), никаких случайных маршрутов. Ее жизнь была выверенным, безопасным, предсказуемым коридором без отклонений. Мне предстояло стать тем самым отклонением. Неожиданным поворотом, трещиной в стене.

Я начал с малого. С создания почвы, с привыкания. Первую неделю я не предпринимал никаких активных действий. Я просто наблюдал. Я арендовал на день разные машины — дорогие, но неброские — и дежурил у института, в переулках с хорошим обзором, каждый раз меняя автомобиль, чтобы не привлекать внимания охраны или бдительных соседей.

Я изучал ее привычки не как преследователь, а как антрополог, изучающий племя. Как она держалась с подругой, той самой блондинкой Машей — легко, раскрепощенно, иногда даже с задором. Как разговаривала с пожилыми преподавателями — с почтительной уверенностью, глядя прямо в глаза, что выдавало в ней не робкую ученицу, а будущего лидера. Как она шла по улице — не суетливо, не смотря под ноги, а с прямой спиной и достоинством, но без капли высокомерия или надменности. Она была не мажоркой, не избалованной дурочкой, а принцессой, воспитанной для правления. И это осознание делало ее в моих глазах еще более ценной, а предстоящую игру — еще более захватывающей.

Глава 5

Алиса Звягинцева

Домой я возвращалась как в тумане, не обращая внимание на фон вокруг, голоса подруг и прочие незначительные детали. Войдя, тут же заперлась в своей спальне.

Тишина в моей комнате была иной. Раньше она была умиротворяющей, бархатной, наполненной только шелестом страниц и тиканьем дорогих часов. Теперь она звенела. Звенела тем смехом. Ее смехом. Той девушки в изумрудном платье.

Я сидела за своим идеально организованным столом, уставившись в открытый учебник по макроэкономике. Буквы плыли, сливаясь в черные, бессмысленные черточки. Вместо графиков спроса и предложения перед глазами стояла одна картина: его рука, лежащая на ее запястье. Ее пальцы, легкие и уверенные. И его взгляд… Не наглый, не насмешливый, а какой-то другой. Заинтересованный. Увлеченный.

«Что ты себе позволяешь?» — прошипел у меня в голове голос, удивительно похожий на отцовский. — «Он — случайность. Грязь, которую занесло в твою жизнь ветром. Его нужно стереть, забыть, выжечь. А ты что делаешь? Ты ревнуешь? К этому?»

Я с силой закрыла учебник, и гулкий хлопок разорвал тишину. Ревность. Это было самое мерзкое, самое постыдное и самое точное слово. Оно обжигало изнутри, как глоток кислоты. Какое я имела право? Он мне никто. Он — воплощение всего, что я презираю: безответственности, наглости, животной раскрепощенности. Он вломился в мой дом, как вор, издевался надо мной, превратил мою жизнь в ад непредсказуемости. И теперь он пришел в то же самое заведения, где была я, с какой-то… со своей «настоящей» жизнью. И эта жизнь выглядела стильно, легко и счастливо.

Я встала и подошла к окну, тому самому, предательскому. Ночь за стеклом была спокойной. Никаких теней на карнизе. Он исчез, оставив после себя только ядовитый осадок. И это было невыносимее, чем его навязчивое присутствие. Раньше он был проблемой, которую нужно было решить. Врагом, которого нужно было изгнать. А теперь… Теперь он стал загадкой. Неприятной, раздражающей, но загадкой. Кто он на самом деле? Откуда у него такие манеры (помимо отвратительных)? И кто она?

Маша потом всю дорогу домой в тактичном молчании поглядывала на меня. Когда мы прощались, она не выдержала:

— Алис, тот тип… Это же тот самый, с кофе? Он тебе мозги просто выносит. Нужно заяву в полицию писать или отцу сказать. Смотри, он уже со своей пассией является!

Я отмахнулась, сделала вид, что это просто наглый приставучий парень, от которого я уже отбилась. Солгала. Впервые в жизни солгала Маше. Потому что не могла объяснить ни ей, ни себе, почему вид его с другой девушкой вонзился мне в сердце, как заноза.

Мой телефон лежал на столе, черный и немой экран отражал потолок. У меня не было его номера. И слава Богу. А что, если бы был? Стала бы я писать? «Почему ты пришел? Кто эта девушка?» Боже, какой позор. Он бы умер со смеху. И был бы прав.

Я снова села за стол, открыла не учебник, а свой старый скетчбук. Тот, что прятала между толстенных томов. Я редко позволяла себе это — рисовать что-то от себя, а не с натуры. Но сейчас пальцы сами потянулись к карандашу. На чистом листе стали появляться линии — резкие, угловатые, полные агрессии. Я рисовала не его и не ее. Я рисовала чувство. Клубок колючей проволоки, опутавший аккуратный геометрический каркас. Хаос, пожирающий порядок. И чем яростнее я водила карандашом, тем яснее становилось одно: тот старый порядок, та прежняя «я» — треснули. И трещина расходилась с каждым днем.

Он говорил: «Привыкай. Это новая реальность». Я отчаянно боролась с этой мыслью. Но что, если он прав? Что, если невозможно просто стереть эти несколько дней из памяти, как ошибочную строчку в конспекте? Они уже изменили химию моего мира. Теперь запах персикового геля для душа напоминал мне о панике того утра. Вид запертого окна вызывал смешанное чувство облегчения и пустоты. Даже отец, с его тотальным контролем, казался теперь не столько защитником, сколько тюремщиком в крепости, стены которой дали первую брешь.

Я ненавидела Кирилла Островцева. Я повторяла это про себя, как мантру. Но в глубине души, в том самом темном уголке, который я открыла благодаря ему, шевелилось что-то еще. Нечто неуместное и опасное. Любопытство. Адреналин. И даже вызов. Он вторгся в мою жизнь, как варвар. А что, если… Что, если научиться сражаться с варваром на его территории? Не просто отбиваться и прятаться, а понять его правила и дать отпор? Не полицией и не отцовским гневом, а чем-то иным. Тем, что заставит его самого почувствовать ту же неуверенность, что чувствую я.

Мысль была такой безумной, такой чудовищной, что я даже вздрогнула от нее. Но она упала в почву, уже подготовленную его «осадой». И упав, не умерла, а пустила крошечный, ядовитый росток.

Я аккуратно оторвала листок со своим яростным рисунком, смяла его в плотный шарик и зажала в ладони. Потом встала, подошла к окну и приоткрыла створку. Ночной воздух пахший городом и свободой, ворвался в комнату. Я разжала пальцы и выпустила смятый шарик. Он упал в темноту, бесшумно растворившись.

Я не знала, что буду делать завтра. Но одно я знала точно: я больше не та Алиса, которая стояла в полотенце и не могла выдавить из себя ни слова. Он разбудил во мне что-то. Что-то дикое, гневное и живое. И это «что-то» уже не собиралось засыпать.

В этот момент на моем столе, нарушая гнетущую тишину, завибрировал телефон. Одно короткое, призрачное сообщение от неизвестного номера. Всего два слова:

«Нравился спектакль?»

Ледяная волна прокатилась по спине, сменившись приливом жара к лицу. Он. Он знал. Он видел. И он не собирался останавливаться.

Мои пальцы зависли над экраном. Стереть? Не отвечать? Или… Или сыграть? Сыграть в его игру, но по-своему?

Я сделала глубокий вдох, ощущая, как бьется сердце — уже не только от страха. От гнева. От вызова. От того самого запретного азарта.

И медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, я начала набирать ответ.