Играй, Вера

ГЛАВА 1. СИНДРОМ СОБИРАТЕЛЯ

— Вам нехорошо, Михаил Сергеевич. Руки у вас влажные. И дыхание сбивчивое. Организм — точный прибор. И я уже вижу диагноз.

Зорин стиснул кулаки под столом, чувствуя, как предательская дрожь бежит по предплечьям.

— Я в полном порядке. И настаиваю на соблюдении процедуры.

— Процедура, — повторил голос, и в нём послышался лёгкий, беззвучный выдох, похожий на усмешку. — Вот она. Слушайте. Факт первый: ваш пульс сейчас — девяносто ударов. Это не пульс учёного. Это пульс человека, застигнутого на месте преступления. Факт второй: зрачки расширены. Паника. Или — осознание.

— Осознание чего? — сорвалось у подозреваемого, и он тут же проклял себя за эту вырвавшуюся слабину.

— Недосказанности, — вкрадчивый голос придвинулся ближе, но сам следователь по-прежнему оставался в тени. — Всего того, что вы не вписали в анкету. Происхождение. Связи. Дочь… — Он сделал паузу, давая слову повиснуть в сыром воздухе. — Ваша Вера. Её способности. Её… чистота. Хрупкий инструмент. Такие ломаются от первого неверного звука, грубого вопроса.

Лёд тронул под самым сердцем Зорина и пополз вниз, к животу.

— Она не имеет отношения…

— Имеет, — отрезал чекист, и в интонации впервые проскользнула сталь. — Всё имеет отношение. Вы единое уравнение. А я специалист по решению систем. Ваши данные, её данные… Решение выходит тревожным. Для неё.

Стул слегка скрипнул. В луче света мелькнула рука — длинные пальцы легли на закрытую папку.

— До завтра, профессор. Подумайте над условиями задачи. Над переменными. Над тем, какую величину можно… исключить, чтобы сохранить систему. Ваше тело уже всё знает. Вам осталось только догнать его разумом.

***

Звучание обрушилось на него в зловонном полумраке подъезда — непорочная, печальная, посторонняя нота. «Лунная соната».

Следователь НКВД майор госбезопасности замер прислушиваясь. Пальцы в кожаной перчатке непроизвольно сжали портфель с делами врагов народа. Он ненавидел Бетховена. Ненавидел эту показную, буржуазную чувственность. Что не мешало оставаться ценителем редких, утончённых вещей. А в этом гнилом подъезде играли так, будто на дворе не 1937 год.

Звук лился из квартиры № 4. Той самой, куда привело дело профессора астрономии Михаила Зорина. В досье имелась любопытная деталь: умершая пять лет назад, жена профессора — родом из Женевы. Сам профессор из обрусевших немецких колонистов с Поволжья. А дочь, Вера, выходило на четверть русская; на три четверти — «иностранная шпионка» по самой своей крови. Идеальный материал для дела.

Он передал портфель оперуполномоченному. — Ждите.

Дверь была не заперта. Беспечность обречённых.

В центре обшарпанной комнаты, у рояля, сидела она. Стройная, утончённая. Лет восемнадцати. В свете из окна профиль казался инородным — слишком острым, нездешним.

Звук оборвался на трагическом аккорде, и незнакомка замерла. Мужчина, не двигаясь с порога, мягко похлопал.

Она вздрогнула, обернулась. Глаза — огромные, серо-голубые — расширились. Распознала вошедшего достаточно быстро. По пальто, взгляду, тому, как появился.

— Виртуозно, — произнёс он без интонации. — Бетховен. Германский дух.

— Кто вы? Что вам нужно?

— Майор НКВД Воронов Максим Ильич. — И прошагал вперёд, заполняя собой комнату.

— Вы, должно быть, Вера Михайловна? Хотя, наверное, дома вас звали иначе. Вероника? — сделал нарочитую паузу, пожимая плечами и обводя пространство взглядом, добавил растянуто, — или, может, Фрида? Как-то более... по-европейски.

Произнося последнее имя, смотрел прямо в глаза. Наблюдая, как оно ударило точно в цель.

— Я Вера, — в дрогнувшем голосе послышался вызов.

— Конечно, Вера, — он улыбнулся. — Все мы здесь верим в светлое будущее. Но ваш отец, Михаил Сергеевич, допустил некоторые... ошибки. И в открывшихся обстоятельствах, его происхождение, и ваше... швейцарское наследство... Всё это выглядит подозрительно.

Майор сделал шаг, окончательно сократив дистанцию между ними.

Девушка прижалась спиной к роялю, желая провалиться сквозь него.

— Его арестовали сегодня утром. Дальнейшая судьба «немецкого шпиона» и его «полукровки-дочери»... — Он развёл руками. — Зависит от многих факторов. В том числе... и от вас, Вера.

— Что я должна делать? — голос стал беззвучным шёпотом

Именно тогда он коснулся её. Нежно, почти ласково, тыльной стороной пальца провёл по её бархатистой щеке, от виска к подбородку. Кожа была холодной и безупречно гладкой. Фарфор. Она застыла, не в силах даже отпрянуть. В этом прикосновении не было желания — лишь абсолютное право собственности. Право, которое он только что присвоил себе.

— Пока — ничего, — сказал майор НКВД, убирая руку. Его голос упал до интимного, опасного шёпота. — Сидеть здесь. Ждать. Я ценю прекрасное. Даже если оно… сомнительного происхождения. И я не позволю его уничтожить. Пока моя новая… подопечная… будет вести себя благоразумно.

ГЛАВА 2. МЕТОД ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНОГО ПРИБЛИЖЕНИЯ

Следователь вернулся через три дня, поздно вечером. Вера Зорина открыла не сразу.

— Я рад, что вы меня помните, — сказал Воронов, снимая пальто. — Ваш отец жив. Пока.

Он уселся в кресло, будто хозяин, раскинувшись с непринуждённой, хищной грацией. Китель, безупречно сидящий на широких плечах, облегал атлетичный корпус. Даже в полумраке комнаты можно было наблюдать, как густые чёрные волосы, зачёсанные назад, открывали высокий лоб и острые скулы. Но сильнее всего внимание притягивали глаза — тёмные, почти чёрные, с густыми загнутыми ресницами, которые могли бы показаться красивыми, если бы не их пронизывающий, оценивающий блеск. В них не имелось ничего гуманного. Только бездушный расчёт коллекционера, разглядывающего уникальный экспонат.

— Чай у вас будет? Без немецких блюдечек.

Она принесла стаканы. Её аристократические руки — тонкие, с длинными пианистическими пальцами — дрожали, выдавая хрупкость всей фигуры, слишком изящной для этого грубого мира.

— Успокойтесь, — принимая стакан, проговорил он. — Я не деревенский чекист, готовый палить по всему заграничному. Хотя иногда это единственный язык, который здесь понимают.

— Что вы хотите?

— Предоставить вам шанс. Ваше происхождение — клеймо. Но яд можно обратить в лекарство. Пока вы исполняете просьбы, отец будет в безопасности. Немецкая кровь славится логикой. Осознаёте дилемму?

Вера промолчала.

— Сыграйте мне что-нибудь советское. «Интернационал».

Она села за рояль. В большом зеркале напротив отразилась нелепая картина: её бледное, с правильными «нездешними» чертами лицо и его тёмная, доминирующая фигура за спиной. Этот чужой мужчина казался воплощённой силой, она же — недорисованным наброском. Пальцы, обыкновенно ловкие, стали деревянными. Гимн звучал медленно, нерешительно.

Воронов слушал, прикрыв глаза. Ему было неважно, как девушка у рояля играет. Важно другое — как дочь немецкого колониста и швейцарки ломает себя. Это был акт надругательства над её сутью.

— Ужасно, — констатировал он. — Ни мощи, ни веры. Но... сойдёт для начала.

Майор поднялся, и его грозная тень накрыла её полностью.

— Я буду наведывать вас. Поработаем над репертуаром. И не только. Вы слишком много читали старого. Пушкина, Гёте... Это гниль. Я принесу свежих, правильных книг.

Он остановился у двери.

— И ещё одно. Ваша улыбка... в ней есть что-то нерусское. Потренируйтесь улыбаться. По-советски. Искренне и преданно. К моему следующему визиту.

Урок второй.

Через несколько дней он явился в училище среди дня, застав её у окна. В лучах осеннего света она казалась призраком: светлые волосы, прозрачная кожа, чрезмерно крупные испуганные глаза.

Чёрная шинель Воронова резко контрастировала с этим невинным образом. Возвращала в новую жестокую реальность

— Мы идём.

Полчаса спустя она сидела в полутьме дальнего зала библиотеки, исполняя распоряжение, пыталась читать вслух «Краткий курс истории ВКП(б)». Его бедро, намеренно прижатое к ней, обжигало.

— Громче, — приказал он, и его широкая ладонь с чёткими сухожилиями — легла ей на спину, пальцы поползли вдоль позвоночника, будто прощупывая каждый позвонок. — Вы дрожите. Страх живёт здесь, между лопаток. А здесь… — пальцы скользнули к шее, той самой хрупкой, как фарфор, ключице, — …гордость. Её нужно сломать первой.

Она замолчала.

— Продолжайте, — голос стал тише. — Или вам интересно, что происходит с теми, кого тихо выводят из таких мест?

В этот момент из-за стеллажа вышел библиотекарь. Вера затихла. Но Воронов лишь поднял на него суровый взгляд, и тот, сгорбившись, ретировался.

— Никто не помешает нашему уроку, — тихо произнёс, почти коснувшись губами её уха. — Видите? Ваш страх — это прочно. Он никогда не подводит. Всегда с тобой. Как дыхание. А любовь лжива. Ненависть слепа.

Он встал.

— На сегодня достаточно теории. Практика будет на свежем воздухе.

Урок третий.

В парке Горького брюнет в шинели вёл её, держа за локоть так крепко, что наутро проступят синяки. У парапета над Москвой-рекой он притянул её к краю.

— Боитесь высоты?

— Нет…

— А зря. — рука легла на спину и толкнула вперёд. Испуганная девушка вскрикнула, цепляясь за его левый рукав.

— Инстинкт самосохранения, — усмехнулся он, оставляя ладонь на точёной талии.

Теперь контраст был ошеломляющим: собственная широкая, атлетическая грудь придавила её, почти скрыв от мира. Он почувствовал, как хрупки её кости.

— Я мог бы сделать с тобой всё что угодно прямо здесь, — угрожающе прошептал, и его палец лёг на её шею, на ту самую тонкую кожу, где бешено пульсировала артерия. — И никто бы не узнал.

Несчастная не дышала, ожидая конца.

Но он отступил.

— Завтра, — произнёс, подводя к машине, — мы продолжим. Дома.

Урок последний.

Он вернулся той же ночью. Без стука. От него несло коньяком и чужим потом.

— Пей, — бросил ей, наливая коньяк. Его глаза блестели опасным блеском. — Твой отец упрямится на допросах. Но я могу сделать так, чтобы его не тронули. При одном условии.

Воронов подошёл вплотную, отнял у неё бокал и поставил его на крышку рояля. Его руки обхватили её лицо, пальцы впились в виски.

— Я устал ждать, Вера. Сегодня ты научишься слушаться без слов.

Он развернул её к роялю.

— Раздевайся.

В голове у неё пронеслись обрывки мыслей: отец, тюрьма, смерть... Дрожащие пальцы сами потянулись к пуговицам.

Дорогие читатели!

Этот роман ещё на вычитке. Возможно, в тексте ещё остались ошибки и неточности — и не факт, что все они мелкие. Поэтому очень прошу вас о снисхождении. И надеюсь, это не помешает вам насладиться чтением.

Ваши оценки и звёзды — это не просто цифры. Они для меня самый важный сигнал от вас, без кого любая книга не имеет смысла. Ваша поддержка мотивирует и помогает мне работать над историей дальше и быстрее.

ГЛАВА 3. ПОЛНОЕ ОТЧУЖДЕНИЕ

Майор нетерпеливо надзирал за процессом. Платье слетело на пол. Вера остановилась.

— Полностью. Всё.

Спустя минуту ломанных, неуверенных действий, бельё легло у ног. Мертвенно-бледная девушка стояла, укрывшись руками. Нахальный чёрный взгляд напротив прожигал насквозь.

— На рояль. Ложись.

Лаковое покрытие казалось ледяным и чужим под грудью. Воронов неспешно прошёлся кончиками пальцев от щиколотки до бедра. Неготовое тело содрогнулось от предчувствия.

— Прекрасно, — прошептал он. — Как инструмент, ждущий руки мастера.

Действия были методичными, без доли трепета. Пальцы скользили по внутренней стороне бедра. Не ласка — разметка.

Она инстинктивно попыталась сомкнуть ноги от прикосновения к самой чувствительной части, но его стальная хватка не позволила.

Глаза насильника мгновенно застыли, челюсть напряглась. — Нет, — просто сказал он, и этого было довольно.

И тогда произошло невыразимое.

Безжалостное, наглое вторжение. Резкая, глубокая, оскверняющая механика.

Сначала — не боль, а оглушительный гул в ушах. Полированная поверхность рояля плыла перед глазами.

Он двигался. Грубая шерсть его кителя царапала обнажённую спину. Внутренние сухие стенки раздирало, внизу живота проступила тянущая боль.

Сбившееся дыхание было горячим и влажным у неё над ухом, сливаясь со звуком её прерывистого, задыхающегося всхлипа. Она не кричала. Не могла. Воздуха в лёгких не хватало.

— Смотри, — хрипло прошептал он, поворачивая её голову к зеркалу. — Смотри, как умирает невинность.

И она увидела. Не два тела, а акт уничтожения. Мощная фигура, склонившаяся над онемевшим туловищем, почти смуглые руки, впивающиеся в белоснежные бёдра. Видела, как собственное отражение предаёт, подчиняясь ритму, и в этом было самое омерзительное.

Неожиданно движения изменились, и он прошептал что-то неразборчивое. Его губы обжигали шею, оставляя невидимые, но пылающие следы. Одна рука продолжала удерживать Веру, а другая нашла ту самую, предательскую точку, что заставила её непроизвольно прогнуться.

— Нет... — прошептала она, но её проклятое тело, уже откликалось на прикосновения. Волна жара, отвратительного и неминуемого, прокатилась по ней, и она зарыдала от стыда, смешанного с этим физиологическим предательством.

— Ты видишь? — его голос сорвался. — Твоё тело мне принадлежит. Как и всё остальное.

Когда он достиг кульминации, его рычание было похоже на звук раненого зверя. Тяжело дыша, задержался внутри неё ещё несколько мгновений.

Следом отстранился, вынул платок, стёр капли крови и вязкой жидкости. После поправил одежду. Дыхание выровнялось. На лице снова то же привычное выражение: слегка задранный подбородок, приподнятые носогубки.

— Приберись, — бросил он, направляясь к выходу. — И приготовься — завтра мы продолжим. Возможно, ты научишься получать от этого наслаждение.

Дверь закрылась. Вера лежала на старом рояле, не в силах пошевелиться.

Она чувствовала, как по ней стекают капли его семени и собственной крови — физические свидетельства случившегося. Но это было ничто по сравнению с внутренней катастрофой.

Вера медленно соскользнула на пол, подобрала платье и, прижимая его к груди, забилась в угол. Тело пылало огнём стыда, но внутри была мёрзлая, зияющая пустота, полное отчуждение от самой себя.

Словно с неё содрали кожу живьём, а теперь смотрели на обнажённые, дёргающиеся нервы и требовали, чтобы они пели от восторга.

Он отнял не только невинность. Отнял тело. И это казалось страшнее.

ГЛАВА 4. ПЕРЕМЕЩЕНИЕ В КОНТРОЛИРУЕМУЮ СРЕДУ

Первые лучи рассвета подсвечивали беспорядок и позор в комнате. Вера не помнила, как пролежала так несколько часов, не в силах пошевелиться, пока за окном не послышался знакомый звук подъезжающей машины. Онемевшая от боли и холода, она судорожно сжалась в ожидании новой беды. Дверь открылась беззвучно.

Максим Воронов вошёл, принеся с собой прохладу утра и запах автомобильного выхлопа.

— Собирайся, — кинул прохрипевшим голосом. Последствия от бессонной ночи. Выглядел так, будто не ложился — тот же китель, те же резкие движения.

Шокированная приказом в полном непонимании, она не сдвинулась.

Чекист с раздражением шагнул к ней, схватил за подбородок и заставил посмотреть на себя. — Я сказал, собирайся. Ты больше не живёшь здесь.

Сердце упало. — Мой отец... вещи...

— Твой отец там, где ему место. А старые вещи тебе не понадобятся. — Окинул комнату взглядом, глазами задержался на рояле. — Его перевезут позже. Всё, что имеет ценность, будет при мне. Включая тебя.

Не дав опомниться, просто вытолкал её в подъезд, где у парадной уже стояла та самая чёрная «эмка». Он грубо усадил её на заднее сиденье и сел рядом.

Всю дорогу молчал, глядя в окно. Намеренно коленом уперся ей в бедро, напоминая о своём праве на любое вторжение.

Квартира Воронова оказалась в большом казённом доме для сотрудников НКВД. Она поражала своим контрастом: дорогие, но безличные ковры, массивная мебель казённого образца и почти полное отсутствие личных вещей, если не считать книг в строгом порядке на полках.

Хозяин провёл «гостью» по пустым, словно вымершим комнатам, и указал на небольшое помещение без окон, смежное с собственной спальней — бывшую гардеробную или кабинет для прислуги.

— Твоё место. — На полу лежал грубый солдатский коврик. — Отныне ты живёшь здесь. Чтобы я мог в любой момент убедиться, что моё имущество на месте.

Дверь захлопнулась, щелчок замка прозвучал как выстрел. Первые несколько часов она провела, сидя на коврике в полной темноте. Сквозь стену доносились приглушённые звуки: скрип шагов, звон посуды на кухне. Затем в пространство ворвались голоса посторонних людей, раздался шум, тащили явно что-то тяжёлое. После всё стихло, и она услышала сложную, виртуозную музыку, полную мрачной, но не лишённой изящества силы, исходившей от её же рояля. Это была не советская маршевая духотина, а что-то старое, европейское. Бах? Лист? Она не распознала. Сидя в темноте, прислушивалась к музыке и не могла понять, кто он, этот человек, который умел одним движением обречь на смерть, а другим — извлекать из инструмента такую пронзительную, одинокую красоту.

Дверь открылась только вечером. Её надсмотрщик стоял на пороге, освещённый светом из гостиной. — Выходи. Уберись.

Он заставил вымыть полы во всей квартире, критикуя любой недостаточно чистый угол, стоя над ней. Позже указал на рояль.

— Садись. Играй.

Чувствуя себя окончательно осквернённой этим жестом, опустилась за инструмент. Чёрный рояль, последняя связь с прошлой жизнью, теперь стоял в этом страшном месте. Мужчина присел рядом, положив свою тяжёлую руку ей на бедро. Нахальные пальцы медленно двигались вверх, под юбку, пока она тщетно пыталась извлечь мелодию, подавляя рыдания.

— Играй ровнее, — говорил он, а прикосновения становились всё настойчивее. — Или ты хочешь, чтобы твой отец сегодня остался без ужина?

Не доведя дело до конца, убрал руку в самый последний момент, оставив Веру в состоянии унизительного, напряжённого ожидания.

— На сегодня достаточно, — произнёс, поднимаясь со стула. — Возвращайся в свою комнату.

Хозяин импровизированной тюрьмы запер её снова. Теперь она просто была пленницей, вещью, игрушкой. И у неё не осталось своего угла. Отныне её место было в этом чужом доме, на солдатском коврике.

ГЛАВА 5. РИТУАЛ ИНКОРПОРАЦИИ

Прошло три дня, в тёмной комнате без окон, прерываемые лишь его появлением. Он приносил еду — простую, как для слуги: хлеб, похлёбку, чай. Ставил на пол и уходил не оглядываясь. Выпускал всего несколько раз за день в уборную: утром, поздно вечером и один –– днём. Иногда пленница слышала, когда хозяин был дома, звуки рояля — сложные, виртуозные пассажи, полные мрачной силы. Играл он так же, как жил — безжалостно, безупречно, технично, с ледяной страстью.

На четвёртый день он вошёл утром и, не говоря ни слова, бросил на коврик свёрток. Вера развернула содержимое механически. Внутри было простое тёмно-синее платье из дешёвой ткани, бесформенное и длинное, и пара стоптанных туфель. Униформа прислуги... рабыни.

— Надень. Выйди через пять минут.

Когда она появилась в гостиной, Воронов стоял у рояля, держа в руках тонкий кожаный ремень. Оценивающий взгляд медленно обошёл её с ног до головы, и на губах появилось что-то вроде удовлетворения.

— Лучше. Теперь ты выглядишь соответственно своему положению. — Отбросил ремень на рояль. — Сегодня мы начнём твоё настоящее обучение. Подойди.

Она подошла, опустив глаза. Он впился пальцами в её скулы, задрав кверху, заставив смотреть на него.

— Урок: благодарность. Ты должна быть благодарна мне за каждый прожитый день. За каждый глоток воды. За то, что твой отец ещё дышит. Твоё тело, разум, душа — всё это моё. И я буду распоряжаться этим, как считаю нужным.

Мужская кисть скользнула с её лица на шею, затем ниже, на грудь, ощупывая сквозь грубую ткань платья.

— Урок: послушание.

Ты будешь выполнять мои указания мгновенно и без вопросов. Любой твой отказ, любая попытка сопротивления... — Он недоговорил, и пальцы впились в плечо так, что ей едва удалось не вскрикнуть. — ...будет стоить твоему отцу части скудного пайка. Поняла?

— Поняла, — прошептала вполголоса.

— Громче.

— Поняла!

Он ослабил хватку, и она пошатнулась.

— Хорошо. Теперь продемонстрируй свою благодарность. Разденься.

На этот раз в его голосе не было приказа. Была суровая констатация факта. Слова заставили замереть, уставившись на него в ужасе. Они стояли посреди гостиной, залитой утренним светом.

— Я.. я не могу...

— Можешь. — произнёс, не повышая голоса. — Или ты предпочитаешь, чтобы твой отец сегодня провёл ночь в карцере? Без воды? Без тепла? Вспомни, как ты дрожала в темноте. Он будет дрожать так же.

Слёзы потекли по лицу. Вновь очередной унизительная церемония наготы.

— Руки по швам, — мягко сказал он, сосредоточенно разглядывая стройную обнажённую фигуру. — Я хочу видеть, за что сохраняю твоему отцу жизнь.

Подошёл ближе, кончики пальцев провели по тонким ключицам, затем опустились ниже, прошлись по рёбрам, остановились на бёдрах. Это был не жест желания — жест собственника.

— Ложись на пол. На спину, Вера.

Она легла, чувствуя ворс ковра на голой коже. Опасный брюнет встал над ней на коленях, раздвигая её ноги. Не спешил, изучал, словно читая карту её унижения.

— Следующий урок: терпение. — Голос стал тихим, почти ласковым. — Ты научишься терпеть. Боль. Подчинение. Моё прикосновение. Научишься принимать это как должное.

Слова «Ложись на пол» прозвучали как заключение приговора. Последовавшие за этим минуты стали для Веры окончательным посвящением в вещь. Действовал методично, бесстрастно, изучая каждую её судорогу, каждую предательскую слезу. Заставлял смотреть на себя, и в девичьем взгляде, полном ненависти, он, казалось, искал подтверждение собственной власти. Когда ритм сменился яростной разрядкой, Вера поняла: подонок добился своего. Сломил.

И в хищных глазах, всегда таких непроницаемых, увидела тот самый тёмный огонь. Пугающий больше всего — смесь ненависти, одержимости и чего-то ещё, чего нельзя понять.

С последним, сокрушающим толчком он издал низкий стон, и массивное тело сверху на мгновение обмякло. После не откатился, а продолжил лежать на ней, тяжело дыша. Раздавленные крупным торсом лёгкие девушки, напротив, не могли расправиться для полноценного вздоха.

— Ты моя, — прошептал хрипло. — Навсегда. Ничего не сможет этому помешать.

Наконец, поднялся, привычным жестом поправил рубашку, брюки. Посмотрел, как разбитая им жертва судорожно глотает воздух.

Затем подхватил её убогий наряд с пола и швырнул ей. Вид у него снова стал бесстрастным.

Не замечая собственных слёз, она чувствовала, как бесцветная жидкость вытекает из неё.

— Оденься. Наведи порядок. Теперь тебе дозволяется перемещаться по квартире в моё отсутствие, но это не послабление, спроса будет ещё больше. Ужин, все остальные домашние дела отныне твоя ежедневная обязанность.

А вечером... — Проговорил уже спиной к ней, направляясь к выходу. — ...ты исполнишь для меня. Что-нибудь бодрое. Чтобы я видел, что урок благодарности усвоен.

ГЛАВА 6. УПРАВЛЕНИЕ АФФЕКТОМ ТРЕТЬИХ ЛИЦ

Кабинет следователя был идеально стерилен. Ни лишних бумаг, ни пыли на полках. Как и его ум — хищный, выверенный инструмент. Но сегодня в его безупречной системе наметился сбой. Образ дочери подследственного профессора, испуганное, трепетное лицо, всплывало с навязчивой частотой, мешая концентрации.

Из раздумий грубо вывел звонок внутреннего телефона.

— Товарищ майор, прибыл тот... «архивариус». Ждёт в шестом допросном.

— Сейчас буду, — голос Воронова прозвучал ровно, без единой нотки усталости или раздражения.

Младшие оперативники, завидя его в коридоре, инстинктивно выпрямились и отвели взгляд. Он был не просто начальником. Являл собой воплощение системы — неумолимой, карающей, абсолютной. Шептались, что Максим Ильич чует страх за версту, как гончая - дичь.

И это была чистая правда.

В шестом допросном пахло хлоркой и чужим потом, смешанным с запахом оружейной смазки от маузера в кобуре на спинке стула. За столом сидел немолодой, ухоженный мужчина в дорогом, но немарком костюме — «архивариус». Настоящее имя не имело значения. Это был кадровый разведчик противника, резидент сети, которую полгода выкуривали с кровью. Арестант не был испуганным обывателем. Серые и спокойные глаза встретили следователя НКВД с отстранённым любопытством.

Воронов сел напротив, откинулся на спинку стула. Не спеша достал портсигар.

— Итак, — начал он без предисловий, — ваша «библиотека» закрывается. Шеф-повар задержан в Берлине, «официанты» — здесь. Остались лишь старые каталоги. Которые вам и предстоит обновить.

«Архивариус» молчал. Он был готов к пыткам, давлению, унижению. Профессионал.

Воронов выпустил струйку дыма.

— Вам не станут ломать кости. Не будут бить током. Это бессмысленно. С вами будут говорить.

— О чём? — впервые проронил задержанный, глухим, но твёрдым голосом.

— О вашей дочери. Маргарите. — Чекист увидел, как зрачки собеседника на секунду расширились. Едва заметно. Но ему было достаточно. — Ей семнадцать. Талантливая девочка. Мечтает об архитектурном. Сейчас она гостит у тётушки в Риге. Вполне безопасный город. Пока.

Он сделал паузу, давая словам впитаться.

— Мы не тронем её. Предоставим ей стипендию. Лучших педагогов. Она будет учиться в лучшем вузе. Или... — Воронов глянул на кончик своей идеально отчищенной туфли, — ...Рита исчезнет. Не как дочь шпиона. Как статистика. Несчастный случай. Болезнь. Выбор за вами. Но выбирайте сейчас. Моё время дорого.

В кабинете повисла тишина. «Архивариус» смотрел в стол. Все его тренировки, вся подготовка рушились об одну-единственную, незащищённую точку. Отцовскую любовь.

— Вам не нужны каталоги, — тихо ответил. — Вам нужен доступ. К системе.

— Умно, — почти улыбнулся Воронов. — Вижу, мы друг друга поняли.

Майор встал и вышел не оглядываясь. Он знал — дело сделано.

Пальцы, только что державшие портсигар, чуть вибрировали. Не от волнения. От адреналина. От сладкой, пьянящей власти над чужими судьбами. Мысленно уже составлял шифрограмму в Берлин. Это был его наркотик. Единственная настоящая страсть… до настоящего времени.

До вечера с Верой оставалось несколько часов.

ГЛАВА 7. ДЕСТРУКТИВНАЯ РЕКРЕАЦИЯ

Брюнет вошёл в гостиную, не сняв шинели. Холодный воздух с улицы потянулся за ним шлейфом. Вера замерла у рояля.

Медленно подошёл, не глядя в глаза. Пальцы в кожаной перчатке скользнули по её запястью — бегло, почти невесомо, но оставленный след от прикосновения вспыхнул огнём. Склонился к шее, втягивая воздух, словно пытаясь уловить аромат её страха — густой, пряный, знакомый до боли.

— Пахнешь тишиной, — прошептал ей в волосы. — И ожиданием. Это скучно.

Дыхание обожгло. Она не дрогнула, уже научившись замирать, даже когда внутри всё кричало.

Следующие дни слились в череду унизительных ритуалов. Утро начиналось с того, что она должна была явиться в спальню, раздеться и ждать приказа. Иногда он лишь с клиническим интересом осматривал её, заставляя поворачиваться, касаясь следов насилия — и физических, и душевных. Иногда пользовался ею быстро и безэмоционально, словно выполнял гигиеническую процедуру. Но чаще растягивал процесс, наслаждаясь её унижением, заставляя просить — просить остановиться, ослабить хватку.

Однажды вечером, в гостиной указал на рояль.

— Играй, Вера.

Она села, изящные пальцы автоматически легли на клавиши, начали исполнять Шопена. Тот самый ноктюрн, что любила её мать.

— Нет, — резко оборвал. — Не эту буржуазную гниль. А то, что я велел выучить.

Светловолосая пианистка переключилась на бравурный советский марш. Из-под чёрно-белых пластин выходил деревянный ритм. Внутри всё сжималось в комок ненависти и тоски.

Мужчина подошёл сзади, его руки легли на плечи.

— Не так. С чувством. Ты должна играть так, будто веришь в каждую ноту. — Костяшки пальцев вонзились в субтильные плечи. — Или ты не веришь?

Она молчала, глотая слёзы.

— Отвечай! — уставился в затылок, сжимая ещё сильнее кости плеч.

— Я... я верю, — выдавила из себя.

— Лжёшь, — шептал возле самого уха, одновременно спускаясь к упругим полушариям. — Но ничего. Я научу тебя правде. Играй громче. — Продолжил, сжимая и разжимая свои крепкие ладони на дрожащей груди.

Похотливые собственнические прикосновения-захваты аккомпанировали убогой мелодии. Он приподнял её над банкеткой, наклонил к роялю, прижался сзади, приспуская нижнее бельё. Мощная мужская грудь тяжело вздымалась, дыхание стало поверхностным.

Вера в неестественной позе для музицирования, попыталась сосредоточиться на мелодии, но безуспешно — ноты фальшивили.

От резкого вторжения она вскрикнула. Ослабевшие руки громко шлёпнулись по клавишам, вызвав какофонию звуков.

— Никто не говорил останавливаться, — прошептал он, двигаясь в такт маршу.

— Играй. Играй, сука! — Процедил уже сквозь зубы

Слёзы заливали лицо, пальцы стучали по клавишам, извлекая уродливые, разорванные аккорды. Каждый толчок вгонял в чувство безысходности, тело вздрагивало, а из-под пальцев вырывались все более диссонирующие звуки. Это была пародия на музыку, сопровождение к поруганию.

Он ускорился, руки сжали округлые бёдра, и марш превратился в неистовую, дикую пляску. Рояль стонал под ними, клавиши звенели, а рыдания смешивались с его тяжёлым дыханием.

Получив желаемое, отдышавшись, отступил. Истерзанная его «лаской», она сидела, опустив голову на чёрно-белое полотно, сотрясаясь в беззвучных рыданиях.

— Вот видишь, — сказал он, и в голосе послышалась странная удовлетворённость. — Даже из тебя можно извлечь нужные звуки. Надо лишь приложить достаточно... усилий. Я подумаю, как сделать наше обучение более плодотворным…

Воронов ушёл, оставив её в этом состоянии. С обещанием, гарантирующем новые травмы. Вера медленно подняла голову и в полированной поверхности крышки увидела своё отражение — заплаканное, разбитое, чужое. Это и есть плоды его обучения.

Для тех кому близка вынужденная близость и зависимость героины от воли героя, прошу в мою новинку

"Возьму тебя в залог" https://litnet.com/shrt/sJ0v

Он — бывший силовик. Холодная машина для решения проблем. Его месть — не порыв ярости, а выверенная операция по полному уничтожению.

Он забрал её, Марию Вольскую, как живой залог. Но для него это не просто сделка. Это — полигон. Его цель — сломать. Подавить. Унизить до основания. Лишить её воли, гордости, даже права на собственные мысли. Каждый его шаг, каждое слово, каждый взгляд — это рассчитанное давление, которое должно стереть личность в пыль.

Предупреждение: это история не для слабых нервов. Герой будет жесток. Он будет использовать силу, власть и психологическое насилие как инструменты. Здесь не будет поблажек или внезапной мягкости — только методичное, неумолимое давление.

Но даже у самой прочной стати есть предел усталости. Даже в самой сломленной душе может тлеть искра мщения.

Сможет ли он довести свою жестокую месть до конца? Или в самой бесчувственной машине однажды проснётся что-то человеческое — слишком поздно, чтобы всё исправить?

Это — психологический триллер о власти, подавлении и опасной грани, за которой жертва может перестать быть жертвой.

https://litnet.com/shrt/sJ0v
в тексте есть:

· Холодный жестокий герой (бывший силовик)
· Сильная, гордая героиня-заложница
· Сцены сексуального насилия
· Токсичные отношения
· Психологическое насилие
· Унижение и подавление
· Опасное влечение
· Изломанные психики
· Игра на подавление воли