Игра в кошки-мышки

Игра в кошки-мышки

Закатное солнце било прямо в спину, заставляя его щуриться даже сквозь тёмные очки. Он любил этот момент. Рёв двигателя, вибрация между бедер, взгляды прохожих. Особенно женские взгляды. Они всегда смотрели. На него, на байк, на то, как идеально сидят потертые джинсы и как ветер треплет волосы, которые он уложил ровно сорок семь минут назад, выходя из душа.

Он не видел в этом тщеславия. Это был просто факт. Данность. Как то, что трава зеленая, а небо — голубое. Марк привык к вниманию. Женщины дарили ему эту любовь авансом, стоит только чуть прищуриться или усмехнуться уголком губ. Мир был безопасным зеркалом, которое всегда отражало его в самом выгодном свете.

До сегодняшнего вечера.

Он затормозил у кофейни, чтобы забрать холодный кофе. Оставил мотоцикл у обочины, даже не поставив на подножку до упора — просто прислонил к бордюру. Зачем? Он знал, что с его "Ямахой" ничего не случится. Она была частью его ауры, неприкосновенной.

Он вышел через две минуты, сделав первый глоток напитка, и увидел это.

Она стояла над его мотоциклом. Вернее, над тем, что секунду назад было его гордостью, а теперь лежало на боку, жалобно подрагивая зеркалом, уткнувшимся в асфальт. Девчонка. Лет девятнадцати-двадцати. Темные волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбиваются пряди. На ней было короткое белое платье, которое открывало её плечи.

Она не выглядела испуганной.

Она просто стояла, уперев руки в бока, и смотрела на упавший мотоцикл с таким выражением лица, будто это не она его уронила, а он сам оскорбил её, бросившись к её ногам в приступе самоубийства.

Кофе в его руке дернулся, расплескав ледяную жидкость на пальцы.

— Ты охуела?

Она медленно перевела на него взгляд. У неё были серые глаза. Холодные, чистые, как кусочки льда в его стакане. В них не было ни капли раскаяния. Только лёгкое, едва уловимое раздражение, будто он прервал её важные размышления.

— О, это твой? — она мотнула головой в сторону поверженного железного коня. — Я нечаянно задела сумкой, когда проходила. Он такой неустойчивый. Хлипкий.

Хлипкий. Она назвала его шестьсот кубовый мотоцикл, отполированный до зеркального блеска, хлипким.

Марк сделал шаг вперед, поставил стакан на капот припаркованной рядом машины, плевать, чья она, и подошел к ней вплотную. Он был высоким, возвышался над ней почти на голову. Обычно это работало. Обычно девушки начинали мямлить, извиняться, хлопать ресницами, обещая всё исправить хоть прямо сейчас, хоть отработать вон в той подворотне.

Она же даже не отшатнулась. Просто задрала подбородок, глядя на него снизу вверх, и в её взгляде мелькнуло что-то похожее на насмешку.

— Чего?— спокойно сказала она. — Я же сказала: случайно. Чего встал? Поднимай своё ведро и катись.

Его мир дал трещину. Зеркало, в котором он видел только обожание, раскололось об острый край её равнодушия.

— Ты понимаешь, сколько он стоит? — прошипел он, чувствуя, как краска гнева заливает шею. — Ты понимаешь, что ты натворила, дрянь?

В её глазах что-то сверкнуло. Искренняя, горячая злость, которая так не вязалась с её легкомысленным платьицем.

— А ты понимаешь, что ты нарцисс с манией величия? — парировала она, ткнув его пальцем в грудь. Тычок был неожиданно сильным. — Поставил свою игрушку посреди тротуара. У тебя прав на проезд больше, чем у пешеходов? Не надо было ставить здесь свой чёртов мотоцикл!

Он схватил её за запястье. Просто чтобы остановить этот палец, который снова целился ему в грудь. Кожа под его пальцами была горячей и нежной. Слишком контрастной по сравнению с тем ядом, который лился из её рта.

— Пусти, — голос упал до опасного шепота. Она не вырывалась, просто посмотрела на его руку, потом снова ему в глаза.

Это было смешно. Маленькая, злая кошка, которая шипит. Он должен был рассмеяться. Должен был просто разжать пальцы, поднять байк и уехать, вычеркнув эту дуру из памяти.

Но он не мог.

Он смотрел в её глаза, в которых не было ни капли восхищения, и чувствовал, как внутри закипает что-то новое. Не просто злость. Азарт. Голод. Ему вдруг безумно, до ломоты в зубах, захотелось, чтобы она посмотрела на него иначе. Чтобы в этих серых льдинках вспыхнуло что-то, кроме презрения.

Он перехватил её запястье удобнее, почти погладил большим пальцем внутреннюю сторону, где бился пульс — часто, сбивчиво, но не от страха. От ярости.

— Ты даже не представляешь, во что ввязалась, — тихо сказал он, склонив голову к плечу, разглядывая её внимательнее.

— А ты не представляешь, как сильно мне плевать, — выдохнула она ему в лицо, и в этом дыхании чувствовалась мята и привкус риска.

Мотоцикл так и лежал на боку. Прохожие обходили их стороной, чувствуя напряжение, повисшее между. Между ними не было ни капли симпатии. Была чистая, беспримесная ярость. И от этого у Марка впервые за долгое время пересохло во рту. Он вдруг понял, что совершенно не знает, что будет делать дальше. И что, кажется, впервые в жизни встретил ту, которую не сможет просто очаровать. Ту, которую придется завоевывать, ломать, или... ломаться самому.

Поняв, что от этой барышни он ничего не добьётся, он уехал. Благо на мотоцикле появилась только маленькая царапина с сопрокосновением с землей. В зеркало заднего вида он всё-таки глянул — краем глаза, надеясь увидеть растерянность или хотя бы сожаление. Но она уже отвернулась и копалась в телефоне, и вся её расслабленная поза кричала: "Ты пустое место".

Он думал, что забудет. Что эта встреча была просто сбоем программы, случайным вирусом, который иммунная система выбьет за пару дней. Но её глаза снились. Серые, холодные, с этим бесячим презрением. Он просыпался в своей пустой квартире, смотрел в потолок и чувствовал, как внутри зудит. Ему нужен был реванш. Не над ней. Над ситуацией. Надо было просто заставить её посмотреть на себя иначе. Один раз. А потом можно и забыть.

Прошла неделя. Друзья позвали его на концерт. Какой-то местный рок-коллектив, о котором Марк не слышал, но ребята собиралась хорошие, можно было выпить, расслабиться, поймать на себе пару восхищенных взглядов длинноволосых девиц. Он надел чёрную футболку, тёмную куртку, привычно задержался взглядом в зеркале поправляя волосы.