Игра без правил на 1 ночь

1 глава

Все события, персонажи вымышлены, любое сходство с настоящими людьми и местами — случайность.

Все произведение является художественным вымыслом.

Новогодняя ночь всегда казалась мне волшебной. Есть в ней что-то особенное — эти пушистые хлопья снега, кружатся в свете фонарей, словно танцующие феи; гирлянды, превращающие обычные улицы в сказочные аллеи; этот звенящий морозный воздух, пахнущий мандаринами и хвоей. И главное — обещание чуда. Ощущение, что вот-вот произойдет что-то невероятное, что новый год принесет счастье, любовь, исполнение желаний.

Но сейчас, сидя в машине, которая мчится по заснеженному шоссе, я чувствую только, как это волшебство рассыпается на осколки — колкие, холодные, больно режущие изнутри.

Мы возвращаемся из загородного клуба, где отмечали с друзьями и теперь мчим к родственникам. Еще час назад я танцевала, смеялась, чувствовала себя живой. А теперь... Теперь в салоне висит такая напряженность, что, кажется, ее можно резать ножом. Она густая, как туман, и такая же удушающая. Я смотрю в окно на проносящиеся мимо темные силуэты деревьев, на снежинки, бьющиеся о стекло, и чувствую, как внутри закипает раздражение.

Вовка молчит уже минут пять. Это плохой знак. Я знаю его — когда он молчит вот так, со сжатыми челюстями и побелевшими костяшками на руле, значит, скоро взорвется.

И точно.

— Ты опять флиртовала с тем типом у бара! — рявкает он.

Я закатываю глаза так демонстративно, что почти чувствую, как они заворачиваются внутрь черепа. Откидываюсь на спинку сиденья, скрещиваю руки на груди. Мое сердце начинает биться чаще — не от страха, нет. От злости. От усталости. От того, что мы проходим через этот идиотский цирк снова и снова.

Господи, как же меня это достало.

Я не из тех, кто терпит упреки по пустякам. Никогда такой не была и не собираюсь становиться. Мама всегда называла меня «перекати-поле» — свободная душа, которую невозможно удержать на месте. Я люблю танцевать до рассвета, смеяться так громко, что оборачиваются прохожие, жить на полную катушку, пробовать мир на вкус. Я люблю разговаривать с незнакомцами, потому что каждый человек — это целая вселенная, и мне интересно заглядывать в эти вселенные хотя бы краешком глаза.

А Вовка... Вовка хочет запереть меня в клетку. Он слишком ревнивый. Слишком собственник. Слишком... предсказуемый. Я знаю наперед каждую его реакцию, каждое слово, которое он сейчас скажет. И от этого почему-то становится невыносимо тоскливо.

— Ой, да ладно, это был просто разговор! — огрызаюсь я. — Ты что, ревнуешь к каждому столбу? Я же не сексом с ним занялась!

Мое короткое платье — блестящее, серебристое, как новогодняя мишура — задралось, обнажая ноги. Я замечаю, как Вовкин взгляд скользит по ним, и вижу, что это только распаляет его злость. Раньше он смотрел на меня с восхищением. Теперь — с собственнической яростью, словно я его вещь, которую кто-то посмел трогать без разрешения.

— Разговор? — его голос срывается почти на крик. — Ты чуть ли не на коленях у него сидела!

Это неправда. Это такая чушь, что я даже не знаю, смеяться или плакать. Я просто стояла у барной стойки, болтала с каким-то парнем о музыке. Он оказался диджеем, рассказывал забавные истории о своих выступлениях. Я смеялась. Вот и все. Весь мой страшный грех.

Но Вовка резко жмет на тормоз — так резко, что машина дергается, шины визжат по обледенелому асфальту, и меня швыряет вперед. Ремень безопасности впивается в грудь, а потом я ударяюсь плечом о дверцу. Боль вспыхивает короткой искрой, и что-то внутри меня наконец ломается.

Хватит.

— Знаешь что? Иди ты! — кричу я, и сама не узнаю свой голос. Он звенит, срывается, в нем клокочут все невысказанные обиды последних месяцев.

Моя рука сама находит ручку двери. Рывок — и ледяной ветер врывается в салон, хлещет по лицу, забирается под тонкую куртку. Снежинки жалят кожу, как крошечные иголки. Я выскакиваю наружу, и мои каблуки тут же проваливаются в снег.

Дверью я хлопаю так, что стекло дрожит, а эхо разносится по пустой дороге. Звук какой-то... окончательный. Как точка в конце предложения.

Вовка опускает стекло. Его лицо — искаженная маска злости, обиды, уязвленного самолюбия.

— Иди пешком, раз такая смелая! — бросает он, и в его голосе столько яда, что меня передергивает. — Прогуляйся, остынь!

Что-то горячее и дикое вскипает у меня внутри. Не думая, я наклоняюсь, зачерпываю горсть снега — он обжигает ладони холодом — и швыряю прямо в открытое окно. Ком влетает в салон и взрывается белым фейерверком, разлетаясь по приборной панели, по Вовкиному лицу, по кожаным сиденьям.

— Мы расстались, придурок! — ору я, и голос срывается на визг. — Не звони мне больше! Слышишь? Никогда!

Секунду мы смотрим друг на друга. Его глаза — два темных омута, полных чего-то, что я не хочу разгадывать. Потом двигатель взвывает, колеса буксуют, выбрасывая на меня веер снежной крошки, и машина срывается с места.

Красные огни габаритов удаляются, становятся меньше, превращаются в две злые точки, а потом исчезают за поворотом.

Тишина обрушивается на меня, как лавина.

Я стою на обочине, тяжело дыша. Сердце колотится где-то в горле, адреналин бурлит в крови, руки дрожат — то ли от холода, то ли от пережитого. Постепенно до меня начинает доходить, что я только что сделала.

Черт.

Черт, черт, черт.

Что я наделала?

Оглядываюсь по сторонам, и реальность бьет под дых. Вокруг — темнота. Густая, плотная, почти осязаемая. Снегопад усиливается, хлопья становятся крупнее, и они уже не кажутся мне танцующими феями. Теперь они похожи на белую пелену, отрезающую меня от всего мира. Шоссе пустое — ни машин, ни огней, ни признаков жизни. Конечно, ведь скоро Новый год, и кому надо было, тот уже давно доехал…

Только черные силуэты деревьев по обеим сторонам…

Холод пробирается все глубже. Моя куртка — тонкая, модная, совершенно не предназначенная для такой погоды — не спасает совсем. Платье... Господи, я в коротком платье и на каблуках. Посреди заснеженной трассы. В новогоднюю ночь.

2 глава

Холод пробирает до костей.

Нет, это даже не холод — это что-то живое, злобное существо, которое вгрызается в тело тысячей ледяных зубов. Я иду по обочине, обхватив себя руками, и каждый шаг дается все труднее. Тонкая куртка — еще недавно такая стильная, идеально подобранная к платью — теперь кажется насмешкой. Издевательством. Предательством.

Какой же глупой идеей было это платье.

Серебристая ткань, расшитая пайетками, облепила бедра, и ветер задувает под нее с такой силой, словно нарочно пытается заморозить меня насмерть. Ноги... Господи, мои ноги. Я уже почти не чувствую их. Сначала был холод, потом — жжение, а теперь — онемение, тупое и пугающее. Каблуки — тонкие шпильки, в которых я так эффектно смотрелась на танцполе — скользят по утоптанному снегу, и я уже дважды чуть не упала.

Снежинки бьют в лицо, забиваются в глаза, в рот. Я щурюсь, пытаясь разглядеть дорогу впереди, но вижу только белую мглу и смутные очертания деревьев по бокам.

«Вовка вернется», — говорю я себе, и собственный голос звучит странно в этой ватной тишине снегопада. — «Он всегда возвращается. Поорет, покрутится где-нибудь, остынет и вернется. Так было сто раз».

Оборачиваюсь, вглядываясь в темноту позади. Там, где должна появиться его машина. Там, откуда должен прийти свет фар, разрезая метель.

Ничего.

Только снег, снег и еще раз снег.

Минуты тянутся, как жвачка. Или как века. Я уже не понимаю, сколько времени прошло — пять минут? Двадцать? Час? Без телефона я потеряла всякое ощущение времени. Иду и иду, переставляя ноги, как заведенная кукла, и с каждым шагом надежда тает, как снежинка на ладони.

Он не вернется.

Эта мысль пробивается сквозь защитную стену отрицания, и я чувствую, как что-то сжимается в груди. Не вернется. На этот раз — нет. Я видела его глаза перед тем, как он уехал. В них было что-то окончательное. Что-то сломанное.

Может, это и к лучшему, упрямо думаю я. Может, так и надо было. Мы все равно только мучили друг друга последние месяцы. Он со своей ревностью, я со своим упрямством...

Но черт возьми, он мог бы выбрать для разрыва место потеплее!

Снег валит все сильнее. Теперь это уже не снегопад — это настоящая метель. Хлопья летят не сверху вниз, а со всех сторон сразу, закручиваясь в безумном танце. Мои следы исчезают почти мгновенно, заметаемые белым пухом. Если бы я решила вернуться — я бы уже не нашла дорогу.

Останавливаюсь, судорожно выдергиваю телефон из кармана. Пальцы не слушаются, красные и опухшие от холода. Жму на кнопку включения, молясь всем богам сразу.

Экран вспыхивает. Значок батареи — красный, мигающий.

— Ну давай, — шепчу я. — Давай, пожалуйста, только один звонок...

Телефон мигает еще раз — почти издевательски — и гаснет. Окончательно и бесповоротно.

— Чертова зарядка! — вырывается из моего горла что-то среднее между криком и всхлипом. — Чертов телефон! Чертова ночь!

Швыряю бесполезный кусок пластика и стекла обратно в карман. Руки трясутся — не знаю, от холода или от подступающей истерики. Наверное, от всего сразу.

Оглядываюсь по сторонам, пытаясь оценить ситуацию. Слева — лес. Черный, молчаливый, неприветливый. Сосны и ели стоят плотной стеной, их ветви сгибаются под тяжестью снега. Туда соваться нельзя — я не настолько глупа. Справа — тоже лес, такой же мрачный. Впереди и позади — шоссе, исчезающее в белой мгле.

Но где-то вдали, за деревьями справа, мерцают огоньки. Теплые, желтоватые. Признаки жизни. Признаки людей, тепла, спасения.

Паника подкрадывается тихо, как кошка. Я чувствую ее — холодные лапки страха, перебирающие по позвоночнику. Голос в голове начинает нашептывать: «Ты замерзнешь. Ты не дойдешь. Тебя найдут утром, окоченевшую, занесенную снегом...»

— Нет, — говорю я вслух, и звук собственного голоса немного отрезвляет. — Нет, нет, нет. Я сильная. Я справлюсь. Я всегда справляюсь.

Делаю глубокий вдох. Морозный воздух обжигает легкие, но проясняет голову. Так. Думай, Ксю. Ты не беспомощная принцесса из сказки. Ты выросла в районе, где нюни распускать было опасно для здоровья. Ты пережила развод родителей в четырнадцать, переезд в чужой город в восемнадцать, разорение в двадцать два. Ты справишься с какой-то метелью.

Вдруг замечаю впереди — там, где шоссе делает поворот — просвет между деревьями. И за ним... Да! Огни. Много огней. Похоже на поселок.

Сердце подпрыгивает в груди.

Ускоряю шаг, насколько позволяют чертовы каблуки и онемевшие ноги. Снег скрипит, ветер воет, но я иду, иду, иду — как заведенная, как одержимая. Огни становятся ближе, ярче. Я уже различаю очертания домов.

И это не деревенские избушки, понимаю я с удивлением. Это... Это что-то совсем другое.

Дачный поселок. Но не из тех, куда ездят бабушки выращивать помидоры. Нет, это из тех, что показывают в журналах про красивую жизнь. Высокие заборы — каменные, кирпичные, с коваными элементами. Большие дома за ними, настоящие особняки в два-три этажа. Фонари вдоль расчищенных дорожек.

«Элитный коттеджный поселок», — всплывает в голове название из рекламных буклетов. Я видела такие, когда мечтала о другой жизни.

— Там точно кто-то есть, — бормочу себе под нос, и зубы стучат так, что слова получаются невнятными. — Новый год же. Люди празднуют. Подзаряжу телефон... вызову такси... и уеду. Все просто.

3 глава

Поселок кажется вымершим.

Иду по узкой улочке, и с каждым шагом надежда, вспыхнувшая было в груди, угасает все больше. Дома вокруг — красивые, добротные, наверняка стоящие целое состояние — тонут в темноте. Окна слепо смотрят в ночь, как глаза спящих великанов. Ни огонька, ни движения, ни признаков жизни.

Снег хрустит под моими измученными ногами — единственный звук в этой ватной тишине. Хруст-хруст-хруст. Словно я иду по разбитому стеклу.

Новогодняя ночь. Самая волшебная ночь в году. А здесь — пустота и безмолвие, как на заброшенном кладбище.

Видимо, это летние дачи, понимаю я с тоскливым ужасом. Люди приезжают сюда на шашлыки и барбекю, на теплые вечера у костра. А зимой разъезжаются по городам, по теплым квартирам с центральным отоплением. Встречают Новый год с семьями, с друзьями, у нарядных елок и накрытых столов.

Не здесь. Не в этом промерзшем царстве пустых особняков.

— Эй! — кричу я, и голос звучит жалко, хрипло. — Есть кто-нибудь?!

Тишина в ответ. Только ветер свистит между домами, гоняя поземку.

Паника, которую я так старательно держала на расстоянии, подбирается ближе. Я чувствую ее ледяные пальцы на горле. Что, если здесь никого нет? Что, если все дома пусты? Что тогда — идти дальше, в ночь, в метель, пока не упаду?

Нет. Нет-нет-нет. Не думай об этом. Иди дальше. Ищи.

Прохожу мимо очередного темного особняка. Мимо еще одного. Ноги уже не болят — я вообще их почти не чувствую. Только механически переставляю, одну за другой. Руки спрятаны под мышками, но это не спасает — пальцы свело, они не шевелятся.

И вдруг — свет.

Впереди, за высоким каменным забором, мерцают огни. Теплые, живые, настоящие. Гирлянда обвивает верхушку забора разноцветными огоньками. Из-за ограды доносятся звуки — смех! Человеческий смех, веселый и беззаботный. И музыка, приглушенная, но различимая. И... запах.

Я втягиваю носом воздух и чуть не плачу от счастья.

Дым. Печной дым, сладковатый, с нотками березовых дров. Так пахнет тепло. Так пахнет жизнь. Так пахнет спасение.

— Здесь точно празднуют, — шепчу я, и губы сами растягиваются в улыбку. Первая улыбка за эту безумную ночь.

Почти бегу к воротам — насколько позволяют окоченевшие ноги и дурацкие каблуки. Ворота высокие, солидные, с затейливой ковкой. Рядом — калитка поменьше. Домофона не вижу или не могу найти в темноте.

Поэтому просто стучу. Колочу кулаком в металл, не жалея сил.

Бум. Бум. Бум.

Звук разносится по ночи эхом, перекрывая музыку за забором. Я стучу и стучу, пока костяшки не начинают гореть.

— Откройте! Пожалуйста! Эй!

Смех за забором стихает. Музыка тоже. Я слышу голоса — приглушенные, вопросительные. Потом — шаги. Хруст снега под чьими-то ногами.

— Иду-иду! — мужской голос, низкий и расслабленный. — Кого там принесло в такую ночь?

Мое сердце колотится где-то в горле. Я пытаюсь привести себя в порядок — одергиваю куртку, смахиваю снег с волос, — но понимаю, что это бесполезно. Я наверняка выгляжу как снежное чучело. Растрепанная, замерзшая, с потекшим макияжем.

Плевать. Сейчас не до гордости.

Щелкает замок, и калитка распахивается.

Я открываю рот, чтобы начать объяснять, извиняться, просить — и замираю.

За воротами стоит... Господи.

Парень. Высокий — я едва достаю ему до плеча. Широкоплечий, мускулистый, с телом, которое явно видит спортзал чаще, чем мой холодильник видит овощи. На нем... На нем практически ничего. Только полотенце, небрежно обмотанное вокруг бедер. Белое полотенце на бронзовой коже, с которой все еще поднимается легкий пар.

Он только что из бани — это очевидно. Волосы мокрые, торчат в разные стороны из-под нелепой войлочной шапочки. На груди и плечах блестят капельки воды. От него волной накатывает жар — настоящий, физически ощутимый. После часа на морозе это ощущается почти болезненно.

Он оглядывает меня с головы до ног. Медленно, внимательно. Карие глаза, или зеленые – в свете фонаря не разобрать — вспыхивают сначала удивлением, потом... чем-то еще. Интересом? Весельем?

Одна бровь ползет вверх, и уголок губ дергается в полуулыбке.

— Ну и ну, — произносит он. Голос низкий, чуть хриплый, с ленивыми игривыми нотками. — Снегурочка? Или Снежная Королева собственной персоной?

Я хочу ответить что-нибудь остроумное. Язвительное. Достойное. Но не могу. Просто стою и пялюсь на него, как полная идиотка, чувствуя, как жар от его тела контрастирует с холодом, сковавшим мои кости.

«Шикарный», — мелькает в голове совершенно неуместная мысль. — «Просто нереально шикарный».

Он склоняет голову набок, разглядывая меня с каким-то почти детским любопытством:

— Почему одна в такую ночь? Потерялась? Сбежала? Прячешься от маньяка? — он усмехается, и в уголках его глаз появляются морщинки. — Или маньяк — это ты, и мне стоит бояться?

Я наконец прочищаю горло. Щеки горят — частично от того, что кровь начинает возвращаться в замерзшее лицо, частично от смущения. Господи, Ксю, возьми себя в руки. Ты видела мужчин без рубашки. Ты видела мужчин без всего. Это просто парень. Просто очень красивый полуголый парень, от которого пахнет баней и чем-то древесно-свежим.

— Я... — начинаю и осекаюсь. Зубы стучат так, что слова получаются рваными. — П-потерялась. М-машина... уехала. Без меня.

Он хмурится, и веселье в его глазах сменяется чем-то похожим на беспокойство:

— Машина уехала без тебя? В смысле — бросили?

Я неопределенно дергаю плечом. Не хочу вдаваться в подробности. Не хочу объяснять про Вовку, про ссору, про ком снега в лицо. Не сейчас.

— М-можно телефон п-подзарядить? — выдавливаю я сквозь стучащие зубы. — П-пожалуйста. Я в-вызову такси и уеду. Не буду м-мешать.

Несколько секунд он просто смотрит на меня. Я чувствую себя насквозь промерзшей, жалкой и одновременно странно... обнаженной. Словно его взгляд видит больше, чем потекшую тушь и посиневшие губы.

4 глава

На меня не вовремя начинает накатывать паника. Это ошибка, какая же я дура. Я не знаю где я и не знаю кто передо мной, в чей дом я попала.

Парень замечает испуг на моем лице и усмехается, и эта усмешка делает что-то странное с моим желудком. Или это просто голод — я ведь толком не ела весь вечер, только шампанское и канапе. Да, точно голод. Не может же быть ничего другого.

Его глаза искрятся весельем — теперь я вижу, что они все-таки карие, теплого орехового оттенка, с золотистыми крапинками вокруг зрачков. Странно замечать такие детали, когда ты замерзаешь насмерть.

— Заходи давай, — говорит он тоном, не терпящим возражений. — Замерзнешь тут насмерть, а мне потом объясняй участковому, откуда во дворе сосулька в платье.

Я открываю рот, чтобы возразить — я вообще-то не привыкла, чтобы мной командовали незнакомые мужчины в полотенцах, — но он не дает мне и слова вставить. Его рука, горячая и твердая, смыкается вокруг моего запястья, и он просто тянет меня за собой.

Я спотыкаюсь — каблуки предательски скользят по обледенелой дорожке, ноги заплетаются. Но его хватка крепкая, надежная. Тепло от его ладони проникает сквозь мою кожу, расползается по руке, и я ловлю себя на том, что не хочу вырываться.

Хочу. Конечно, хочу. Я же не какая-нибудь...

— Подожди! — наконец выдавливаю я, упираясь свободной рукой ему в грудь. Ошибка. Большая ошибка. Под моей ладонью — горячая гладкая кожа, твердые мышцы, и я чувствую, как под ней ровно и мощно бьется сердце. — Ты не так понял! Я просто потерялась, понимаешь? Телефон сел, мне нужно домой...

— Угу, — отзывается он, даже не замедляя шага. — Домой. В Новый год. Пешком. По трассе. В минус пятнадцать.

Когда он говорит это вслух, мой план действительно звучит как бред сумасшедшей.

Он тащит меня через двор к небольшому домику, из трубы которого валит густой ароматный дым. Баня — настоящая, деревянная, с резными наличниками и маленьким крылечком. Рядом высится большой особняк в три этажа, с панорамными окнами и просторной террасой. Двор ухоженный, видно, что за ним следят: дорожки расчищены, кусты аккуратно подстрижены, у забора сложены поленницы дров.

Теплый воздух из приоткрытой двери бани обволакивает меня, как одеяло. Пар пахнет березовыми вениками, медом и чем-то травяным. Я чувствую, как напряжение в плечах начинает таять против моей воли. Тело — предатель — тянется к теплу, расслабляется в его хватке.

И его запах... Господи, его запах. Хвоя и пар, древесный дым и что-то еще — что-то чистое, свежее, невыносимо мужское. Я ловлю себя на том, что втягиваю носом воздух, и мысленно даю себе подзатыльник.

Соберись, Ксю. Ты не знаешь этого человека. Он может быть кем угодно. Маньяком. Убийцей. Торговцем органами.

...Очень горячим торговцем органами в полотенце.

— Слушай, — начинаю я снова, — я правда не хочу мешать. Если дашь зарядку на пять минут...

Он останавливается так резко, что я врезаюсь в его спину. В горячую, влажную, мускулистую спину. Отскакиваю, как ошпаренная.

Он оборачивается, и на его лице — широкая, почти мальчишеская улыбка. Подмигивает мне — легко, игриво:

— Не бойся, красотка. Мы не кусаемся... — Пауза. Его взгляд скользит по мне — быстро, но ощутимо. — Обычно.

Щеки вспыхивают. Я чувствую, как краска заливает лицо, и это почти больно после холода.

— Я не боюсь, — вру я сквозь стучащие зубы.

Он смеется — низко, раскатисто, искренне:

— Конечно, не боишься. Девочка, которая шляется одна по трассе в новогоднюю ночь в туфлях на шпильках — чего ей бояться?

Я хочу огрызнуться, но из бани доносятся голоса, смех, плеск воды. Там люди. Много людей, судя по звукам.

И я понимаю, что влипла. По-крупному.