Им перестали молиться

Второе рождение Ишхаси

Кахаш-Сурай взорвался радостными криками, аплодисментами и россыпью красок, когда Юсеф наконец вышел на расписанный золотом балкон и, улыбаясь, кивнул. Этот день был обязан войти в историю, как самый величественный. День, когда человек победил природу. Превзошел богов!

Эль лился рекой, музыка звучала на каждой улице и не было ни единого уголка во всем тифийяте, где не восхваляли бы имя Юсефа, величайшего из всех алхимиков.

Посвятив горожан в свой успех, Юсеф закрыл двери балкона, приглушая шум. Он медленно, почти благоговейно подошёл к своему творению — Золотому Яйцу Бога, и, сев напротив стола, стал рассматривать. Испещренное сетью тонких вен, Яйцо слегка вздрагивало, в такт сердцебиению существа, растущего внутри. У основания оно было темнее, плотнее, а к верхушке — почти прозрачным. Когда солнце ласкало его лучистыми пальцами, на стенах в комнате весело плясали солнечные зайчики, предвещая рождение новой жизни.

Творца прервала распахнувшаяся дверь. Порог перешагнула Аша — невеста Юсефа и будущая тифи Кахаш-Сурая.

— Ты все с этим яйцом возишься, — сказала она и настойчиво потянула его за плечо одной рукой, вторую прятала за спиной, — Пойдем! Отпразднуй со всеми!

— Это яйцо и есть повод для праздника! — возмутился Юсеф.

— Вот и воспользуйся поводом! Ничего не случится, если ты оставишь его на пару часов, — она лукаво улыбнулась и вытащила из-за спины два небольших кубка, полных вина.

— Пить будем после рождения Ишхаси, — Юсеф оставался непреклонен.

Аша обиженно надула и без того пухлые губы, поставила кубки на стол и села Юсефу на колени, поглядывая на Яйцо.

— Ты уверен, что стоит называть его в честь умершего бога?

— Ишхаси? Я думаю, ему подходит. Как ещё назвать венценосное дитя, если не в честь Бога золота и вечности?

— Как-то… — Аша задумалась, ища подходящее слово, — Неправильно? Жутко. Вдруг накличешь гнев высших?

— Все просчитано, моя тифи. Он искоренит все плохое, что есть в мире! Иполнит любую волю своего творца! Представь, — Юсеф провел рукой перед собой, словно расчищал полотно для воображения, — города из чистого золота, сияющие в вечном сиянии солнца! Ночи нет, как нет и лжи, и корысти, и злобы! Мы перейдем в новую эру. Эру вечности! А наш тифийят будет вечно жить и достигать новых высот, во главе с вечно молодой Тифи Ашей, правительницей Кахаш-Сурая и кочевых земель!

Улыбка Аши чуть дрогнула. Картинка рассыпалась.

— Дай роль и себе. Мне не нужна вечная молодость и вечный тифийят, если моего любимого гения не будет рядом.

— А рядом с вечно молодой Тифи Ашей, правительницей Кахаш-Сурая и кочевых земель — я, — согласился он, — простой Юсеф.

Аша рассмеялась и прижалась к Юсефу крепче. Он вдохнул аромат ее волос, пропитанных самыми разными маслами, в после нашел ее губы своими.

И не было в этом мире никого, счастливее Юсефа.

***

— Оно двигается. Оно появляется! — судорожно шептал Юсеф ночью, толкая Ашу чуть сильнее, чем следовало бы.

— Что такое, Юсеф? Кто?

— Ишхаси! В Золотом Яйце! Идём! — он поманил ее за собой и, не одеваясь, побежал в кабинет.

Прикрыв наготу одной из лёгких простыней, сонная Аша последовала за женихом. Тот уже сидел на стуле перед столом, немного диковатый на вид. Таким довольным Аша уже давно его не видела. Она невольно улыбнулась. За это будущая тифи и любила своего избранника: пусть нечасто, пусть по странным поводам, но когда это серьезное лицо озаряла такая мальчишеская улыбка, оставаться равнодушной было тяжело.

Яйцо тем временем заходило ходуном. Что-то острое и длинное натянуло тонкую золотую мембрану. Мембрана лопнула, а после коготь, показавшийся изнутри, вспорол сверху вниз хрупкую оболочку. Хлынула темная жидкость и из яйца на стол выползло безобразное нечто, напоминающее человека, но покрытое черной прочной чешуей, с перепончатыми длинными крыльями. На локтях крыльев виднелись острые когти.

Аша отпрянула от стола.

— Так и должно быть?

Юсеф ее не слышал, завороженно глядя на свое творение. В уголках его глаз блестели слезы. Он повернулся к Аше.

— Он родился. Ишхаси! Новый бог.

Аша сделала слабую попытку улыбнуться. Получился оскал. Но, кажется, Юсеф принял ее притворство за чистую монету и, одобрительно кивнув, повернулся к существу.

Чудище покрутило маленькой головкой, посмотрело маленькими черными глазами на Юсефа, а потом громко и истошно завопило, забилось в конвульсиях и обмякло. Юсеф непонимающе смотрел на Ишхаси.

— Что?.. Но почему?

Он умоляюще повернулся к Аше. Она не знала, что ответить. Одна ее часть была рада, что чудовище умерло, не успев окрепнуть, а другая жалела Юсефа, который похоронил труд своей жизни, едва вкусив плод успеха. Не успела она сказать и слова, как от маленького скрюченного тельца поползли в разные стороны разбежались тонкие золотые нити. Нити росли и росли, обвивая все: диваны, растения, двери, окна, саму Ашу. Как когда солнце играло солнечными зайчиками, отражая лучи от яйца, вот только солнца ночью быть не могло.

Нити продолжали опутывать все вокруг, но Юсефа не трогали. Он стоял, раскрыв рот. Учёный не знал, что происходит и опасался касаться золотых нитей. Аша тем временем, покрывалась золотом с ног до головы. Она в отчаянии молотила воздух, тщетно пытаясь сорвать с себя нити, но их становилось только больше, пока они наконец не опутали ее почти всю. Тифи бросилась к Юсефу.

— Помоги… — прозвучало приглушённо.

Вскоре Аша замерла. Нити покрыли ее полностью, навеки запечатав будущую тифи Кахаш-Сурая в золоте, тянущую руки в мольбе к Юсефу.

Юсеф словно очнулся от оцепенения. Он бросился к Аше и попытался вытащить ее из золотого кокона. Бесполезно. С таким же успехом можно было царапать скалу. Юсеф бросился к балкону, который тоже уже весь был покрыт золотом, и выглянул на улицу. Нити неслись дальше и дальше, по внутреннему двору, потом по внешнему. Чем дальше — тем быстрее они становились. Скоро весь обозримый тифийят стал покрыт золотом.

Откуда берется пыль

Парис одним ловким движением свернул шею последнему стражнику. Увалень даже не заметил, что произошло: щелчок, и его жалкая жизнь оборвана. Парис оглянулся и с отвращением посмотрел на груду тел, лежащих у входа.

— Элитнейшая охрана в Эфесе, — произнес он пренебрежительно и сплюнул, — даже получаса не продержались.

Парис распахнул дверь и парадным шагом вошёл в «самый защищённый дворец».

Дочь Ксера, одного из богатейших колдунов Эфеса, в страхе прижалась к стене. В ее трясущейся руке сверкал фамильный меч. Парис даже не удостоил оружие вниманием: они оба понимали, что ей это не поможет.

— Где мой отец? — прокричала она надрываясь.

— Где-то среди них, — убийца улыбнулся, сделал шаг в сторону, открывая девушке вид на разбросанные у входа тела.

Девушка зашлась в рыданиях и осела на пол. Меч выпал из ее руки. Звон стали о каменный пол стал символом слабости. Клан Ксера пал.

— Только сделай это быстро, — девушка, кажется, приняла неизбежное и покорно склонила голову, оставаясь на коленях.

Парис бегло осмотрел залу. Того, за чем он пришел нигде не было видно. Впрочем, он сомневался, что такую вещь хранили бы на виду.

— Сначала ты поможешь мне кое-что найти, — он оскалился.

Девушка подняла ненавидящий взгляд.

— Так это Кайсар тебя послал? Вот как он решает свои проблемы.

— Заткнись, девчонка, — устало протянул Парис и опустился на мягкую клинию, раскинув ноги.

Он посмотрел на столик рядом, заметил кубок недопитого вина, одним глотком его осушил и взял гроздь винограда.

— Он тебя использует, — ядовито прошептала она.

— Это явно не твоя забота. Давай, неси скорее, — он нетерпеливо помахал рукой, и закинул в рот несколько виноградин.

Девушка не сдвинулась с места.

— Не глупи, — добродушно улыбнулся он, — найдешь вещь раньше, чем гроздь опустеет — убью тебя быстро. А не успеешь… Этой свинье, — он кивнул на входную дверь, — повезло, что у него родилась такая прелестная дочурка. Мы с тобой как следует повеселимся.

Девушку его слова убедили. На трясущихся ногах она встала, дошла до расписанного золотом сундука, откинула крышку, затем достала тонкую апельсиновую палочку и ткнула куда-то. В сторону отъехала металлическая пластина, и из выемки выпала грубо сделанная скрижаль.

Девушка подхватила каменную плитку и принесла Парису.

— Надеюсь на твое слово, господин, — со смирением сказала она, повернулась спиной и откинула волосы, обнажая белоснежную шею.

— О нет, голову я тебе не снесу, — весело ответил Парис, пряча скрижаль за пазуху.

Он резко дёрнул за лёгкое ситцевое платье. Лямки не выдержали и платье опало на пол, обнажая округлые ягодицы. Девушка в ужасе обернулась. Парис помахал перед ней гроздью, на которой не осталось виноградин.

— Не успела, — пропел он, скалясь.

***

Когда Парис вернулся, Кайсар все так же сидел за столом. Парис небрежно кинул ему скрижаль, пинком отодвинул стул и сел, закинув ноги на стол.

— Золото у входа, можешь быть свободен, — пробормотал Кайсар, не отрываясь от писанины.

— Да подожди ты, старик, — отмахнулся Парис, — Дай передохнуть.

— Я же говорил, что его охраняет сильнейшая стра…

— Да срать я хотел на стражу, — перебил его Парис и мечтательно улыбнулся, — А вот дочка его…

Кайсар впервые оторвался от записей и презрительно посмотрел на наемника:

— Животное.

— Придержи коней, старик, — развеселился Парис, — со мной в Эфесе так никто не смеет разговаривать.

— Ты не убьешь меня, я знаю, — спокойно возразил Кайсар.

— Это почему ещё?

— Потому что тебе интересно, для чего ты собирал для меня скрижали.

— Твоя правда, дряхлый, — Парис расслабился, закинул руки за голову и откинулся на стуле, — Твоя правда.

— А мне нужен свидетель. Всегда приятнее делить успех с кем-то, чем встречать его в одиночестве. Жаль только, мозг у тебя скуден и ты не поймёшь всю суть.

— Хватит уже обзываться, старик, — Парис прикрыл глаза.

— Тогда перестань называть меня стариком.

— Аха-ха, — хрипло рассмеялся Парис, — тогда мы с тобой не договоримся, дряхлый.

Кайсар больше не заговорил с ним и продолжил перерисовывать руны со скрижалей. Парис задремал.

***

— Ты никогда не задумывался, откуда взялась пыль?

— Не, меня такие вещи не интересуют.

— Меня это захватило ещё в детстве. Лет с десяти я завороженно смотрел на эти маленькие сгустки чего-то… чего-то, что раньше было великим.

Парис присвистнул.

— Меня в десять лет больше интересовало, откуда берутся дети.

— Надеюсь, ты так и не узнал. Таким, как ты это знание нужно ограничить.

— Не знаю, как точно это работает, но кажется, я двигаюсь в правильном направлении, — Парис оскалился и подвигал в воздухе бедрами.

Кайсар возвел глаза к небу.

— Так вот. Пыль. Десятки лет исследований привели меня к выводу: пыль раньше была чем-то бо́льшим. Это как собирать мозаику. Я медленно, но верно, изо дня в день изучал пылинки под увеличительными стеклами, ставил опыты и выяснил удивительное: в каждой пылинке, помимо частички из нашего мира, есть частичка божественного.

— Чего-чего? Хочешь сказать, Ишхаси сидел в своей божественной обители и пыль создавал? Что ему, заняться больше нечем было?

— Уж не знаю, кто ее создаёт, но, думается мне, один из богов точно приложил к пыли руку. Может, это прах умерших Высших, а может, песок с их божественных пляжей. Для этого мне и нужны были скрижали. Чтобы узнать.

— Что узнать-то?

— Узнать наверняка, откуда взялась пыль и что за божество за этим стоит.

— Ага. Муть какая-то, короче.

Кайсар только вздохнул, покачал головой и принялся развешивать руны по краю начерченного углем круга на стене.

— Какой-то ритуал? — заметил Парис с деланным пренебрежением.

Царь и его Бог

— Привести ко мне Кайсара! — требовал Эйфил Третий, правитель Эфеса.

Отряд элитной Эфесской стражи отправился к дому старого ученого, и шаги их разносились эхом по всему городу.

— Великий Этнан, вы ещё не оставили эту идею? — пискляво спросил Норлий.

— Не говори со мной об этом! Последний раз тебя предупреждаю, — пригрозил пальцем Эйфил.

— Но…

— Какая-то сучка из мусорной страны покрыла золотом всю столицу! Призвала бога, и он ответил ей! — в голосе Великого Этнана слышались истеричные нотки, — Почему же Первая Империя Мира отстаёт от этих аборигенов?

— Мой повелитель, — Норлий заговорил мягче, как обычно говорят с капризным ребенком, — это лишь слухи… Я бы даже сказал, самые оптимистичные домыслы. По моим сведениям, Кахаш-Сурай теперь — пустыня, где не осталось ни единого выжившего. Да, покрытая золотом, но все же пустыня.

— Отлично! — просиял Эйфил, — Значит, когда мы сохраним жизни и воссияем в золоте, ни у кого не останется сомнений, что Эфес — лучше.

Норлий вздохнул.

— Ты не веришь в наше превосходство, Норлий?

— Это может привести к гибели тысяч…

— Даже если так, — раздражённо признал правитель, — после — это принесет признание миллионов.

— Что за божество они призвали, кстати, а, Норлий?

— Ишхаси, Великий Этнан, божество золота и вечности в восточных землях, — сухо ответил помощник.

— А что за божество покровительствует нам, Норлий? — небрежно бросил Эйфил.

— Никто не знает. Это и пугает.

— Страх удел тех, кто не достоин будущего, — изрёк правитель.

Норлий сдался и согласно кивнул.

***

— Кайсара найти не удалось, — отрапортовал глава стражи и тихо добавил, — как сквозь землю провалился.

Великий Этнан покраснел от ярости.

— Безмозглые идиоты! Как старику удалось скрыться от лучших воинов Эфеса?

Стражник стих и поступил взгляд.

— Почему вам нужен именно этот учёный? У нас во дворце полно учёных мужей, которые с радостью выполнят любую вашу волю! — попытался сгладить назревающий приступ гнева Норлий.

— Молва не врёт, Норлий. Старик искал бога, он что-то знает, — сказал Эйфил, а потом зло осмотрел на стражника, — И, кажется, он нужен мне сильнее, чем тебе — твоя голова!

— Может, удастся найти его наработки? Если Кайсар убегал в спешке, то вряд ли сумел позаботиться о том, чтобы спрятать заметки.

— Были, были заметки! — чуть ли не прокричал стражник, зацепившись за спасательную соломинку.

— Ну? — Великий Этнан поднял бровь.

— Мой повелитель?

— Заметки, идиот! — громыхнул в ответ Эйфил.

Капельки слюны повелителя медленно стекали по лицу стражника, но тот в страхе не смел пошевелиться.

— Мы принесли, Великий Этнан. Все тут, — он щёлкнул пальцами, и к нему подбежал один из солдатов с дорожной сумкой.

Эйфил грубо схватил сумку, достал несколько исписанных листов и бегло пробежал глазами. Потом кинул сумку и листы Норлию.

— На, разберись как можно скорее, — кисло сказал он и откинулся на троне.

Стражник продолжал стоять.

— Выйдите уже отсюда!

Отряд элитной Эфесской стражи, шелестя кожаными латами, вышел из залы.

***

— Забытый бог… Пыль… — шептал он, прыгая глазами со строчки на строчку и читая описания рун.

Когда все бумаги были изучены, он откинулся на стуле. «Спасибо тебе, Кайсар, за то, что пишешь ты понятно», — подумал Норлий, — «Хотя эта свинья на троне так не думает».

***

— Итак, что получается? У них — бог золота и всяких богатств, а у нас — бог пыли? — ноздри Эйфила опасно раздулись.

— Как не грустно это слышать, но все так, повелитель, — подтвердил Норлий.

— И что мне делать с богом пыли? — видно было, что Великий Этнан в отчаянии.

— Есть пара мыслей…

— О! — Эйфил, которого посетила гениальная идея, чуть не вскочил с трона, что случалось редко, — А если мы призовем этого Ханаси, или как его там?

— Ишхаси, мой повелитель. Не выйдет. К тому же — Кахаш-Сурай уже поплатился за то, что посмел потревожить Бога золота.

— Ладно-ладно, — кисло ответил Эйфил и снова расплылся на троне. — И что предлагаешь?

— Сначала — испытать.

***

Когда призывной круг на стене был начерчен, а руны написаны по краям, проход в мир Высших открылся. Он напоминал большое окно, за которым была непроглядная тьма.

— Это точно… безопасно? — с сомнением спросил стражник, стоя прямо перед проходом. Его глаза лихорадочно бегали по зале, ища кого-то, кто проявит хоть толику сочувствия и избавит его от неизбежного.

— Конечно, нет, идиот, — сказал Великий Этнан с насмешкой, — иначе я пошел бы сам.

Колени у стражника подкосились.

— Зато представь, что будет, если ты выживешь! Первый человек, увидевший бога вживую! Ну, чего молчишь?

— Думаю, ему не понравилось слово «если», — вставил Норлий.

Он с тревогой наблюдал за происходящим.

— Да кого вообще волнует, что ему нравится, а что нет? Начинайте, — он хлопнул в ладони.

Воины встали полукругом, выставили копья, отрезая начальнику стражи любой путь, кроме как войти в проход, и медленно стали шагать вперёд.

Чуть ли не плача, мужчина шагнул в неизвестность.

Когда он встал с другой стороны, воины расступились, чтобы не загораживать вид Эйфилу Третьему и Норлию.

Сначала ничего не происходило. Стражник дрожал и осматривался, всхлипывая.

— Все? Можно выходить? — плаксивым голосом попросил он.

Из темноты к нему метнулось щупальце, обвило поперек туловища и потащило вглубь. Стражник истошно завопил и принялся вырываться, но силы были явно не равны. Ещё мгновение, и стражник рассыпался сотней мелких пылинок. Затем щупальца снова скрылись в темноте.

Присутствующие молчали. Увиденное повергало в шок.

Первым в себя пришел Эйфил.

Потерянная божественная реликвия

«Любовью и тайною устлан твой путь —

Богиня стремится утрату вернуть.

Печален конец, неизбежен эффект:

Страдают иль все, иль один человек»

***

Девушка лежала на камнях у величественного грота на берегу Темного моря. Ее длинные каштановые волосы слиплись от крови, бледное личико будто светилось в лунном свете, из носа тонкой струйкой бежала кровь. Олли заметил ее ещё издалека, поэтому, когда подошёл ближе, не мешкался, а сразу опустился на колени и приложил два пальца к шее.

«Жива».

Он с опаской огляделся по сторонам и закусил губу, размышляя. Сегодня был идеальный момент, чтобы попытаться пробраться в грот, но эта девушка… Оставлять ее так нельзя: первый же Темный Страж, проходящий мимо, не оставит от незнакомки и мокрого места. Но за это время в грот могут проникнуть другие искатели…

Он нахмурился, закрыл глаза и тихо выругался. После, лоб его разгладился и во вновь открытых глазах читалась решимость. Олли подхватил девушку на руки, перекинул через плечо, чуть пригнулся и поспешил прочь с каменистого пляжа в сторону леса.

***

Когда он смывал кровь с ее волос, она открыла глаза и порывисто встала. Олли так и остался сидеть у изголовья кровати с красной тряпкой в одной руке и расчёской в другой. Девушка испуганно обернулась и съежилась у противоположной стены.

— Я тебя не обижу, — Олли положил гребень и тряпку на табурет и примирительно поднял руки, — Все в порядке.

Девушка оглядела его сверху вниз оценивающе, и недоверчиво уставилась на кинжал, прикрепленный к поясу. Олли проследил за ее взглядом и понимающе кивнул. Он медленно отстегнул ножны (девушка вздрогнула, когда щёлкнула застёжка) и протянул кинжал девушке рукоятью вперёд. Не сводя с него глаз, она приняла клинок и, вытащив из ножен, направила на Олли.

— Надеюсь, тебе так спокойнее, — Олли хмыкнул, взял тряпку, окунул в ведро с водой и принялся тереть пальцы от крови.

— Ты кто? — прошипела незнакомка.

— Олли, искатель реликвий, — он сделал лёгкий реверанс, не вставая с табурета.

— Первый раз слышу, — девушка впервые отвела от него глаза, оглядела небольшую комнатку и требовательно спросила, — где я?

— В моей землянке, — просто ответил Олли.

— В землянке? — казалось, она не понимает, о чем идёт речь.

— Так нас Стражи не найдут, — пояснил мужчина, — земля, вроде как, запахи маскирует. Столько крови впитала за все это время, что не учуять ничего кроме нее.

— Стражи… — задумчиво протянула девушка, — Как я оказалась здесь… Олли.

— Я притащил. Ты раненая была. Не помнишь ничего?

— Не помню… — ее взгляд слегка смягчился.

Она заметила наконец заметила тряпку в руках у Олли и ведро мутной воды. Ее руки стыдливо метнулись вверх, прикрывая грудь, хотя она и была одета.

— Мыл? — спросила она.

— Собирался, — пожал плечами Олли, — Раны-то надо промыть. Начал с головы.

Она слегка расслабилась и опустила руки.

— Выйди. Я сама помоюсь.

— Я и не настаивал, — Олли поднялся, — Я принесу чистой воды. Как, кстати, тебя зовут?

— Бенетнаш, — ответила она.

Олли замер и чуть не выронил ведро, но, заметив ее вопросительный взгляд, взял себя в руки и пошел дальше.

— Бенетнаш… — прошептал он задумчиво.

***

— И фьто ифют ифькатейи ииквий? — спросила Бенетнаш с набитым ртом.

Она оказалась ужасно голодной и с жадностью набросилась на хлеб и вяленое мясо, принесенные Олли.

— Реликвии, — просто ответил мужчина.

Девушка сделала могучий глоток — Олли увидел, как огромный ком скользнул вниз в ее гортани — и сердито произнесла:

— Это и ишаку ясно. А что за реликвии?

— Это тайна, вообще-то.

— Чья?

— Искателей реликвий.

Бенетнаш хмыкнула и продолжила есть.

— А пофему фы веня фпаф?

— Ты напомнила мне кое-кого, — ответил Олли тише обычного.

— Она умевла? — беспардонно уточнила девушка, вгрызаясь зубами в очередной кусок.

— Да, — бесцветным голосом сказал мужчина.

— Ты любил ее и все такое что-ли?

— Любил ее и все такое.

— Только не влюбляйся в меня, потому что я похожа на твою бывшую, — она опасливо на него поглядела, и даже отложила хлеб.

— Я и не собирался, — холодно отозвался Олли, глядя на свои ладони.

— Офлифьно!

Она снова чавкала.

— Только из землянки без моего ведома не выходи, — строго сказал он.

— Почему?

— Женщин в мире не так много осталось. Остальные могут… Короче, не выходи.

— Изнасиловать захотят?

— Вроде того.

— А они симпатичные хоть?

— Чего? — Олли впервые поднял на нее очумелый взгляд.

— Ну, знаешь, — она повеселела и снова оглядела Олли, на этот раз оценивающе, — если выпить бутыль хорошего вина, я, может, и не против совсем буду.

— Чего?

— Ну, этого… — она кокетливо опустила глаза.

— Дурная.

— Да я шучу, — она улыбнулась и снова принялась за мясо, — захотелось тебя смутить, а то больно уж ты серьезный. Да и кто знает? Вдруг ты бы и правда вина принес. Так что там говоришь, с женщинами случилось?

— Богиня умерла. Риона. Она, вроде как, женщинам покровительствовала.

Бенетнаш подняла бровь.

— Ты вообще ничего не знаешь?

Она пожала плечами.

— А что должна знать?

— Давай так. Что ты помнишь?

— Э… Странный вопрос.

— Самое последнее воспоминание.

— Ну… — она задумалась, — какая-то женщина меня целовала в лоб, укладывала спать. Кажется, мама, — она нахмурилась, — поля помню, зелёные такие, города…

— Странно.

— Чушь какая-то. Тебе вообще все, что я знаю перечислять?

— Я тебя удивлю, если скажу, что городов-то почти не осталось?

— Шутка?

— Была война. Лет десять назад. Тогда появились Темные Стражи. Не помню точно, но там что-то боги не поделили. Почти половину мира уничтожили. Риона в той войне погибла, а с ней и женщины умирать начали.