Игры над пропастью

ЧАСТЬ I. Глава 1. Школа. Стройка. Дом.

Октябрь всегда пахнет одинаково — мокрыми куртками и мелом. Четвертый год в школе ничем не отличается от первого, второго и третьего. Во всяком случае, я не вижу никакой разницы. Разве что начинаешь представлять, что ты в шаге от того, чтобы стать совсем взрослой. Скоро с тобой будут считаться, принимать тебя. Осталось потерпеть еще немного. Было бы мне шестнадцать! Я видела наших десятиклассниц. Они уже могут курить в туалете, пить алкоголь, у некоторых проколот нос или даже пупок. Вот у них действительно есть право жить так, как они хотят.
Я сижу за второй партой. Обычно я сажусь на последнюю, но меня уже в который раз пересаживают поближе. На первую парту не могут, там сидят одни очкарики. Хорошо, что именно они заняли эти проклятые места. Сидеть прямо перед носом у Ржавчины мне совсем не хотелось. Ржавчина — это наша учительница Зоя Андреевна. Мы с Лешей и Сережей прозвали ее Ржавчиной еще во втором классе из-за ее рыжих волос. От нее всегда плохо пахнет, она не умеет улыбаться и ненавидит нас. Наверное, она не нравится никому.
В тетради у меня не упражнение, а дом. Кривой, с окнами, словно глаза. В одном окне — человечек с руками-палками. Я стираю резинкой угол дома, но он все равно остается серым пятном. Ржавчина обращает на меня внимание:
— Орлова! Может ты забыла, что сейчас не урок рисования? Покажешь свои каракули? Поделись творчеством, раз это для тебя важнее, чем математика.
Математика мне совершенно не важна. Кому она нужна, кроме бухгалтеров? К тому же, сейчас есть калькуляторы.
Я откладываю резинку, и даже не поднимаю взгляд. Может сама отвяжется. Отвали, старая Ржавчина. Слышу, как в классе кто-то начинает хихикать. Им явно нравится, что меня отчитывают. Всем детям нравится наблюдать за этим. Любопытно.
— Ну! Язык проглотила, Орлова? — она не унимается, складывая руки на груди, прислоняясь бедром к учительскому столу.
— Извините, — бурчу я.
— Дай сюда дневник, — она приближается ко мне, цокая каблуками и протягивая руку, — Где ты летаешь, Женя? О чем только думаешь? Я даже представить боюсь, что из тебя может вырасти. Ты видела свои оценки?
— Видела, — снова бурчу, и отдаю ей дневник без лишних вопросов.
— Видела она, — насмехается Ржавчина и идет обратно к своему столу, — Но делать с этими ты ничего не собираешься. Ты не девочка, ты хуже мальчишки!
Эти слова обижают меня. Даже злят. Но что я могу? К завучу меня водили достаточно, так что лучше потерплю Ржавчину, чем косоглазую толстуху. Я вижу, как моя соседка по парте тоже улыбается. Она меня злит даже больше, чем учитель.
— Приведи свой внешний вид в порядок. Посмотри на себя. Ты вон какая лохматая! Еще и в ручке где-то испачкалась. Куда только твои родители смотрят?
— А они не смотрят, Зоя Андреевна, — с легкостью отвечаю я.
Она кивает, скалясь.
— Ты знаешь, Орлова, я заметила. Я давно это заметила, — она садится за стол и начинает что-то писать в моем дневнике.
***
Мы с Лехой и Сережей идем по двору школы, пинаем банку энергетика. Банка гремит и летит в лужу. Мы идем на старую, заброшенную стройку, которую нашли этим летом. С тех пор, мы ходим туда практически каждый день после школы. Торопиться домой нам незачем. Мне хочется подольше пошататься с мальчишками. Леша иногда убегает от нас слишком рано из-за строгого брата, который частенько воспитывает моего друга кулаками и ремнем. А Сережа предупреждает свою бабушку, что придет поздно, и она практически никогда не против.

— Ржавчина в конец обнаглела, — возмущался Сережа Соколов.
— Ага. Начала бы она меня так отчитывать, я бы ей…
— Да ничего бы ты не сделал! — посмеялся Сережка, — Кого строишь из себя? Молчал бы там в тряпочку.
— Я, наверное, лучше знаю, — обиженно пробубнил Леша, даже не смотря в сторону друга.
— Она опять была без настроения. Этой уродине лишь бы на ком-то сорваться, — грубо прошипела я.
— Не обращай внимания на Ржавчину. Кто она такая? — продолжил Соколов.
Наша троица долго обсуждала учительницу. Леха рассказывал, как он бы расправился с ней, мы с Сережей смеялись над ним. С этими ребятами я забывала обо всем. Они были моей опорой, защитой, светом среди тьмы. Они были моими друзьями. И в горе и в радости.
Сережа всегда идет чуть впереди, руки в карманах, плечи напряженные. У него лицо взрослое, не по возрасту. Он редко смеется.
Стройка встречала нас как всегда — молча и грязно. Сырая, недостроенная, будто забытая даже самой землёй. Серые бетонные плиты торчали из грязи, как кости. Где-то сверху капала вода — не дождь, а остатки осени, которая уже сгнила, но не ушла.
Мы пролезли через дырку в заборе. Проволока царапнула куртку, я машинально дернулась, но сразу же выдохнула, что куртка не порвалась. В отличие от ребят, я дорожила своими вещами. Пусть и не всегда выглядела опрятно, но каждый раз боялась порвать или из ляпать так, что не отстирать.
На земле валялись кирпичи, окурки, битое стекло. Стекло всегда было — его тут больше, чем людей. Серёжа пнул пустую бутылку, она с глухим звоном укатилась в угол. Звук отразился от бетонных стен и сразу сдох.
Мы сели на плиту. Она была холодная, даже через штаны. Я подтянула колени к груди. Лёша полез в карман, долго шарился, будто специально тянул момент. Потом вытащил сигареты — помятые, дешёвые, с перекошенной надписью.
— Я думал, ты, как обычно зассышь, — хмыкнул Сережа с кривой улыбкой.
— Помолчал бы. Ты вообще никогда не приносишь.
— Извини, бабка у меня пока не закурила.
Я посмеялась и протянула руку, Леха дал мне сигарету. Наверное, мы считали себя невероятно взрослыми, сложными, и непослушными. Нам это и нравилось, и нет. Сидеть на холодной, сырой плите, пожалуй, нравилось меньше всего. Но здесь было тихо, никто никогда не выгонял нас отсюда. В отличие от Лешиного подъезда, здесь не появлялись назойливые соседки, которым мы уж очень мешали.
Лешка всегда гордился тем, что крал сигареты у отца или старшего брата. Мы его никогда не благодарили, но он все равно не мог скрыть улыбки, когда показывал свой «трофей». Он, иногда, трусил, и приходил пустым за что каждый раз получал от Сережи очередную порцию насмешек. Но это были дружеские насмешки, это было их нормальное общение.
Зажигалка не сразу сработала. Искры щёлкали вхолостую, пальцы мёрзли. Когда наконец загорелось, дым показался горьким и липким. Я затянулась и сразу закашлялась, но не показала. Мальчишки курили чаще меня, и казалось, уже научились. И честно признаться, я ждала момента, когда стану такой же взрослой и научусь курить. Для меня это было маленькой мечтой.
Я смотрела на Серёжу. Он курил молча, зло, будто сигарета была виновата во всём. Лёша болтал ногами, стучал ботинками по бетону и делал вид, что ему на все наплевать.
— В этот раз у Вовы украл, — невзначай начал Леша, явно выделываясь, — У него еще там деньги были. Я взял, купил нам жвачку.
— Вова, если узнает, убьет тебя в эту же секунду, — я покачала головой.
— Еще и деньги взял, — нахмурился Соколов, — Ты точно труп. Братишка твой тебе сначала руки переломает, потом шею, потом…
— Ой, да хватит! — вспылил мальчишка, размахивая сигаретой, — Он и так псих. Курю — шею сломает. Ворую — шею сломает. Дышу — шею сломает. Лучше уж за дело получать, чем за то, что просто живу.
— Это да, — Сережа согласился, качнув головой, — Но ты бы все равно аккуратнее. Иначе, кто будет самым смелым и отважным в нашей компании, добывать сигареты и жвачки? — он шуточно ударил Лешу кулаком по плечу, Леша сделала тоже самое.
Я посмеялась, и сделала еще одну затяжку. Мне хотелось выбросить эту бесконечно длинную сигарету, но нельзя. Мальчишки точно меня не поймут. А Леша воспримет это, как личную обиду.
— Ты бабушку попроси купить тебе сигареты. Посмотрю на тебя, когда тебе шею переломают.
— Обязательно. Сначала только Вовке про тебя настучу.
— Я потом тебе настучу по голове.
— Брат у тебя и вправду зверь, — поежилась я.
Ребята уже докурили, а я все еще мучала свои легкие. Мои ноги стали ватными, но я продолжала сидеть стойко и разговаривать с мальчишками.
— Поэтому и мечтаю свалить отсюда, — грубо сказал Лешка и плюнул себе под ноги.
Атмосфера веселья резко испарилась. Как-то сама собой. Мы понимали, что Леша говорит честно, и искренне верит, что получится выбраться из этого болота. Наверное, каждый из нас мечтал об этом.
— И куда? — тихо спросила я.
— Далеко. Не знаю. В большой какой-нибудь город. Где дома нормальные, люди нормальные. И отца бы с братом не видеть.
Я хотела его приобнять, и сказать о том, что все обязательно наладится, но у нас так было не принято.
Сережа фыркнул.
— В большой город! А что там тебе, медом намазано? Там такие же уроды, только в пиджаках. Я работать буду. Много. Чтобы бабка копейки не считала, чтобы не рыдала каждый раз от безденежья. А валить я никуда не собираюсь. Город у нас хороший.
— Ага, хороший, как же, –проворчала я.
— Да ну вас, — отмахнулся Соколов, — Че, Жень, тоже бы свалила?
— А я не знаю. Я не мечтаю, как вы, — пожала плечами я.
Лешка посмеялся.
— Она только мечтает о том, как бы Ржавчину завалить. А больше не о чем.
***
Дверь я открыла тихо, но в квартире и так было шумно. Смех, мат, грохот стаканов. Запах сразу ударил в нос — кислый, тёплый, липкий. Как будто воздух тут давно испортился.
На кухне сидели какие-то мужики. Один — в папиной куртке, другой — вообще мне незнакомый, третий спал, уронив голову на стол. Папа был красный, глаза стеклянные, говорил громко, будто всё время кому-то доказывал, что он ещё человек.
— О, — он заметил меня, и подозвал жестом руки, —Смотрите, как выросла. Жень, иди сюда.
— Отвали, — грубо проговорила я, но тихо, боясь навести на себя гнев отца.
Он хрипло покашлял, и продолжил звать меня, но я направилась в свою комнату. Моя комната давно была без двери, так что чувствовать себя в безопасности — я никогда не могла. Этот ад продолжается всю мою жизнь, и не закончится он никогда. Так мне, по крайней мере, кажется.
Отец продолжал звать меня, и начинал злиться, но я не хотела обращать на это внимание особенно тогда, когда в моей комнате и на моей кровати расположился крупный мужчина в грязной одежде и рванных носках. Он был в порванном, сером пуховике. Может, раньше он был белый.
Внутри меня все задрожало, кулаки самопроизвольно сжались. Я не была жутко брезгливой, но это уже чересчур. Я завопила:
— Мам! Мама!
Она пришла, к удивлению, сразу. Я не могла собраться, чтобы начать говорить, потому что, кроме гнева, я не чувствовала ничего. Кто этот мужчина? Почему они поступают так со мной? Почему он спит на моей кровати?
Я молча открывала рот, раздражительно, указывая на свою кровать.
—Это дядя Володя. Он просто устал, но он тебе понравится, — она протерла рот, смазав фиолетовую помаду на губах, — Ты пока у нас в комнате посиди.
— Не хочу у вас в комнате, — я покачала головой.
— Тебе трудно что ли?
— Пусть он уйдет. Сейчас же.
— Ты условия мне ставишь? — она злобно хмыкнула, — Евгения Павловна, ты кого из себя возомнила?