Император Драконов. Его случайная истинная

Глава 1

Эмилия

Голоса. Они врезаются в сознание острыми осколками, прежде чем приходит понимание, что это не сон. Раньше, чем я вспоминаю, кто я.

— Роберт! Мой драгоценный жених! О, боги, что же теперь будет?!

Плач. Истеричный, пронзительный, женский. От него сводит зубы. В ушах начинает звенеть, а голова раскалывается на тысячи осколков, которые вонзаются в меня один острее другого.

Я открываю глаза.

Надо мной не знакомый потолок палатки, с конденсатом на синтетике, а высокие своды из темного, грубо обработанного камня. Я моргаю, но видение не тает. Оно становится только реальнее. Пахнет не сосной и снегом, а воском, сыростью и чем-то горьковатым.

Полынь, что ли? Нет, больше похоже на зверобой. Да. Именно он.

И где это я? Последнее, что помню… Лагерь в горах. Мы хотели успеть вернуться до Нового года. Собирали свои вещи. Потом Лера куда-то вышла. Крик. Ее. Или мой.

Помню, как её рука выскальзывает из моей. Как моя нога срывается с обрыва. Мой крик, заглушаемый воем ветра. И белый-белый снег, затягивающий все вокруг.

— Отравительница!

Этот визгливый крик как пощечина. Он отзывается физической болью в висках. Я пытаюсь подняться, но что-то тяжелое и неумолимое давит на плечо, пригвождая к каменному полу. Холод камня просачивается сквозь тонкую ткань платья.

Платья? А как же мое снаряжение?

Поворачиваю голову, и мысли замирают.

На моем плече стоит чья-то нога в причудливом сапоге из темной кожи, с серебряной пряжкой. Я никогда не видела ничего подобного в жизни. В книгах да. Читала. Разглядывала картинки, но чтобы в жизни…

Это сюрреалистично. Смешно и страшно одновременно. Что за декорации? Где съемочная группа?

— Эмилия, — мужской голос где-то надо мной звучит так, будто режет лед. — Как ты объяснишь содеянное? Посмотри вокруг. Эти люди доверяли тебе. Роберт… Он был готов лично испытать твое целительное зелье. Ты же клялась, что все проверила!

Эмилия? Зелье? В голове густой туман. Я не понимаю ни слова.

— Немедленно убери ногу с моей дочери! Разве ты не видишь, что она не сопротивляется!

Новый голос. Не сверху, а слева. Он негромкий, но в нем такая плотная, неоспоримая власть, что мое тело сжимается в комок само по себе. Или это от его шагов? Тяжелых, мерных, от которых мелкая крошка на полу подскакивает в такт.

Давление на плечо исчезает. Отлично. Я вижу, как сапог отступает.

— Эмилия, встань.

Это приказ. Мое тело повинуется, словно не принадлежит мне. Я поднимаюсь, пошатываясь от странного напряжения в ногах. Голова кружится, в ушах все еще звенит. Передо мной стоит мужчина в темно-синем камзоле, расшитом серебряной нитью. Его лицо выражает благородство и ярость. Но в глубине глаз, таких же серых и холодных, как этот камень, живет что-то иное. Разочарование?

Отец, — шепчет какой-то смутный, чужой инстинкт.

— Я…, — мой собственный голос звучит хрипло, неузнаваемо.

Я поднимаю руку, жестом прося остановиться, и словно впервые вижу собственную руку. Узкое запястье, длинные пальцы, аккуратные острые ногти, знакомые царапины… и незнакомое грубое платье с темными пятнами похожими то ли на кровь, то ли на высохшую краску. У меня сжимается желудок.

— Эмилия! Хватит лицедейства! — снова этот истеричный женский крик. Я поворачиваюсь на звук. Девушка с темными волосами и глазами цвета ядовитого мха. Она вцепилась в рукав молодого человека. — Посмотри на Роберта! Ты искалечила его! Как он теперь будет жить? Как я буду жить с ним? Надо мной весь свет будет смеяться! А его честь? Ты хоть понимаешь, что теперь будет?

Понимаю? Смешно. Да я вообще ничего здесь не понимаю. Не то что какого-то Роберта. Я себя то не понимаю. Или…

Нет. Не может быть. Я же не могла умереть в своем мире и оказаться здесь? Или могла?

Еще раз смотрю на мужчину в камзоле. Точнее, на… отца. Он резким жестом указывает на того самого Роберта.

Я смотрю. Вполне обычный молодой человек, но в довольно странном одеянии. На вид ему не больше тридцати пяти лет. Красивый. Скулы острые. Подтянутый. Выглядит вполне себе прилично. Правда, бледный, как полотно.

Но он не кричит, не рвет на себе волосы. Он просто стоит, сжимая здоровой рукой другую. Ту, что безжизненно повисла плетью вдоль его тела. Его взгляд прикован к полу, но я вижу не гнев, а бесконечную, всепоглощающую усталость и стыд. От этого зрелища по моей спине пробегает холодный пот.

Это сделала я? Но как? Не могла же я на него порчу навести, чтоб аж вот так.

— А если бы это зелье пошло в народ? — голос отца гремит, заполняя весь зал. — Ты хоть представляешь масштабы бедствия? Ты хотела устроить мор? Ты специально это сделала?

— Отец, довольно! — девушка, устроившая истерику, почти визжит. Она… Моя сестра. Эти воспоминания всплывают из тумана сами по себе. Моргана. — Она искалечила моего жениха! Испортила мое будущее! Она сделала это нарочно! Я же говорила! Я же просила тебя! Пусть сначала он испробует мое зелье! Оно было проверено! Но нет, все решили послушать нашу гениальную Эмилию!

Я чувствую, как земля уходит из-под ног в прямом смысле. Ноги подкашиваются. Это не сон. Камень под босыми ступнями ледяной и реальный. Боль в мышцах настоящая. И этот спектакль ненависти... он происходит наяву.

— Я… не понимаю, — выдавливаю я, и в голосе слышится паника, которую я уже не могу скрыть.

— Врет! Она все прекрасно понимает! — Моргана кричит так, что не дает мне и рта раскрыть. Ее пальцы впиваются в рукав Роберта так, что белеют костяшки. — Она мне завидовала! Завидовала, что именно я выйду за него замуж! Что такой человек из знати выбрал меня, а не ее! Она всегда хотела быть лучшей во всем! И вот ее месть!

— Месть? — срывается у меня. Голос крепчает, в нем просыпается ярость от этой беспомощности.

— Месть! Потому что ты всегда мечтала занять мое место! — ее глаза горят чистым, незамутненным триумфом. — За то, что отец хвалил меня за успехи в последнее время!

Глава 2

Эмилия

Тишина. Такая густая, что в ней тонет даже эхо собственных слов. Но через секунду ее разрывает.

На лицах присутствующих замирает не просто шок. Это чистый, немой ужас. Как будто я только что призвала черную магию или объявила о конце света. Я смотрю на них и ничего не понимаю. Это же просто горы.

Суровые? Да.

Опасные? Безусловно. Но это же просто горы. Разве нет?

Откуда такая паника?

Бросаю взгляд на Роберта. Он не смотрит на меня. Его взгляд пуст, он продолжает сжимать здоровой рукой свою больную, и в этом жесте столько безнадежности, что меня прошибает.

В голове вспыхивает картинка, яркая, как вспышка. Не моя память. Ее.

Я… точнее она. Она стоит перед ним в комнате, очень похожей на лабораторию. Только вместо привычных мне колбочек, аппаратов, оборудования, здесь повсюду ступки, склянки, какие-то эликсиры, разлитые по колбам, и все вокруг заставлено склянками. В моей руке небольшой прозрачный флакон, внутри которого переливается жидкость цвета утреннего неба.

— Это не просто поможет остановить болезнь. Это… избавит нас от нее навсегда. Как чернильное пятно. Организм забудет, как болеть ею.

Роберт берет флакон. Его пальцы осторожно касаются моих… точнее ее пальцев. В его глазах не только надежда. Там что-то теплое, глубокое, от чего у нее внутри все переворачивается. Доверие? Она верит ему?

— Это зелье спасет всех, и я это докажу, когда отец позволит мне продемонстрировать его.

— Я буду тем, кто испробует его на себе, — он говорит тихо, чтобы не слышали другие. — Из твоих рук даже яд стал бы благословением.

Его шепот все еще стоит у меня в ушах. Он звенит на фоне этой кошмарной реальности. Он верил ей. А она… она отравила его? Не может быть.

— Запереть ее! — пронзает воздух крик Морганы. Она бросается вперед, словно хочет своими руками схватить меня, но останавливается в двух шагах. Ее голос становится все более истеричным, но когда ее глаза встречаются с моими, я вижу в них не гнев. Я вижу торжество. Чистое, леденящее торжество.

Меня оклеветали, — врывается в сознание одна единственная мысль.

Точнее, не меня. Ту, в чье тело я попала. И кажется, Горы, о которых они говорят… они не так просты.

Отец, бледный, как смерть, делает резкий взмах рукой.

— Завтра на рассвете она будет отправлена в Горы. Решение принято.

По залу ползут перешептывания, полные того же ужаса, что и на их лицах.

— Боги… Горы… Там же сам Император-Драконов…

— Никто еще не возвращался… Никто!

— Туда отправляют только прокаженных и самых отъявленных предателей… На верную погибель.

— Это даже не изгнание… Это медленная смерть…

Я слушаю и ничего не понимаю. Император Драконов? Что за сказки? Я смотрю на их перекошенные страхом лица и чувствую только леденящую растерянность. Что я сделала? Вернее… что ОНА сделала такого, что для нее уготована участь хуже казни?

В углу, у тяжелой портьеры, стоит женщина в простом сером переднике. Она похожа на служанку. Она закрыла лицо руками, и ее плечи беззвучно сотрясаются. Тихие, подавленные рыдания. Кажется, она единственная здесь, кому не все равно на мою участь. Единственная капля человеческого тепла в этом ледяном зале.

— Роберт! О, милый, бедный Роберт, как же так?! — Моргана снова бросается в истерику, обвиваясь вокруг него, как плющ. Но ее голос режет слух фальшью. Она выглядит ужасно наигранно, и по тому, как мышцы на лице Роберта напряглись, он тоже это чувствует.

— Отец, — снова пытаюсь я, и мой голос звучит хрипло и чуждо. — Позвольте…

Он даже не смотрит в мою сторону. Его взгляд прикован к невидимой точке за моей спиной. На его лице читается только непреклонность и… усталость. Бесконечная усталость.

— Меня подхватывают под руки двое стражников. Их пальцы, закованные в кожу и сталь, впиваются в мои плечи так, что я вскрикиваю от боли.

И вдруг, отчаянная, слепая ярость, пришедшая невесть откуда, вырывается наружу. Я резко дергаюсь изо всех сил, не ожидая от себя такой силы. Стражи на мгновение теряют хватку. Я падаю на колени, и мой взгляд падает на пол. Рядом с ногой одного из стражников лежит маленький прозрачный флакон. Тот самый, который я показывала Роберту. Он при всех выпил из него мое зелье?

Я хватаю его. Подношу к носу. Вдох.

Нет.

Это не запах ее лекарства. Не тот чистый, травяной, сложный аромат, который всплывает в обрывках памяти. Здесь резкая, едкая химическая горечь. Что-то чужеродное, добавленное. Умышленно испорченное.

— Эмилия, прекрати! — гремит отец. — Мое решение окончательное! За причинение вреда…

— Это не мое зелье! — кричу я, вскакивая на ноги и сжимая флакон так, что стекло вот-вот лопнет. Внутри меня кипит чужое отчаяние и моя собственная ярость. Я нюхаю его еще раз, уже не сомневаясь. — Это не мое лекарство! Его подменили!

Я смотрю прямо на сестру, которая внезапно перестала рыдать. Ее лицо застыло в маске самой невинности, но в глазах тот самый холодный, расчетливый триумф.

— Меня подставили! Оклеветали! — мой голос гремит под сводами, полный силы, которой у меня не должно быть. — И я докажу это. Даже если для этого придется идти в эти ваши Горы.

На мгновение в зале воцаряется тишина. Даже Моргана онемела. Отец смотрит на меня, и в его каменном взгляде, кажется, на миг мелькает что-то… сложное. Что-то похожее на боль. Но лишь на миг.

— В этом нет необходимости, — говорит он глухо, обрывая меня. — Ты уже показала всем, чего стоят твои труды. И пока они только калечат. А за это надо платить, Эмилия. И твоя расплата будет суровой.

Визуал Эмилия

Представляю вам, нашу Эмилию)

Визуал Императора Драконов

А вот и наш Император Драконов! Скоро познакомимся с ним немного ближе)

Глава 3 

Эмилия

Я стою, сжимая в ладони тот злополучный флакон. Холодное стекло жжет кожу. Внутри все сжимается в тугой, болезненный комок. Смесь чужого отчаяния и моей собственной, яростной решимости и желания не сдаваться. Я не та, кем они меня считают. И сейчас я должна это доказать. Если не для себя, то для той, чье место заняла.

— Я не виновна, — говорю я, и голос звучит четче, чем я ожидала.

Он не дрожит. В нем слышится та самая внутренняя сталь, которая всегда помогала мне в горах, когда нужно было сделать еще один шаг, уже не веря в свои силы. Но внутри все хрупкое, уязвимое. Я чувствую, как эта девушка, Эмилия, хочет сжаться и плакать от несправедливости, но я не она.

— Это не мое зелье. Кто-то подменил его. Я могу это доказать.

Отец смотрит на меня. В его глазах нет прежней ледяной решимости. Там сейчас что-то другое. Тяжелое, усталое раздражение. Как будто я непослушный ребенок, который снова затеял скандал.

— Доказать? — его голос глухой, без эмоций. — Ты уже все доказала результатом, Эмилия.

— Принесите мою тетрадь! — выпаливаю я, почти не думая. Слова вырываются сами, подсказанные чужим инстинктом. — Синюю, в кожаном переплете. Она в моих покоях. Все мои формулы, все расчеты дозировок там. Вы увидите! В рецепте, который я создала, нет корня чертополоха! Там его просто не могло быть! Роберт выпил не то лекарство.

Я сама в замешательстве от собственной уверенности. Я не видела эту тетрадь. Но я чувствую ее. Чувствую тяжесть в руках, шершавость кожи на обложке, запах чернил и засушенных листьев между страницами. Это ее память, прорывающаяся сквозь туман.

— Она врет! — тут же взвизгивает Моргана, бросаясь вперед. Ее прекрасное лицо искажено гневом, но в движениях нет истерики, только холодный, яростный расчет. — Она просто пытается выгородить себя! Она опозорила наш род, искалечила человека, а теперь ищет оправдания в своих пыльных книжках!

— Мои пыльные книжки уже спасали сотни жизней, когда нас настигали болезни, — вырывается у меня. Я смотрю прямо на нее, и на миг мне кажется, что я вижу не сестру, а соперницу на смертельной дуэли. — Твои же рецепты всегда требовали доработок, Моргана. Моих доработок. Доработок, над которыми именно я карпела днями и ночами, чтобы довести их до идеала. Помнишь эпидемию лихорадки? Твое зелье не помогало. Пришлось исправлять его. Мне. Хотя, тогда ты всем сказала, что это было сделано тобой! Ты лгала. Ты присваивала себе мои заслуги. Всегда!

Я не знаю, откуда берутся эти слова. Они текут, как будто кто-то другой говорит моими устами, вытаскивая наружу старые, горькие обиды.

Моргана бледнеет, но ее глаза загораются еще ярче.

— И что? Это не дает тебе право мнить себя лучше всех. Я лишь попросила тебя мне немного помочь! Думаешь, только ты можешь создавать лекарства? Я работала! Я создала идеальное средство! А ты… ты из-за своей гордыни погубила Роберта! Не смогла смириться с тем, что у кого-то может получиться лучше! Я говорила о том, чтобы начать с моего зелья. Чтобы сперва испробовали его, но даже отец отказался в меня верить! И все из-за тебя!

— Хватит! — отец ударяет кулаком по ручке своего кресла. Звук, как выстрел, эхом отражается от каменных стен. Он выглядит измотанным до предела. — Одного случая с Робертом достаточно. Я не позволю устраивать здесь еще один эксперимент на живом человеке.

— Но, отец! — Моргана настаивает, и в ее голосе слышится не просто обида, а какая-то лихорадочная, хищная решимость. Она не отступит. Она хочет добить. — Ты сам сказал, что тот, кто найдет настоящее лекарство от этой болезни, заслужит особое доверие! Ты обещал наградить этого человека властью! Разве справедливо, что ее ошибка перечеркивает мой успех? Приведи больного! Дай мне доказать! Я же твоя дочь! Твоя кровь, а ты ставишь Эмилию на ступень выше меня!

Отец смотрит то на нее, с горящими от нетерпения глазами, то на меня, с трясущимися руками и флаконом в кулаке. В его взгляде читается мучительная борьба. Он устал от этого спора. Устал от нас. И в этой усталости рождается слабость.

— Привести больного из карантинного барака, — наконец, глухо говорит он одному из стражей. — Того, что на грани.

Наступает тягостное ожидание. Моргана стоит, выпрямившись, как победительница. Я чувствую, как сердце бьется где-то в горле. Что она задумала?

К нам приводят мужчину. Его поддерживают под руки двое слуг. Он выглядит ужасно. Кожа серо-зеленая, в липком поту, глаза запавшие и полые. Он хрипит на каждом вдохе. И снова удар в память.

Он стоит передо мной. Перед Эмилией. Еще держась на ногах.

— Вы обещали, госпожа, что я увижу, как мои дети вырастут, — его глаза полны слепой, безграничной веры.

— Я найду способ, — говорю я, и в груди сжимается железный обруч ответственности.

Моргана достает из складок платья бутылек. Такой же прозрачный, как мой, но жидкость в нем чуть темнее, с янтарным отливом. Она подходит к больному.

— Отец, ты сам сказал, — ее голос звенит металлической ноткой, — что тот, кто сможет найти лекарство, получит право голоса. Надеюсь, ты сдержишь свое слово.

Прежде чем кто-либо успевает среагировать, Моргана вливает содержимое флакона в рот мужчине, сжимая его челюсти, так чтобы он не выплюнул. В его глазах мелькает дикий, животный испуг. Его взгляд на миг находит меня, словно ища спасения.

Все замирают.

Сначала ничего. Только его тяжелое, хриплое дыхание. Потом… дыхание меняется. Выравнивается. Свист и хрип исчезают. Цвет лица, этот мертвенный серо-зеленый цвет, отступает, сменяясь слабым, но здоровым румянцем. Он делает глубокий, чистый вдох и выдох. Первый, наверное, за много дней. На его лице появляется выражение невероятного, блаженного облегчения.

Зал ахает.

Моргана отступает, и на ее лице расцветает торжествующая сияющая улыбка.

— Видишь, отец? Я же говорила! Я справилась! Это моя победа! Это я сделала!

Отец смотрит на выздоравливающего на глазах мужчину, и в его глазах что-то меняется. Суровая складка у рта разглаживается. Взгляд, который он бросает на Моргану, полон нового, тяжелого уважения и… облегчения. У него есть решение. Есть тот, кто может спасти королевство. И это не я.

Глава 4 

Эмилия

Дверь захлопывается за моей спиной с глухим, окончательным щелчком тяжелого засова. Звук, от которого сжимается все внутри. Я остаюсь одна.

Комната. Ее комната. Высокая, с узким окном, забранным кованой решеткой. Воздух пахнет пылью, воском и слабым, почти угасшим ароматом цветов. Такое ощущение, что здесь давно никто не живет, что очень странно.

Я делаю шаг, и ноги подкашиваются. Прислоняюсь к холодной каменной стене, скольжу по ней вниз, пока не оказываюсь сидящей на полу. Колени подтянуты к подбородку. Так сижу, не двигаясь, пытаясь просто дышать. Дышать сквозь ком в горле, сквозь чужой ужас и свою собственную, леденящую растерянность.

Что делать? Как вернуться? — вертится в голове навязчивая и бессмысленная мысль.

Последнее, что помню по-настоящему — это ледяной ветер, крик Леры и… и белый-белый свет, поглотивший все. Смерть? Неужели сошла лавина? Из-за нее мы упали в пропасть? Или это все плод моего воображения от пережитого ужаса?

Может, тут сработает тот же принцип? Может, чтобы меня выбросило обратно в мой мир, нужно снова оказаться на грани? Сделать что-то смертельно опасное? Мысль о Горах Смерти, которые ждут меня завтра, уже не кажется чем-то абсурдным и опасным. Она кажется билетом домой.

Но что, если там, в горах, где мы остановились, уже никого нет? Что если лавина накрыла всех, и возвращаться… некуда? Что если мое тело лежит там под тоннами снега и льда, и это… это навсегда?

От этой мысли становится физически плохо. В горле встает тошнотворный ком. Я зажмуриваюсь, пытаясь отогнать картинки, но они лезут сами. Лицо Леры, искаженное ужасом, белый хаос, холод, пронизывающий до костей…

Чтобы отвлечься, я поднимаюсь и начинаю медленно осматриваться. Полки, заставленные склянками и сушеными травами. Стол, заваленный свитками пергамента и странными инструментами. То ли хирургическими, то ли алхимическими. И в углу большое, в потускневшей серебряной раме, зеркало.

Подхожу к нему, почти не дыша. И вижу ее.

Это совсем не я.

В отражении девушка лет двадцати, может, чуть больше. Бледная, слишком бледная кожа, будто она редко видела солнце. Светлые, почти белые волосы, заплетенные в тяжелую, но уже растрепанную косу, спадающую на плечо. Высокие скулы, тонкий нос, губы, сжатые в узкую, упрямую линию. И глаза… Большие, голубые глаза, цвета утреннего неба. Сейчас в них читается моя паника, мое смятение. Но в их глубине, в форме разреза, в темных кругах под ними, читается что-то другое. Усталая мудрость. Грусть. Одиночество.

Я подношу руку к зеркалу, касаюсь холодного стекла там, где должно быть мое лицо.

— Кто ты? — шепчу я беззвучно. — И куда ты делась? Почему я оказалась на твоем месте?

Меня отвлекает тихий, почти призрачный стук в дверь. Не громкий и настойчивый, а осторожный, словно кто-то за дверью боится, что его услышат. Потом щелчок замка, скрип петли.

Ко мне в комнату входит та самая женщина. Та, что плакала в углу зала. В ее руках деревянный поднос. На нем миска с чем-то парящим, кусок хлеба и кружка.

— Покушай, милое дитя, — говорит она тихо. Ее голос мягкий, с хрипотцой, как у того, кто давно привык говорить шепотом. Она ставит поднос на стол, избегая моего взгляда. — Со вчерашнего дня у тебя и крошки во рту не было. Наверное, ты изголодалась совсем.

Со вчерашнего дня? Меня тут… голодом морят? Или Эмилия просто забыла поесть? От этой простой, бытовой жестокости снова подкатывает тошнота.

— Ты же так долго работала над этим средством… Днем и ночью не выпускала из рук травы, да коренья… и все зря, — продолжает она, вытирая руки о передник. В ее глазах всё та же глубокая, безысходная жалость.

— Как же зря? — вырывается у меня. Мне становится жаль эту уставшую, печальную женщину. — Оно же помогло! Тот мужчина… он выздоровел! Разве спасение жизни может быть “зря”?

Она наконец поднимает на меня глаза. В них бездонная печаль и… знание. Она определенно что-то знает. Или догадывается о том, что Моргана обманом забрала мое творение. Хотя могу ли и я сама знать об этом наверняка? Может, все эти воспоминания ложные?

— Но ведь не вам суждено получить за это заслуги, дитя мое, — говорит она тихо и отворачивается, поправляя уже и так безупречно стоящую миску.

Я вижу, что она знает. Знает все. И это знание съедает ее изнутри.

— Прошу, — говорю я, и голос звучит тише, слабее, чем хотелось бы. Почти как у той, чье лицо я видела в зеркале. — Скажите мне… вы верите мне? Верите, что это я создала то лекарство?

Женщина замирает. Потом медленно оборачивается. На ее изможденном, испещренном морщинами лице появляется что-то вроде улыбки. Горькой, но бесконечно нежной улыбки.

— Конечно, верю. Как не верить, когда ты с самого младенчества на моих руках. Когда твоя мать, светлая ей память, сама лично доверила мне тебя и свои знания.

Моя мать? Опять она.

Сердце сжимается при одном только ее упоминании.

— Моя мать… обучала меня? — осторожно спрашиваю я.

Женщина смотрит на меня пристально, ее глаза вдруг округляются от какого-то внезапного подозрения.

— Ты… не помнишь?

Ловлю себя на том, что внутри все сжимается. Опасность. Надо соврать. Улыбаюсь, стараясь, чтобы это выглядело естественно.

— Конечно, помню. Просто… голова идет кругом от последних событий. Все как в тумане.

Кажется, она соглашается с моей версией или просто не хочет бередить мою рану. Она кивает, и в ее взгляде снова появляется та же бесконечная жалость.

— Кушай, дитя мое. Пока не остыло. Тебе нужны силы.

Я сажусь перед подносом. В миске густая похлебка с кусками корнеплодов и ячменем, пахнет дымком и тимьяном. Хлеб грубый, темный, но свежий. И как только запах доходит до меня, живот предательски и громко урчит.

Я начинаю есть сначала осторожно, потом почти жадно. Еда простая, но она кажется невероятно вкусной. Может, от голода, а может, от того, что это первый знак простой человеческой доброты в этом кошмаре.

Глава 5

Эмилия

Агата возвращается ночью, как и обещала, с узелком из грубой ткани и глазами, полными тревоги. Пока она раскладывает на столе свертки с травами, маленькие глиняные горшочки с мазями и плотный ломоть сыра, завернутый в вощеную ткань, я не выдерживаю.

— Агата, — тихо спрашиваю я, глядя, как ее пальцы ловко завязывают узелки. — Откуда… такая реакция на эти горы? Почему все говорят о них, как о чем-то… окончательном? Как будто там не просто опасная дорога, а есть какой-то жернов, который все перемалывает.

Она замирает, не поднимая глаз. Ее плечи напрягаются еще больше, выдавая ее сутулость.

— Потому что так оно и есть, дитя. Жернов. Или пасть. Из нее еще никто не возвращался. Ни живым, ни… чтобы его можно было похоронить. А преступление, в котором тебя обвиняют…, — она наконец смотрит на меня, и в ее взгляде безжалостная ясность, — оно слишком серьезное. Увечье знатного человека, почти зятя короля. Да еще в свете борьбы за лекарство от болезни. Такого не прощают. Твоя дорога, увы, только одна.

Она замолкает, будто собираясь с мыслями, и садится рядом, опустив взгляд на свои шершавые, сплетенные пальцы.

— Места те… проклятые. Говорят, там даже птицы не поют, а ветер воет так, будто оплакивает всех, кого затянуло в эти ущелья. Земля покрыта бескрайними снегами. Из-под них торчат острые, как ножи, камни. А воды... ее и вовсе нет. Только снега. Только льды. А еще я наслышана, что там водятся твари… не волки и не медведи, а что-то древнее, покрытое чешуей, что шуршит в темноте.

Я слушаю, и ледяная тяжесть оседает где-то в районе желудка. Это не просто опасный маршрут, который я уже была готова преодолеть. Это образ абсолютной, беспросветной гибели. Место, куда отправляют, чтобы стереть человека не только из жизни, но и из памяти.

Осознание, что меня ждет именно это, такое острое и леденящее душу, как лезвие ножа, приставленного к горлу. На грани жизни и смерти. Да какая уж там грань. Меня просто выталкивают за край.

И пока Агата говорит о каменных лабиринтах и воющих ветрах, мой собственный ум отчаянно цепляется за что-то знакомое, лихорадочно ищет лазейку. Если это место такой силы… если оно буквально “стирает”, то может, оно и выбросит меня обратно? Как портал? Как та лавина? Мелькает в голове жалкая надежда.

Представляю, как я проваливаюсь сквозь туман в горах и открываю глаза в своей лаборатории, среди знакомых запахов спирта и пластика, под мерный гул холодильников. Моя лаборатория… Тоска по чему-то настоящему, своему, сжимает сердце так больно, что я едко сглатываю.

— Но самое страшное, — голос Агаты понижается до шепота, полного суеверного ужаса, — это даже не твари и не чары. Это Хозяин тех мест. Тот, в чьих владениях затеряны те горы. Его называют Император Драконов. Говорят, он древнее этих камней. Что его взгляд испепеляет, а гнев может обратить в пепел целые долины. Его боятся все. Даже… даже твой отец, — она выдыхает последние слова, оглядываясь на дверь.

Император Драконов. Звучит как титул из самой мрачной сказки. Я представляю себе огромную чешуйчатую рептилию, с острыми клыками и размахом крыльев не меньше сорока метров. Страшный, да. Но, возможно, с ним можно говорить? Или его можно как-то обойти? В голове рождаются обрывки знаний о поведении животных, о территориальности…

— Все дело в том, что он, — Агата понижает голос настолько, что мне приходится склоняться, чтобы услышать ее слова, но дверь в мою комнату резко распахивается, не позволяя ей договорить.

В проеме стоит отец. Не правитель в парадном камзоле, а усталый, постаревший за несколько часов мужчина в простом темном кафтане. Его лицо серое от бессонницы, а в глубоко запавших глазах бушует внутренняя буря. Он молча, тяжелым взглядом смотрит на Агату.

Та вскакивает, как ошпаренная, чуть не опрокидывая стул. Весь ее ночной героизм испаряется, сменившись привычным, рабским страхом.

— Ваше величество… я… я просто принесла…

— Вон! — произносит он. Голос тихий, но в нем звучит такая неоспоримая власть, что Агата, даже не поклонившись, бросается к двери, оставив на столе свой узелок.

Но в дверном проеме, она на секунду замирает. Смотрит на меня с состраданием, которое я не видела здесь ни у кого, и быстро скрывается.

Глава 6

Эмилия

Мы остаемся одни. Тишина становится опасной, натянутой, как вот-вот готовящаяся лопнуть струна. Отец не смотрит на меня, а разглядывает комнату, будто видит ее впервые. Потом медленно, словно каждое движение дается ему с огромным усилием, подходит и садится на тот самый табурет у камина. Между нами остается меньше двух шагов, но почему-то для меня они кажутся настоящей пропастью.

— Эмилия, — наконец говорит он. Не “дочь”. Не “преступница”. Просто Эмилия. Он протягивает руку и касается моих пальцев, лежавших на коленях. Его прикосновение холодное. Бездушное. Я бы даже сказала деловое, но никак не касание отца, который собственными руками отправляет свою дочь на верную погибель. — Прости меня.

Я не отвечаю. Внутри все переворачивается. Обида, острая и детская, подступает к горлу. Он не стал слушать. Он даже не попытался понять меня. Не дал мне шанса оправдаться. Ему проще было обвинить меня, несмотря на все заслуги.

— Это… лучшее решение, — продолжал он, глядя куда-то в пространство над моим плечом. — Единственное, которое я смог найти, чтобы спасти тебя от плахи. Чтобы дать тебе… шанс. Пусть и призрачный.

— Шанс? — вырывается у меня, и голос звучит хрипло. — В пасть к дракону? Это какой-то очень странный шанс, отец. Ты так не думаешь?

Он вздрагивает, услышав эти слова, и его пальцы на миг сжимают мои.

— По сравнению с тем, чего требовали советники и… Моргана… это шанс. Там, — он машет рукой в сторону окна, за которым царит глубокая темная ночь, — по крайней мере, судьба будет в твоих руках. Или в руках богов. Но не в руках палача.

Разговор еще какое-то время течет медленно, тяжело. Он говорит о долге, о благе королевства, о том, что иногда правитель должен принести в жертву даже свое сердце. Я слушаю его, и внутри все медленно остывает, превращаясь в лед. Это безжалостное решение правителя, но не отца, и что-то в глубине души подсказывает мне, что смерть моей матери тоже на его плечах.

А потом что-то в нем надламывается. Тишина словно давит на него.

— Ты хоть понимаешь, что теперь мне придется отменить свадьбу Морганы? — вдруг вырывается у него, и голос уже не такой тихий. В нем звенит едва сдерживаемая ярость. — Роберт искалечен! Его род потребует компенсаций, унижений! Союз, который должен был укрепить королевство, рассыпался в прах! И все из-за твоего… твоего ослепления! Твоей жажды доказать, что ты лучше!

— А может, потому что моя сестра просто не хотела выходить за него и сделала все это собственными руками? — вырывается у меня против моей воли. Отец на мгновение замирает. — Ей это только на пользу. Свадьба сорвана. Неугодная сестра отправлена на верную погибель. У нее есть право голоса и власть.

Он вскакивает, начинает метаться по комнате, его огромная и искаженная тень прыгает по стенам.

— Не смей пытаться оклеветать сестру! Из-за тебя королевство на грани скандала! Из-за тебя моя дочь может остаться без мужа! Из-за тебя…, — он задыхается, останавливается напротив меня и в его глазах горит уже откровенный, неприкрытый гнев. — Почему ты просто не могла быть осторожнее? Почему не проверила все дважды? Или это и вправду была зависть, Эмилия? Ты хотела разрушить ее счастье, потому что сама его не имеешь?

Я смотрю на него. На этого человека, который сейчас кричит на меня не как судья на преступницу, а как разочарованный отец на неудавшуюся дочь. Он не слушает меня. Он видит лишь ту правду, которую хочет видеть.

Все встает на свои места. Для него я не жертва заговора, а причина политического кризиса и семейного позора. Он не хочет знать правду. Ему нужен виноватый, чтобы закрыть вопрос. И в этот момент лед внутри меня начинает таять, сменившись странным, беззвучным спокойствием. Обида исчезает. Остается лишь холодное, кристально ясное понимание.

Лучше я отправлюсь в логово к мифическому дракону, о котором я ничего не знаю, чем останусь в этом доме. Потому что дракон, каким бы страшным он ни был, он честен в своем гневе. Он не притворился бы, что отправляет меня на смерть ради моего же блага. Он не обвинял бы меня в крушении своих амбиций.

Я поднимаю глаза и встречаю пустой взгляд отца. Не как дочь, а как чужая. Как та, кем я отчасти и являюсь.

— Вы сказали все, что хотели? — спрашиваю я тихо. Мой голос не дрожит. Не выдает волнения, которое заполняет собой каждую клеточку внутри меня.

Он замирает, словно ожидая моих слез, мольбы, истерики, но увидев лишь это ледяное спокойствие, он теряется. Его гнев сходит на нет, оставив после себя пустоту и усталость, которая кажется еще страшнее.

— Эмилия…

— Тогда, пожалуйста, оставьте меня, — говорю я, отводя взгляд к темному окну. — Мне нужно подготовиться к дороге. К моему “шансу”.

Он стоит еще мгновение, будто хочет что-то добавить, но не произносит ни слова. Потом разворачивается и выходит, беззвучно закрыв за собой дверь, будто боясь разбудить кого-то.

Я остаюсь одна. В комнате пахнет травами от узелка Агаты и горькой пылью от состоявшегося разговора. Я подхожу к окну, цепляюсь пальцами за холодные прутья решетки и смотрю в непроглядную тьму за стеклом. Туда, где развернулись горы, и на секунду мне мерещится в чистом ночном небе что-то очень похожее на дракона. С огромным размахом крыльев. Я моргаю, прогоняя это видение, и оно растворяется.

— Привидится же такое, — шепчу я, а сама не могу оторвать взгляд от того места, где еще секунду назад мне казалось, что я видела дракона.

Я смотрю в окно и понимаю, что страх никуда не делся. Но теперь он стал четким и простым. Как задача. Выжить. Добраться. Разобраться. А уж потом… посмотрим, куда эта дорога меня приведет. Может, даже домой. А, может, другого дома у меня больше и нет.

Глава 7

Эмилия

Утро приходит не с рассветом, а со звуками за окном. Гул голосов, бряцание упряжи, топот копыт по брусчатке. Я открываю глаза. В щель между ставнями пробивается серый, безрадостный свет, а за дверью слышится лязг доспехов моих стражников.

Я оглядываюсь по сторонам. Это не мой мир. Все еще не мой. И я понятия не имею, как вернуться. Но очень надеюсь, что в Горах я смогу найти ответы на свои вопросы.

Встаю, подхожу к окну. Внизу, в просторном дворе, уже ждет карета. Не королевский экипаж, а что-то тяжелое, закрытое, из темного дерева, больше похожее на тюремный фургон. Вокруг стоят стражники в латах, человек десять. Стоят неподвижно, лица скрыты под забралами, но в их позах читается ожидание. Они ждут меня. Ту, кто чуть не убила зять самого короля, но при этом оставила его калекой.

Сердце сжимается, коротко и болезненно, как от неожиданного укола. Но это не страх. Не сейчас. Это горечь. Обида на всю эту нелепую, жестокую машину, которая раскатала мою жизнь в лепешку. Но под этой обидой, твердым фундаментом, лежит холодная уверенность. Я пройду через это. Какими бы ни были эти горы, я не сломаюсь. Я не из тех, кто ломается. Трудности меня не пугают, они лишь дают точку опоры, чтобы оттолкнуться.

Одеваюсь быстро. Простое темное платье из грубой шерсти, что нашла в сундуке. Волосы автоматически заплетаю в тугую, практичную косу. Делаю все на автомате, сосредоточившись на дыхании.

Вдох выдох. Вдох выдох.

В дверь стучат, и она тут же открывается. Ко мне заходят два стражника.

— Госпожа, прошу вас на выход. Ваш отец ждет.

Накидываю на плечи старенькую шубку, которую смогла отыскать в шкафу. Скорее всего, она очень старая. От нее пахнет пылью и чем-то едким, но мне все равно. В горах не бывает тепло, и я это знаю не понаслышке.

Кивнув, тянусь к узелку, что оставила Агата. Один из стражников резко шагает вперед, перекрывая путь.

— Ничего с собой брать нельзя. По приказу короля, — его голос безличен, как скрип железа. Я замираю, глядя на сверток с травами и мазями. На единственную ниточку заботы в этом безумии. Руки сами сжимаются в кулаки. Это уже не просто жестоко. Это мелко. Унизительно. Лишить последнего запаса, последней иллюзии помощи.

Гнев, горячий и ясный, вспыхивает во мне, но я лишь глубже вдыхаю и разжимаю пальцы. Спорить бессмысленно. Это их театр, и мне отвели роль покорной жертвы. Я не стану играть ее до конца.

— Хорошо, — говорю я тихо и иду к двери, не оглядываясь на стол.

Спускаюсь по винтовой лестнице, шаг за шагом. Каждый звук моих шагов эхом отражается в каменной трубе. Внизу, в высоких дверях главного входа, стоит толпа. Не вся знать, но достаточно, чтобы я начала чувствовать себя скованно. Слуги, горожане, допущенные за крепостные стены. Они все здесь,чтобы поглазеть на мой позор.

Их лица выражают целое море эмоций. Кто-то смотрит с откровенным осуждением, шепчется с соседом. Кто-то с мрачным любопытством. А кое-где, редкими островками, мелькает что-то другое. Сожаление, растерянная жалость. Я ловлю эти взгляды, как глоток воздуха.

У самых дверей, отделенная от толпы пространством, стоит моя семья. Точнее те, кого я таковыми считала, но сильно ошиблась.

Отец в парадном темно-синем плаще. Его лицо непроницаемое. Оно не выдает ни единой эмоции. Ни тени сомнения, только ледяная, отстраненная решимость.

Рядом Моргана. Она вся в светло-серебристом одеянии, как будто собралась на праздник. Ее рука лежит на сгибе локтя Роберта, но держится она за него скорее для вида, демонстрируя собственную лояльность и пострадавшую невинность.

А на ее лице… там цветет неприкрытый триумф. Легкая, едва сдерживаемая улыбка играет на ее губах, а глаза сияют, как у кошки, получившей не только сметану, но и целый погреб с мышками. Она ликует. И всем своим видом говорит: “Смотрите! Я победительница!”.

Роберт стоит, опустив глаза. Его здоровая рука засунута за пояс, а та, что висит плетью, скрыта складками плаща. Он выглядит не участником, а манекеном в этой постановке.

Медленно прохожу вперед, чувствуя, как сотни глаз впиваются в спину. Останавливаюсь перед отцом. Он смотрит куда-то мне в переносицу, избегая встречи взглядом.

— Отец, — говорю я четко, так, чтобы слышали только мы.

Он лишь слегка кивает. Жест, полный формальности и пустоты.

— Дорога далекая. Не задерживай стражу.

Больше ничего. Ни последнего напутствия. Ни даже взгляда. Он отворачивается, давая знак страже. Ко мне подходят, берут под локти, ведут к карете. Дверца уже открыта, но внутри темнота.

Я вступаю на лестницу и тут происходит неожиданное. Роберт вдруг срывается с места. Он отшатывается от Морганы, та делает движение, чтобы удержать его, но он быстрее. Он подбегает к карете, хватает мою руку, которой я уже схватилась за стенку. Его пальцы холодные и влажные.

— Эмилия…, — его голос срывается на шепот, полный настоящей животной паники. Он вглядывается в мое лицо, ища в нем что-то знакомое. — Я не хотел такого исхода. Клянусь. Надеюсь… надеюсь ты не держишь на меня зла?

Я смотрю на него, в его широко открытые, полные смятения глаза. И жду. Жду, что память подкинет что-то. Теплоту, нежность, обиду. Но внутри лишь глухая, пустая стена. Ничего. Для меня он незнакомец, держащий меня за руку в самый неподходящий момент. Растерянность сковывает. Что ему ответить? Что он для нее значил?

Качаю головой, не в силах найти слова. Мой взгляд, наверное, пустой и чужой, потому что в его глазах паника сменяется болезненным недоумением.

— Роберт! — резко зовет Моргана, и в ее голосе звучит сталь.

Он вздрагивает, выпускает мою руку, как обжегшись, и отступает. Его лицо снова становится маской стыда и покорности.

Меня вталкивают в карету. Дверца захлопывается, ключ поворачивается в замке с громким щелчком, отрезая свет. Я падаю на жесткую скамью.

Через маленькое зарешеченное окошко вижу, как карета трогается с места, медленно разворачиваясь по двору. Лица в толпе проплывают мимо. Осуждающие, равнодушные, печальные. И внутри меня, поверх моего собственного холодного гнева и решимости, поднимается волна чужой, всепоглощающей боли. Горькое, щемящее сожаление. Не за себя. За нее. За все, что было и что могло бы быть. Это не моя эмоция. Это ее прощание. Ее разбитое сердце бьется в моей груди, наполняя глаза не моими слезами.

Глава 8 

Эмилия

Карета плывет по дороге, подпрыгивая на каждой колдобине. Каждый толчок отдается в висках, в костях, в онемевшем сердце. Я сижу спиной к лошадям, и мне виден лишь узкий клочок дороги, уползающий из-под колес назад. В прошлое.

Обида. Она не утихает. Она лежит внутри горячим, плотным камнем. Это не детская обида на отнятую игрушку. Это взрослая, горькая ярость от несправедливости, которая соткана так искусно, что все в нее поверили.

Меня не просто обвинили. Меня вычеркнули. Стерли с той доски, где пишут имена достойных. И я смотрю в окно, на мелькающие сосны и скалы, и мысль отбивает четкий, стальной ритм:

Если выживу. Если выживу, я вернусь. И всем докажу. Не ей, не отцу. Всем. Всему этому королевству, которое так легко поверило в удобную ложь.

Потому что правда неудобна. Она не упакована в красивый флакон и не представлена с сияющей улыбкой. Она вонючая, как корень чертополоха, и горькая, как его вытяжка. Но она правда. И она принадлежит мне. Вернее, ей. Но сейчас мы одно целое. И я не позволю им уничтожить ее. Я помогу ей. Себе. Нам.

Из-за спины, сквозь тонкую стенку кареты и грохот колес, доносятся обрывки разговоров стражников, едущих верхом у самых дверей. Голоса глухие, но слова различимы.

— Жаль ее, честное слово. Руки у нее золотые. Сколько людей она исцелила? Мне кажется, нет ни одного, в чьей семье не случалось бы горя, из которого она помогала бы выбраться.

Сердце замирает на миг. Не все. Не все там были каменными истуканами.

— Золотые-то, золотые, да мозги, видать, от этих трав затуманились, — отвечает другой голос, более грубый. — С кем не бывает. Но Роберт-то… его род теперь как шип в горле у короля. Сам понимаешь, что такое он не мог спустить с рук. Сколько бы она ни сделала, но эта серьезная ошибка. И за нее приходится платить.

— Политика политикой, но она ж полгорода от той лихорадки спасла. Наш-то племянник, помнишь? Дышать не мог. Она его на ноги поставила за три дня. И ничего не взяла.

В груди разливается что-то теплое. Значит, я не просто дочь короля. Значит, я действительно помогала. Это знание придает моей обиде новый оттенок. Не только личный, но и профессиональный. У неё отняли не просто имя, а дело.

— И что с того? Пусть одна ошибка, но зато такая! Она перечеркивает сто добрых дел. По закону, плаха. А ей хоть шанс дали. Так что не стоит тут причитать. Пусть радуется, что хоть крошечный, но шанс у нее есть.

— Какой шанс-то? Не смеши! В Горы? Да там или с ума сойдешь, блуждая, или твари загрызут, или… Он тебя найдёт. И тогда смерть покажется милостью. Шанс… тоже мне…, — голос первого стража обрывается, и слышен лишь плеск воды из фляги.

“Он”.

Снова это слово. И снова ледяная волна страха прокатывается по спине. Но страх теперь смешан с любопытством. Что за существо может быть страшнее бесприютных гор и голодных тварей? Что это за существо такое? Неужели и впрямь дракон?

— Не нашлось бы лекарства у сестры, так её бы, может, и простили, — начинает третий, молодой голос. — А так выходит, что одна дочь короля спасает королевство, а другая его позорит. Выбора у короля не было. Казнить, так народ взбунтуется. Простить, так знать, взбунтуется. Отправить в Горы, и те, и другие только головой покивают, да скажут: “Мол, судьба”.

Так вот оно что. Меня не просто оклеветали. Меня сделали разменной монетой в политической игре. Удобный громоотвод для недовольства. Не человек, а проблема, которую решили вывезти подальше и сбросить в первую же пропасть.

— Молчи уж, — рычит второй стражник. — Наше дело довезти. А там её дела. Может, дракону понравится… на закуску., — я слышу их громкий, неприятный смех, а затем молчание.

Оно повисает снова, нарушаемое только стуком копыт и скрипом осей. Я прижимаю лоб к холодной деревянной стенке кареты. Мысли носятся вихрем.

Они даже не знают о подмене. Они верят в ошибку. Значит, Моргана чиста в их глазах. Значит, план был безупречен. А я… я для них уже не госпожа Эмилия. Я та несчастная, которая всё испортила. Преступница. Изгнанница.

Обида превращается в холодную, беспощадную решимость. Хорошо. Пусть так. Я буду той, кем они меня считают. Изгнанницей, у которой нет ничего. У которой отняли всё. Потому что так легче выжить. Так легче не ждать пощады. Так легче помнить, что ты одна против всех.

Но я не одна. Во мне есть ее знания. Смутные, но реальные. Знания о травах, о болезнях. И есть мои острые, как скальпель, знания из другого мира. Знания о том, что такое инфекция на самом деле. О стерильности. О том, что ложь, каким бы красивым флаконом её ни разлили, всегда имеет химический состав, который можно разложить на составляющие. И я это сделаю.

Карета резко вздрагивает и замедляет ход. В окошке вместо леса и дороги появляется серая, нависающая стена. Скала. Мы подъехали к подножию.

— Конец пути, госпожа, — раздаётся голос за дверью. Не грубый, а усталый. Тот самый, первый. — Дальше пешком. Удачи вам. И… простите нас.

Щелчок замка. Дверь открывается, и ко мне врывается резкий, холодный ветер с запахом камня, хвои и чего-то незнакомого, металлического. Я выхожу.

Передо мной не дорога, а тропа. Вернее, намек на тропу, теряющуюся меж огромных валунов. А за ними вздымаются в свинцовое небо те самые Горы. Мрачные, молчаливые, неприступные. Горы Смерти.

Я стою секунду, глядя на них. Обида, разговоры стражей, всё это остаётся там, внизу, вместе с каретой. Здесь начинается другая история.

Я делаю первый шаг навстречу камням и ветру. Шаг в неизвестность. Шаг к правде. И шаг к тому, кто кроется за этими заснеженными верхушками гор.

Глава 9 

Эмилия

Я делаю первый шаг навстречу камням и ветру. Шаг в неизвестность. Шаг к правде. И шаг к тому, кто кроется за этими заснеженными верхушками гор.

— Иди быстрее! — кричит второй стражник, с ненавистью в голосе, и грубая рука в латной перчатке толкает меня в спину, прямо на узкую тропу.

Я спотыкаюсь, едва удерживая равновесие. Обернувшись, смотрю на их лица. В их глазах усталое безразличие, холодное выполнение долга. Никакого сожаления. Только у одного, самого старшего, взгляд потуплен. Он смотрит на землю у своих сапог, будто ему стыдно.

— Подожди, — тот, что стоял с опущенной головой, осторожно касается плеча товарища. Тот фыркает, но отступает в сторону.

Стражник подходит ко мне. Его движения скованы доспехами, но в них нет угрозы.

— Госпожа, — его голос похож на тихий скрип несмазанных петель. — Прошу прощения. За то, что я вынужден отправить вас на… на верную погибель. Но поймите и меня. Я пешка. Если я не сделаю то, что велено, меня казнят. А у меня… дети. Вы же знаете. Вы столько сделали для нас, для моей семьи… Я бы никогда… но…

— Не стоит, — перебиваю я его, и собственный голос звучит тише, чем я ожидала. — Вы не виноваты. Я понимаю.

Он замирает, потом резко оборачивается к остальным, и в его позе появляется командирская выправка.

— Занять свои места! — рычит он. — Проверить упряжь, подготовить лошадей к обратному пути! Поторопитесь!

Я не понимаю, что он задумал, но пока остальные, ворча, принимаются возиться с конями и каретой, он настороженно оглядывается и быстрым движением вытаскивает из-за нагрудника доспеха небольшой, плотно свернутый узелок из грубой ткани. Тот самый, который оставила мне на столе Агата.

— Прошу, — шепчет он, вкладывая его мне в руки. — Спрячьте, пока никто не увидел.

Я хватаю узелок, чувствуя под тканью знакомые очертания горшочков и свертков, и засовываю его за пазуху, под свою старую шубку.

— Откуда? Как вы…?

— Скорее, — он бросает взгляд через плечо. — Сколько можно возиться с конями?! Прошу, не держите на меня зла. Это… единственное, что я мог для вас сделать. В знак благодарности, — это он говорит уже так тихо, что я с трудом разбираю его слова.

Он быстро отворачивается, не дожидаясь ответа, и грузно взбирается в седло своего коня. Я смотрю ему в спину и чувствую, как на моих губах появляется улыбка. Осторожная, первая за этот бесконечный день. Но она есть. И в ней не только благодарность. Это искра. Знак, что не всё в этом мире насквозь пропахло предательством.

Стража ждет, пока я сделаю несколько шагов вверх по тропе и скроюсь за первым же массивным валуном. Потом я слышу приказ, бряцание, и топот копыт по камням становится все тише, пока не растворяется в гулком молчании гор.

Останавливаюсь. Я могла бы вернуться. Спуститься вниз. Но какой в этом смысл? Там казнь. А здесь… здесь я хотя бы могу двигаться. Идти. Куда не знаю. Просто вперед, вверх, туда, где воздух становится холоднее.

Я иду вперед, механически переставляя ноги. Мысли вто и дело сводятся к одному. Как вернуться? Может, если я найду здесь что-то “опасное”, наподобие того, что привело меня сюда…Падение? Удар? Логика моего мира бессильна. Ощущение, будто я застряла между страницами двух разных книг, и ни одна не хочет меня отпускать.

В голове возникает черная, эгоистичная мысль: а что если просто… сдаться? Позволить Эмилии вернуться в свое тело здесь, посреди этого хаоса? Перестать бороться.

Но тут же перед глазами встает картина. Эта хрупкая девушка с синими глазами просыпается одна, в темноте, на голых камнях, без памяти о том, как сюда попала. В одном платье и хоть и шубке, но довольно тонкой. Без знаний о выживании в горах, которые есть у меня. Это будет медленная, мучительная смерть от холода, страха и беспомощности. Нет. Так нельзя. Если уж и оставлять это тело, то только в безопасном месте. Если такое здесь вообще существует.

Я продолжаю свой путь, а небо странно быстро темнеет. Еще недавно сквозь разрывы туч пробивалось бледное солнце, а теперь оно словно проваливается за горы с неестественной скоростью. Тени сгущаются, сливаются, и вот уже над острыми пиками нависает огромная, холодная луна, заливая все мертвенным, синеватым светом.

Это не похоже на обычные сумерки. Здесь будто сам воздух впитывает свет. Страх, дремлющий где-то на дне сознания, начинает подниматься, холодными мурашками пробегая по коже. Я одна. В темноте. В незнакомых, проклятых горах. Тревога сжимает горло, заставляя дышать чаще, поверхностно.

Я нахожу небольшой выступ в скале, почти пещерку. Забираюсь туда, прижимаюсь спиной к холодному камню, достаю узелок. Разворачиваю дрожащими руками. Внутри лежит немного сушеного мяса, ломоть твердого сыра, маленькие горшочки с мазью.

Открываю одну. Она пахнет мятой и чем-то смолистым. Противовоспалительное, тут же подсказывает память. Свертки с травами. И маленький, острый нож для сбора растений. Не оружие, но инструмент. Это больше, чем я надеялась. Это действительно шанс. Хоть и призрачный.

Ночь опускается плотной, почти осязаемой завесой. Тишина не абсолютна. Где-то в ущельях завывает холодный ветер, скрипят деревья. Я съедаю немного сыра, пытаясь растянуть скудный запас, и пью талую воду из лужицы в расщелине.

Но стоит мне немного расслабиться, как где-то неподалеку раздается гул.

Сначала складывается ощущение, что это гром. Но грома нет. Это низкочастотное, вибрирующее биение, которое исходит не сверху, а отовсюду. Оно проходит сквозь скалу, на которой я сижу, отзываясь в костях. Земля под ногами мелко дрожит.

Я высовываюсь из укрытия и замираю.

На фоне огромной луны, закрывая целые созвездия, проплывает тень. Огромная, изломанная, непостижимая. Крылья, раскинутые, как покровы ночи. Длинный, изящный хвост. Это не птица. Слишком уж эта тень огромна, противоестественна.

— Это он. Император Драконов, — шепотом срывается с моих губ.

Животный, первобытный страх бьет по мозгам молотом. Все внутри кричит: беги, прячься, затаись! Ноги подкашиваются, тело вжимается в скалу, сердце колотится, готовое вырваться из груди.

Глава 10 

Эмилия

Тень растворяется так же внезапно, как и появилась. Огромный силуэт на фоне луны просто исчезает, будто его и не было. Я замираю, не веря своим глазам. Осматриваюсь, задираю голову, вглядываюсь в каждую черную пропасть между звездами. Ничего. Тишина, нарушаемая лишь воем ветра и бешеным стуком моего сердца.

Он точно летел сюда. Но его нет.

И это намного… хуже. Неопределенность сжимает горло ледяной рукой. Где он? Почему он ушел? Может, приземлился? Прямо за тем выступом? Страх, отступивший на секунду, накатывает с новой, удесятеренной силой. Это уже не благоговейный ужас перед величием, а примитивная, животная паника перед невидимым, умным хищником.

Древний инстинкт, дремавший где-то в глубине мозжечка, бьет тревогу колоколом. БЕГИ. ПРЯЧЬСЯ. ОН ЗДЕСЬ.

Я уже не думаю. Я мечусь. Выскакиваю из укрытия, спотыкаюсь о камень, падаю на колени, в снег. Поднимаюсь, озираюсь, кружусь на месте. Снег слепит глаза, узелок за пазухой мешает, бьется о ребра, хочется вырвать его и бросить, чтобы бежалось легче.

Но нельзя. Там все, что у меня есть. Все, что осталось от ее, от нашей прошлой жизни. Ее жизнь в маленьких свертках. Единственный клочок реальности в этом безумии.

Сзади, из темноты, доносится отчетливый хруст. Не ветки под ветром. Что-то тяжелое, наступившее на валежник.

Внутри меня все просыпается в настоящем, чистом ужасе. Эмилия. Ее обрывки души кричат, визжат, бьются о стены моего сознания одним словом: БЕГИ!

И я бегу. Не разбирая дороги, не думая о направлении. Только вперед, прочь от этого звука. Снег по колено, потом по пояс. Каждый шаг дается с нечеловеческим усилием. Дыхание рвется из груди клочьями ледяного пара. Я падаю, отталкиваюсь руками, снова бегу. Сердце колотится так, что, кажется, взорвется.

Один шаг и земля уходит у меня из-под ног.

Я проваливаюсь. В темноту, в пустоту. Падение короткое, но жесткое. Удар о камень, обледенелый склон. Я качусь вниз, снежная пыль забивает рот, нос, глаза. Останавливаюсь, задыхаясь, всем телом чувствуя ушибы и ссадины. Голова кружится, в висках гудит.

Я лежу, не в силах пошевелиться. Смотрю вверх. Там далеко, как в колодце, висит луна в обрамлении непроглядной тьмы и краев ущелья. Мысль приходит холодная и ясная: я умру здесь. Замерзну, сломаю шею или меня найдет это существо, а я так и не смогла ей помочь. Не доказала ее невиновность. Не нашла правды.

А потом другая мысль, слабая, как огонек свечи: а если я умру здесь… может, очнусь дома?

Закрываю глаза. Изо всех сил представляю свою комнату. Не лабораторию, а именно дом. Мягкий плед с оленями, тепло от камина, чашка какао в руках, сладкий пар исходящий от кружки. В углу стоит наряженная елка, гирлянды мигают разноцветно. Скоро Новый год. Все это было так недавно…

Становится так тепло и уютно от этой картинки, что боль и холод отступают, уходят на второй план. Я почти чувствую запах хвои и шоколада…

Перед закрытыми глазами что-то мелькает. Быстро. Темное на темном.

Я испуганно раскрываю глаза, но не успеваю и пикнуть.

Из тьмы, прямо из стены ущелья, вырываются руки. Грубые, сильные, в обмотках из грязной кожи. Они хватают меня. Одни за предплечья, сжимают до боли, до хруста в костях. Другие за волосы, резко дергая голову назад. Из рта вырывается хриплый стон, но тут же ладонь с противным запахом пота и земли зажимает мне рот.

Их двое. Не призраки и не твари. Люди. Вернее, нечто очень на них похожее. Одежда из шкур, лица, покрытые грязью и шрамами, дикие, жадные глаза, блестящие в лунном свете.

— Держи крепче, а то сбежит, отравительница наша, — шипит один, тот, что помоложе, с перекошенным от злобной усмешки ртом.

— Куда ей бежать? Сама в лапы приползла, — хрипит второй, осматривая меня, как добычу. Он явно старше. Его взгляд скользит по моему лицу, останавливается на узелке, торчащем из-за пазухи. — С вещичками. Подарочек к приходу.

— Думаешь, стоит тащить к логову? — первый дергает меня за руку, будто проверяя на прочность. — От нее одна зараза. Отравила своего, отравит и нас.

— К логову? — старый фыркает. — На кой она нам, ждать когда отравит? Накормить нечем, охранять лишний рот. Лучше здесь и прикончить. Или…, — в его глазах вспыхивает алчный огонек. — В жертву. Старому Хозяину ущелья сбросить. Может, отвлечет его на денек-другой от наших троп. За такую невинную душонку, да еще королевской крови… он, гляди, и правда удовольствие получит.

Жертва. Хозяин ущелья. Меня начинает трясти мелкой, неконтролируемой дрожью. Это не холод. Это ужас, проникающий в самое нутро, выжигающий все остальные чувства.

Я вырываюсь. Издаю глухой, отчаянный крик сквозь его пальцы. Бьюсь, царапаюсь, пытаюсь ударить ногой. Мое тело, тело Эмилии, оказывается сильнее, чем я думала. Гибким, резким. Но их двое, и они крепко держат.

— Тише, змеюка! — рычит молодой, и его кулак впивается мне в бок. Боль, острая и тошнотворная, пронзает все тело, вышибая воздух.

Нет. Так быстро это не может закончиться. Не после всего. У меня еще есть цель. Я должна… Я должна…

Он немного ослабляет хватку на моих губах, чтобы ударить снова. И я выдыхаю, хрипло, но тут же срываюсь на крик:

— Меня оклеветали! Подставили! Это не я! Все не так!

Мои слова разбиваются о их каменные, равнодушные лица.

— Ага, все вы невинны, — усмехается старый. — Только вот приговор-то вынесли. Значит, виновата. Тащи.

Меня волокут по сугробам, не обращая внимания на мои попытки устоять. Снег забивается за воротник, в рукава, тает и леденит кожу. Но этот холод ничто по сравнению с ледяной пустотой внутри. По сравнению с ужасом от осознания, что они сделают это. Просто избавятся. Как от мусора.

В какой-то момент, молодой, неся меня, спотыкается о скрытый под снегом камень. Его хватка на мгновение ослабевает. Я собираю все силы, все отчаяние, всю ярость. Извиваюсь, как угорь, бью головой ему в подбородок. Он ахает, отпускает. Старый не успевает перехватить.

Глава 11 

Эмилия

Я смотрю на него и не могу поверить. Это уже не человек в плаще. За долю секунды все изменилось.

Теперь это настоящее чудовище из самой сердцевины ночи, и оно показывает мне свое величие. Свою силу. Мощь. Своим превращением он дает мне понять, что выступать против него равносильно смерти.

Он огромный, как сама гора. Он дракон. С чешуей цвета воронова крыла, поглощающей лунный свет, и отливающий синевой, будто мороз по стали. Каждая пластина размером с щит. Длинная, изящная шея венчается головой, исполненной хищной, нечеловеческой мудрости. И глаза. Два огромных, сияющих озера цвета полярного льда, в которых пляшут отсветы далеких звезд. В них нет звериной ярости. Там бесконечность и холодный, безжалостный расчет.

Я определенно ударилась головой. Я все еще без сознания на дне ущелья, и это предсмертная галлюцинация. Другого объяснения у меня просто напросто нет.

Но сердце колотится в грудной клетке с такой силой, что, кажется, вот-вот разорвет ребра, напоминая о том, что я все еще жива. Дыхание перехватывает. Я не могу шевельнуться, не могу отвести взгляд.

А он… Он просто стоит. Дышит. Каждый выдох — клубящееся облако пара, стелющееся по снегу, и легкий, шипящий звук, будто раскаленный металл опустили в воду. Его размеры нереальны. Он затмевает собой часть неба, и от него исходит... давление. Физическое, как перед грозой. Воздух вибрирует от его простого присутствия. Это могущество не для демонстрации. Оно просто есть, как есть гравитация или смерть.

И вот это существо склоняет свою огромную голову. Глаза, каждый размером с мою голову, фокусируются на мне. В их синей глубине я вижу собственное крошечное, искаженное страхом отражение. Он изучает меня. Как диковинного жука. Как ничего не значащую пылинку.

Потом происходит невозможное.

В ореоле синеватого света, исходящего от его тела, контуры начинают течь и менять форму. Кости скрипят беззвучным громом, чешуя растворяется, словно дым. Гигантская тень сжимается, концентрируется. Это быстрее, чем моргнуть. И там, где секунду назад был дракон, теперь стоит мужчина.

Все тот же, что был в плаще, но теперь я вижу его полностью.

Он высок, под два метра ростом, с плечами, которым позавидует любой кузнец. Лицо... красивое. Нет, это слишком простое слово. Оно высечено, как из мрамора, с резкими скулами, сильным подбородком, губами, сжатыми в тонкую, неумолимую линию. Волосы черные, как смоль, с синеватым отливом, как у ворона, ниспадают до плеч. И глаза... те же синие, ледяные озера. Те же. В человеческом лице они смотрятся еще пронзительнее, еще невыносимее. В них та же древняя мощь и всевидящая глубина.

Я отступаю на шаг, чувствуя как моя спина больно упирается в скалу. Ноги ватные. Я ощущаю его всем телом — кожей, которая покрывается мурашками, животом, сжавшимся в узел, странным, предательским теплом, пробежавшим по позвоночнику. Это не притяжение. Это инстинктивное осознание силы. Той самой, что может раздавить, испепелить, стереть с лица земли. И в то же время... что-то еще. Какая-то странная, болезненная ясность в его взгляде.

— Так, — говорит он. Его голос теперь не гул скалы, а низкий, бархатный бас, но в нем все та же сталь. — Изгнанница. Отравительница. У меня для тебя плохие новости, человечишка. Твоя репутация предшествовала тебе.

Он слышал. Конечно, слышал. От тех двух или... из других источников. Его тон холоден, как ледник.

— Я... я не виновата, — вырывается у меня хриплым, срывающимся голосом. Я вновь повторяю это, будто заклинание. — Меня подставили. Сестра. Она подменила зелье. Я хотела спасти!

Он медленно, с грацией большого хищника, делает шаг ко мне, потом еще один. Теперь нас разделяет всего пару метров. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользит по моему лицу, задерживается на глазах, на дрожащих руках.

— Интересно, — произносит он почти задумчиво. — Все говорят одно: ее зелье, ее вина. А она... пахнет правдой. И страхом. Настоящим.

Он что-то решает про себя. Я вижу, как в его глазах мелькает тень чего-то похожего на... любопытство? Недоверие? Я ничего не понимаю.

В этот момент из темноты вываливаются те двое. Они, запыхавшиеся, с дикими глазами, замирают, увидев его. Их лица искажаются ужасом, куда более глубоким, чем тот, что был, когда они гнались за мной. Они падают на колени, бьются лбами о снег.

— Император! Прости! Она сбежала! Мы уже вели ее к ущелью, как велел...

— Молчи, — говорит мужчина напротив. Император. Дракон. Тот самый, кого боятся все вокруг. И одно его тихое слово заставляет моих преследователей отступить назад.

— Но, Повелитель, она... она оскверняет своим присутствием…, — начинает бормотать старший, не поднимая головы.

— Я сказал молчать! — в его голосе появляется опасная вибрация. — Вы ослушались моего молчаливого приказа. Я наблюдал, а вы решили распорядиться моей... собственностью по своему усмотрению.

Собственность. От этого слова становится дурно.

Внезапно старый, словно осененный безумной храбростью отчаяния мужчина вскакивает. В его руке короткий, грязный клинок. Он не бросается на Императора — это самоубийство. Он кидается ко мне.

— Она должна умереть! — ревет он, и лезвие со свистом описывает дугу, направляясь к моему горлу.

Я зажмуриваюсь.

Раздается негромкий щелчок. Будто ломают сухую ветку, а вслед за ним глухой удар тела о камень.

Я открываю глаза. Этот мужчина лежит в десяти шагах, скорчившись и тихо стонет, держась за неестественно вывернутую кисть. Клинок валяется в снегу. Император не сделал ни движения. Просто взглянул.

Молодой замер в позе раба, дрожа всем телом.

— Не трогать ее, — произносит Император. Его голос теперь звучит по-другому. В нем слышится абсолютный, не допускающий возражений приказ. — Она принадлежит мне. По праву изгнания. По праву этих гор.

— Но, Император... Она же всего лишь человечишка! — воет молодой, осмелев от страха за товарища. — Она не достойна ходить по нашей земле! Ее не примут! Она должна искупить вину, отдав за это свою гнилую жизнь!

Глава 12 

Эмилия

Он ведет меня за собой, не оглядываясь. Его прямая, неприступная спина выглядит как стена. От него исходит холод, но не физический, хотя в воздухе и морозно, а какой-то иной. Холод древности, отстраненности, будто его мысли витают где-то за пределами этого ущелья, этого мира.

Он не касается меня, не говорит ни слова, просто идет уверенным шагом, и мне приходится семенить следом, спотыкаясь о камни, скользя по ледяным наростам.

И все же… он не отдал меня им. Не отказался. Не оставил умирать в снегу. Как ни странно, но этот факт согревает меня изнутри слабой, но упрямой надеждой.

Он не убил сразу. Значит, я хоть на каплю интересна. Значит, пока что я жива.

Мы выходим из узкого ущелья, и я замираю. Передо мной, врезанный в саму скалу, стоит замок. Но это не сказочные белокаменные башни из иллюстраций, которые я сотни раз видела в детских книжках. Это продолжение горы.

Темный, почти черный камень, шероховатый, покрытый вековым льдом и свисающими с карнизов гигантскими сосульками, похожими на клыки. Вместо окон узкие щели, из которых не льется свет. Он выглядит безжизненным, пугающим, ледяным логовом. Но в его монументальности, в его слиянии со скалой, есть своя, жестокая красота. И главное — это укрытие. Стены. Хоть какие-то.

Он проводит меня через массивные, бесшумно отъезжающие ворота из черного металла, и дальше по бесконечным, пустынным коридорам. Воздух внутри сухой, холодный и пахнет камнем, холодным пеплом и чем-то… наэлектризованным, как перед грозой.

Мы входим в огромный зал. Потолок теряется в темноте где-то на недостижимой высоте. На стенах горят не факелы, а какие-то синеватые кристаллы, вмурованные в камень. Их холодный свет отбрасывает длинные, зыбкие тени, заставляя кожу покрываться мурашками.

В зале есть и другие. Существа. Не все похожи на людей. Кто-то покрыт легкой чешуей, у кого-то слишком острые черты лица, блестящие глаза. Они не приближаются, лишь стоят в нишах или проходят мимо, бросая на меня быстрые, оценивающие взгляды.

Я чувствую себя лабораторной мышью, которую принесли на всеобщее обозрение.

Он наконец подходит к массивному трону, высеченному из цельного черного обсидиана, и садится. Поза расслабленная, но в каждой мышце чувствуется сила и власть. Он кладет одну руку на подлокотник, другой подпирает подбородок и с легкой усталостью смотрит на меня.

Его синие глаза с вертикальными зрачками, такие же яркие, как у дракона, пронзают насквозь. От этого взгляда все в груди леденеет, вызывая смесь страха и того странного, магнетического интереса, что я почувствовала еще снаружи.

Он изучает меня. Каждую деталь. Каждую микроскопическую дрожь. Я стою посреди этого нереального зала, и абсурдность ситуации накрывает с новой силой.

Отец, сестра, обвинение, изгнание… а теперь вот это. Тронный зал дракона. Существа из легенд. Это сон. Бред. Этого просто не может быть. Что вообще происходит?

— Так, — его голос, низкий и ровный, разносится по залу, заставляя смолкнуть последние шепоты. — Объяснись, человечишка. Зачем ты, обладающая знаниями исцеления, решила навредить собственному народу? Испортить то, что могло спасти сотни? Была ли это глупость… или расчет? — он спрашивает не как судья, выносящий приговор. Скорее как ученый, столкнувшийся с интересной аномалией.

В его тоне нет ненависти. Только холодное любопытство. И я начинаю говорить. Сначала сбивчиво, потом все быстрее, горячее. Говорю все, что знаю и что чувствую. Про подмену флаконов. Про зависть Морганы. Про посторонний, едкий запах в том зелье, что покалечило Роберта. Про торжество сестры и возможную боль отца. Про то, как меня не слушали.

Слова вырываются потоком, смешивая мои эмоции с ее воспоминаниями, с обидой, предательством, яростью от несправедливости. Я говорю о том, как Эмилия работала дни и ночи, как хотела спасти, а не погубить.

Он слушает. Не перебивает. Не меняется в лице. Просто слушает, и его взгляд становится еще более пристальным, еще более проницательным. Кажется, он видит не только слова, но и то, что скрыто за ними. Он видит замешательство, искреннюю убежденность в своей правоте. Когда я заканчиваю, в зале повисает тишина. Только легкий гул где-то в глубине замка нарушает ее.

— Занимательная история, — наконец произносит он. Его губы чуть искривляются в чем-то отдаленно напоминающем усмешку. — Предательство, замешанное на семейной ревности и политической выгоде. Банально, даже для вашего рода. И все же… в твоих словах я не услышал лжи. Только растерянность. И что-то еще. Искорка. Та, что не должна гореть в осужденной отравительнице.

Он медленно встает с трона. Его фигура кажется еще более огромной, доминирующей над всем пространством.

— Обстоятельства твоего прибытия ко мне… необычны, — продолжает он, делая несколько шагов ко мне. — Мне не нужна еще одна жертва. Мне не интересны мелкие интриги вашего королевства. Но ты… ты представляешь собой проблему. Или возможность, — он останавливается в двух шагах. Я замираю, чувствуя, как его сила излучается волнами, сдавливая воздух вокруг. — Я дарую тебе жизнь под этой крышей, — говорит он, и каждое слово падает, как гиря. — Защиту от тех, кто жаждет твоей смерти здесь, и от тех, кто отправил тебя сюда. Но не из милосердия, — он смотрит прямо в мои глаза, и в его синем взгляде вспыхивает холодный, расчетливый огонь. — В обмен на мою доброжелательность ты согласишься на сделку со мной, — он наклоняется так низко ко мне, что я кожей ощущаю его горячее дыхание от которого у меня сжимает легкие, не позволяя сделать вдох.

Слова повисают в воздухе, оглушительные, как звон битого хрусталя. Сделка. С ним. С самим Императором Драконов. Шок парализует. Сердце пропускает удар, а потом начинает колотиться с бешеной силой.

Это действительно происходит. Со мной. Меня, ученого из другого мира, запертую в теле оклеветанной принцессы, только что спас от дикарей мифический дракон, и теперь он предлагает сделку.

Глава 13

Эмилия

Его слова висят в ледяном воздухе зала. Сделка. Что он может хотеть от такой как я? Мои знания? Рабского труда? Придворного шута?

Он медленно, с грацией хищника, обходит трон и останавливается прямо передо мной.

Его взгляд острый, как скальпель, готов вскрыть каждую дрожь, каждый страх.

— Власти твоего отца не хватит, чтобы отменить мое решение, — говорит он, и в его голосе нет насмешки, только холодная констатация факта. — Но твое присутствие здесь… создает дипломатическую проблему. Я не могу просто так держать под своей защитой осужденную преступницу. Мне нужен легитимный повод. Прецедент.

Он замолкает. В зале повисает тяжелое, как свинец, молчание. Я чувствую, как внутри меня нарастает не паника, а полное оцепенение. Мне страшно сделать даже вздох, не то чтобы задавать вопросы или спорить с ним.

— Я не из тех, кто не оставляет выбора. Поэтому… у меня есть к тебе два предложения. Выбирай любое.

Я не дышу. Зал вокруг будто сужается, оставляя только его глубокие, синие глаза, и мой собственный стук сердца в ушах.

— Первое. Брачный союз. Ты становишься моей женой. Это дает тебе неприкосновенный статус. Никто, ни мои подданные, ни твой отец не смогут оспорить твое право на жизнь под этой крышей. Полная защита. Кров. Все, что пожелаешь. Но ты будешь связана со мной. Публично и навсегда.

Воздух вырывается из легких тихим, сдавленным звуком. Брак. С ним. Это не ужас. Это что-то за гранью понимания.

Абсурдность ситуации достигает пика. Я смотрю на это божественное, чудовищное существо в облике человека и не могу соединить в голове слова “мой муж” и “Император Драконов”. Это звучит как самая мрачная из сказок, в которой невесту приносят в жертву.

— А… второе? — вырывается у меня хриплый шепот.

— Второе. Контракт слуги и господина. Ты будешь работать на меня. Исполнять поручения. Использовать свои знания трав и ядов в моих интересах. Ты получишь крышу над головой и защиту, но исключительно в стенах моего замка. И только пока ты полезна. Твой статус будет шатким. Ты останешься изгнанницей, просто под моим крылом. Один промах, как в случае с твоим народом, одно неповиновение и контракт будет разорван, а ты…, — он недоговаривает, но я и так все понимаю без слов. Исход один. Смерть.

Он отступает на пару шагов назад, скрещивает руки на груди. Его лицо не выражает никаких эмоций. Он смотрит на меня с бесстрастным ожиданием.

— Выбирай. В твоем случае, отказ от выбора — это тоже выбор. И он означает, что у меня нет причин оспаривать приговор твоего отца.

Ледяная логика его слов пронизывает до костей. Это не угроза. Это констатация правил игры, в которую я даже не знала, что вступила. Брак. Стать его вещью, его трофеем, его… женой. Связать свою судьбу с существом, о котором я ничего не знаю, кроме того, что оно вселяет первобытный ужас. Но это гарантия жизни. Самый прочный щит.

Остаться его подчиненной. Сохранить иллюзию независимости. Быть полезной, но оставаться на положении раба, который может быть казнен в любую секунду. Жить в постоянном страхе совершить ошибку.

И третий, не озвученный вариант… смерть. Здесь и сейчас. Или позже, в снегах, когда его защита исчезнет.

Мысль работает с неестественной, почти болезненной скоростью. Если я сдамся сейчас, то те, по чьей вине я оказалась в этом положении, никогда не понесут наказания. Я так и останусь отравительницей, которой меня считают в моем родном доме. Я не могу этого допустить. Эмилия старалась слишком долго. Она вкладывала в свое лекарство всю себя, и я не смирюсь с клеветой в ее сторону. В мою сторону.

Брак — это ядерный вариант, в котором сложно разглядеть смысл. Он взрывает все границы, выбрасывает нас в самую гущу напряжения. Это не путь от ненависти к любви. Это прыжок в бездну принудительной близости, где каждая минута будет испытанием. Но именно в этой бездне может родиться что-то настоящее. Страх, гнев, любопытство… все будет в тысячу раз острее. Но в этом кроется и нечто странное.

Зачем ему этот брак? Для чего? Что изменится, если я стану его женой? Ради спасения меня? Глупость. Такие, как он, не будут предлагать это ради моей выгоды. Тогда какой в этом смысл? Это остается для меня загадкой.

Я поднимаю глаза и встречаю его взгляд. В этих синих глубинах я не вижу ни жажды власти надо мной, ни наслаждения от моей дилеммы. Я вижу… вопрос. Он бросает мне вызов, чтобы посмотреть, что я выберу.

Кто я? Та, что цепляется за любую соломинку, или та, что способна на отчаянную, безумную ставку?

И я понимаю. На самом деле выбора нет. Оба пути ведут к тому, чтобы стать орудием. В одном случае, орудием в его политических играх, живым символом его власти. В другом, орудием в его лечебнице, от которого легко избавиться.

Но в одном из этих вариантов у орудия есть призрачный шанс на спасение. Полное и безграничное. Мое сердце колотится где-то в горле. Руки ледяные. Я сжимаю их в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

— Я… не хочу умереть в этих снегах, — говорю я, и голос звучит тихо, но без дрожи. Я заставляю его быть твердым. Его бровь почти невидимо вздрагивает.

— И чего же ты хочешь, Эмилия?

Я делаю глубокий вдох, наполняя легкие холодным, пахнущим пеплом, воздухом его замка.

— Гарантии. Если это… брак, — слово обжигает губы, — то это союз. Не владение. У меня должно быть право голоса. Хотя бы в том, что касается моих знаний, моей работы. И… защита не только от внешних врагов. Но и здесь, внутри этих стен, — я произношу это, ожидая насмешки, гнева. Но он лишь внимательно смотрит на меня.

— Смело. И крайне глупо с твоей стороны, — он делает шаг ближе. Теперь между нами меньше метра. Я чувствую исходящий от него холод и ту странную магнитную силу. — Ты торгуешься, когда на кону стоит твоя собственная жизнь.

— Я не торгуюсь. Я пытаюсь сохранить не просто жизнь, — выдавливаю я. — А себя.

На его губах появляется что-то отдаленно напоминающее тень улыбки. Она появляется быстро, как вспышка, и тут же исчезает.

Глава 14 

Эмилия

Тень “сделки” еще не успевает отойти на второй план, как я понимаю, что заключила не просто договор с драконом. Я подписала приговор самой себе.

Он не отправляет меня в покои будущей “супруги”. Не предоставляет времени на осознание случившегося. Вместо этого появляется существо с кожей, отливающей медью, и слишком острыми чертами лица.

— Это мой помощник, Мелькор, — спокойно проговаривает он каждое слово, но от его тембра по телу пробегают мурашки.

— Рад служить, — чеканит он без эмоций, глядя на меня сверху вниз.

— С сегодняшнего дня ты определена в лазарет, — продолжает Император. — Ты будешь помогать моим подданным вернуться в строй.

“Определена”.

Как вещь. Как инструмент.

Я молча киваю. Выбора у меня все равно нет. Лазарет не так страшен, как холод и бескрайние снега.

— Можешь следовать за Мелькором. Он проводит тебя. Чуть позже мы с тобой обсудим все остальное.

Меня ведут по бескрайним коридорам. Сквозь величественные залы. Я с замиранием сердца смотрю на окружающую меня роскошь и не могу поверить своим глазам. Как такое внешне неприглядное сооружение может быть таким завораживающим изнутри?

— Прошу, — Мелькор толкает вперед массивную деревянную дверь, пропуская меня внутрь.

Я делаю осторожный шаг. Половицы тихо поскрипывают под моими ногами. Лазарет оказывается не уединенным кабинетом, а просторным, но мрачным залом в одном из нижних ярусов замка. Это место для тех, кто служит дракону. Для солдат, его стражей, ремесленников, создающих оружие в его кузницах.

Здесь нет уюта, только функциональность. Несколько столов для лекарей. Каменные полки со склянками, грубые койки, дубовые столы, заляпанные пятнами отваров и крови. И запах… едкая смесь антисептиков на травах, гноя, боли и человеческого пота.

Меня проводят внутрь, и десятки глаз сразу же впиваются в меня. Здесь нет тех, кто встал бы на колени при виде Императора. Здесь те, кто работает, страдает, воюет. И они смотрят на меня с откровенным, неприкрытым любопытством, переходящим в насмешку.

— Смотри-ка, человечишка, — шипит кто-то из угла.

— Невестушка наша.

— Невеста? Скорее, живой трофей, — огрызается другой, перевязывая руку товарищу. — Чтобы мы не забывали, в чьих руках сосредоточена вся власть.

Управляющий Мелькор, игнорируя эти реплики, громко, на весь зал, объявляет:

— По приказу Императора! Эта человеческая женщина будет работать здесь. Исполнять обязанности лекаря. Вы будете приходить к ней за помощью. За исцелением. И в скором времени она станет вашей Императрицей. Прошу помнить об этом.

Последние слова он произносит с особым ударением. Потом поворачивается ко мне, и в его глазах вспыхивает холодное понимание.

— Ты будешь работать здесь. На виду. Всегда. Чтобы все видели, чья милость дает тебе жизнь и кров. И чью волю ты теперь исполняешь.

Потом подходит чуть ближе ко мне. Наклоняется. И тихо, чтобы слышали только мы, мягко проговаривает:

— Не забывай. Мало быть женой Императора. Надо заполучить и доверие его народа, иначе… кто знает, успеет ли он тебя спасти, — хрипит он так, что я невольно отскакиваю в сторону.

Он уходит, оставляя меня посреди враждебного пространства. Его слова звенят в ушах.

“Кто знает, успеет ли он тебя спасти”.

Я смотрю на уже закрытую дверь и не могу понять. Было ли это предостережением, или советом сблизиться с народом, но одно я знаю точно. По-крайней мере, мне так кажется.

Меня поставили сюда не для исцеления. Меня поставили как живое напоминание: ваш Император так силен, что даже отверженную людьми принцессу-отравительницу взял под свое крыло и заставил служить. Смотрите на нее и помните, кто здесь настоящий хозяин.

Первый пациент приходит почти сразу. Молодой парень с глубокой рваной раной на плече, полученной в стычке на границе владений. Он садится на табурет передо мной, сжимая зубы от боли, но его взгляд полон не надежды, а глухой, злой покорности.

Он не верит мне, не верит в то, что я могу ему помочь. Он смотрит на меня как на часть своего наказания. И внутри меня разгорается настоящий, яростный конфликт. Руки сами тянутся к чистой тряпице, к миске с очищающим отваром, которые стоят рядом со мной на скрипучем старом столике.

Глаза анализируют рану: загрязнена, нужна обработка, возможно, швы. Я заставляю замолчать все свои внутренние сомнения и принимаюсь за работу. Желание помогать — это что-то глубинное, врожденное. Это клятва “не навреди”, выжженная в душе и Эмилии, и меня.

Видеть страдание и не действовать — это для меня слишком. Но параллельно, холодной струей, течет осознание. А если он меня проверяет? Смотрит, смогу ли я справиться с тем, что он говорит мне делать?

Решимость поднимается в груди новой. уверенной волной. Я буду лечить их тела. Они увидят, что я не пустое место. Что я могу помочь им.

Я беру иглу, обжигаю ее в пламени свечи. Парень вздрагивает, ожидая боли. Я делаю первый стежок, стараясь быть максимально точной и быстрой. Его лицо искажается, но он не издает ни звука.

Каждый мой успешный шов, каждый очищенный нарыв — это моя победа. Я не сдаюсь. Не отказываюсь. Я делаю. Потому что знаю, что делать. Потому что умею. И пусть они смотрят на меня с настороженностью, я докажу им, что мои знания ценны.

— Терпи, — тихо говорю я, больше машинально, чем с сочувствием. — Почти готово.

— Зачем? — хрипит он сквозь зубы, не глядя на меня. — Чтобы завтра снова идти умирать? — его вопрос, как удар. Я замираю с иглой в руке. Он прав. Я возвращаю его в строй, но что будет ждать его завтра, никто не знает.

— Чтобы ты не умер сегодня от заражения, — отвечаю я, и мой голос звучит чужим, плоским тоном. — Остальное… не в моей власти.

Я заканчиваю перевязку. Он молча встает, кивает, и этот жест, лишенный благодарности, просто подтверждение конца процедуры. Он уходит. Ко мне подходит следующий. Женщина с лихорадкой, кашляющая кровью. Потом старик с вывихнутой в вечной работе в кузнице кистью. Потом юноша с ожогом от чего-то, что пахнет серой и магией.

Глава 15 

Эмилия

Прошло несколько дней с тех пор, как я стала главным экспонатом лазарета. Ночь. Гул голосов и стонов в зале стих, остались лишь тихие посапывания и треск углей в очаге. Усталость валит с ног, но сон не идет.

В голове каша из обрывков формул, чужих воспоминаний о свойствах корня печатки и ледяных глаз Императора.

В углу лазарета, за грубой занавеской, стоит небольшой шкаф со свитками и потрепанными книгами, которые, видимо, считались медицинскими. В основном это сборники суеверий, но сегодня мне попался один толстый фолиант в кожаном переплете.

“Анатомические особенности и травмы драконивидных рас и их подвидов”.

Я открыла его еще утром и до сих пор не могу оторваться. Сейчас я сижу на полу, прислонившись к холодному камню стены, и при свете единственной свечи вглядываюсь в схему мышечной структуры крыла существа. Дракона, похожего на того, кого я видела в ночном небе, будучи в снегах.

Сложность потрясает. Там, где у человека относительно простой плечевой пояс, здесь система сухожилий, костей и перепонок, сравнимая по сложности с реактивным двигателем.

Как это все работает? Как они летают? Какова плотность костной ткани? Вопросы роятся, как пчелы, вытесняя страх и усталость.

— Надеюсь, ты не планируешь препарировать одного из моих подданных, чтобы проверить эти схемы, — голос появляется прямо за моим плечом, тихий, но от этого не менее властный.

Я вздрагиваю так, что свеча едва не гаснет, и резко оборачиваюсь. Сам Император стоит в двух шагах от меня. Его фигура возникла из темноты бесшумно, как призрак. Не в парадных одеждах, а в простом темном камзоле, но от этого он не кажется менее огромным или менее опасным.

Его синие глаза отражают дрожащий огонек свечи, и в них я читаю не гнев, а холодное любопытство.

— Я… я просто изучала, — выдавливаю я, инстинктивно прижимая книгу к груди, как дитя, застигнутое за шалостью.

— И что же ты изучила, Эмилия? — он делает шаг ко мне, и пространство вокруг нас сжимается. Мое имя произнесенное из его уст, заставляет кожу на руках покрыться мурашками. Я хочу немного отодвинуться, но за спиной стена, а тело отказывается шевелиться.

Я чувствую легкий, холодный ветерок, исходящий от него, и тот же странный, наэлектризованный запах. Страх внутри меня кричит, приказывая опустить глаза, замолчать, показать покорность. Но поднимается что-то другое. Азарт. Возбуждение ученого, который наткнулся на феномен, ломающий все известные парадигмы.

— Что ваша… то есть, драконья медицина в этих свитках построена на магии и ритуалах, а не на понимании процессов, — говорю я, и голос звучит увереннее, чем я ожидала. Я указываю на схему. — Вот здесь, например. Описание лечения спазма летательной мембраны. Рекомендуют заговор на лунный камень и припарку из папоротника. Но если посмотреть на структуру, видно, что проблема кроется здесь. В месте крепления этого сухожилия. Нервный узел. Нужно не заклинать, а снять воспаление и ослабить давление. Это будет иметь куда большую пользу. Это рационально.

Он медленно наклоняется, и его плечо почти касается моего. Он смотрит не на книгу, а на меня. Его взгляд уже не оценка трофея. Это взгляд хищника, который учуял необычный запах.

— Интересно, — произносит он. И в его голосе появляется новый оттенок. Не холодный, а… заинтересованный. — Ты считаешь магию нерациональной?

— Я считаю, что если есть физическая причина, то нужно лечить причину, а не симптомы. Тем более заклинаниями, которые могут и не сработать, — огрызаюсь я, забывая, с кем говорю.

Во мне говорит биолог, ученый, у которого украли его лабораторию и подсунули средневековый бред.

— Ваши лекари лечат лихорадку отваром, в котором больше ненужных трав, чем жаропонижающих! Они с их помощью вводят больного в состояние сна и думают, что изгнали болезнь, а она тем временем съедает его изнутри!

— А твои “рациональные” методы помогли жениху сестрицы? А твоему народу? — парирует он, и в его вопросе нет ехидства. Есть вызов. Это больно. Как удар ниже пояса. Я откидываюсь назад, но не отвожу глаз.

— Мое лекарство было правильным. Возможно, не окончательным, но оно способно излечить недуг. И его подменили. И если бы у меня была возможность провести анализ, я бы доказала это за минуту. У вас здесь…, — я с раздражением машу рукой вокруг, — нет даже понятия о средствах изучения трав, о стерилизации! Вы лечите огнем и заговорами, а потом удивляетесь, почему выживает один из десяти!

Мы спорим. Это настоящий, горячий спор. Он задает колкие вопросы, я бросаюсь в ответ аргументами, почерпнутыми из двух миров. Страх отступает, сожженный жаром интеллектуальной битвы. В его глазах я вижу, как меняется отражение. Он видит не жертву, не символ, не будущую жену. Он видит острый ум. Противоречие, которое не вписывается в его картину мира.

И вдруг спор затихает. Мы просто смотрим друг на друга в мерцающем свете свечи, каждый оставшийся при своем мнении. Воздух между нами густеет, заряжается чем-то новым, опасным. Его взгляд меняется. Острый интерес в его синих глазах смешивается с чем-то иным. С чем-то более личным, более… пристальным.

Он медленно скользит взглядом по моему лицу, останавливается на губах, потом возвращается к глазам. Это не взгляд хозяина на вещь. Это взгляд мужчины на женщину, которая неожиданно оказалась интересной. В этом взгляде есть желание. Не грубое, а холодное, аналитическое, но от этого не менее реальное. Желание обладать не просто телом, но и этим пылающим, непокорным разумом.

Меня это пугает до дрожи в коленях. Это в тысячу раз опаснее простого гнева. Но одновременно с этим это… будоражит. Дико, предательски будоражит. Потому что в ответ во мне просыпается не просто страх, а ответный вызов. Острое, почти болезненное любопытство к тому, что скрывается за этой маской ледяного повелителя.

Что он знает? Что чувствует?

Он медленно выпрямляется, разрывая этот натянутый, почти осязаемый контакт.

Глава 16 

Эмилия

Тело кричит. Глаза слипаются, мышцы ноют тупой, тяжелой болью. Он был прав, мой организм, даже этот чужой, не бесконечен. Сегодня, после смены в лазарете и ночного чтения, я дошла до точки. Если сейчас не засну, просто рухну.

Кровать в моей крошечной комнатке при лазарете скрипит на каждое движение, старая, простая. Но матрас, на удивление, мягкий и чистый. Одеяло из плотной шерсти греет. И это странное осознание снова колет меня, как заноза. Меня могли бросить в темницу. Или запереть в холодной, продуваемой башне. Вместо этого у меня есть комната. Еда три раза в день. Тепло. Чистая вода.

Здесь, в логове чудовища, обо мне заботятся больше, чем в моем, точнее в ее родном доме. Хотя, можно уже сказать, что в моем. Все же я с каждым днем перестаю чувствовать ее все больше, и это странное открытие заставляет задуматься о том, смогу ли я вообще вернуться в свой мир.

Или обратного пути уже нет? Да и хочу ли я? Здесь столько всего, что заставляет меня заново погружаться в изучение нового, что мой интерес к науке усиливается с каждым днем все сильнее.

Тоска сжимает сердце. Не моя. Ее. Глухая, ноющая боль покинутого ребенка, которому до сих пор не верится в предательство.

— Эмилия, — шепчу я в темноту, обращаясь к тому призраку, что еще живет в моей груди. — Разве ты не понимаешь? Тебя выбросили. Как мусор. Почему ты все еще тоскуешь по тем, кто так поступил?

В ответ сердце сжимается еще сильнее, покалывая слезами где-то за глазами. Она не может ответить. Она просто чувствует. И я вынуждена чувствовать это вместе с ней. Я закрываю глаза, стараясь дышать глубже, отогнать этот чужой, но такой реальный призрак боли.

И тут дверь с грохотом распахивается.

Сердце выпрыгивает из груди. Я вздрагиваю и подскакиваю на кровати, цепенея от ужаса. В проеме, залитом светом факелов из коридора, стоит он.

Император Драконов.

— Эмилия! Срочно!

Его голос резкий, в нем нет обычной ледяной сдержанности. Это приказ, выкрик командира на поле боя. Его взгляд падает на меня. Он холоден, собран, но в нем нет той опасности, что была в горах. Это не злоба. Это срочность. Он сжимает губы, видимо осознавая мое состояние, и говорит уже чуть спокойнее, но не менее властно:

— Мне нужна твоя помощь. Срочно. На тебя вся надежда.

Мозг еще в тумане, но тело реагирует само. Я вскакиваю с кровати, забыв, что на мне только тонкая ночная сорочка. Прохладный воздух комнаты мгновенно касается кожи. Он видит. Его взгляд скользит по мне всего мгновение, и тут же, резко, почти грубо, он отводит его в сторону, к стене.

Ого. Оказывается, у драконов есть манеры.

— Ты готова? — спрашивает он, не глядя.

— Да, — хриплю я, на ощупь хватая снятое платье, и натягивая его поверх сорочки, с трудом справляясь с дрожащими пальцами.

— Следуй за мной.

И я бегу за ним. Босиком по холодному камню. Коридоры петляют, спускаются, уходят вглубь скалы. Наши шаги… его уверенные, тяжелые и мои быстрые, спотыкающиеся, гулко отдаются в каменной пустоте. Иногда мы пересекаемся с ночными обитателями замка: стражей, слугами.

Они замирают, глядя на эту странную процессию. Их Император, несущийся впереди, и я, едва поспевающая, растрепанная, босая. Их взгляды похожие на коктейль из осуждения, страха и дикого любопытства, впивается в меня, словно иголки. По коже бегут ледяные мурашки. Мне не по себе. Я не знаю, куда мы идем, и от этого еще страшнее.

Наконец-то он резко сворачивает в ничем не примечательную дверь. Внутри почти полная тьма, нарушаемая лишь тусклым сиянием нескольких тех самых синих кристаллов, вмурованных в стены. Воздух густой, спертый, пахнет болезнью, пОтом и… чем-то сладковато-горьким, знакомым и чуждым одновременно.

В центре комнаты стоит огромная, широкая кровать. И на ней кто-то лежит, извиваясь в муках. Тихие, сдавленные стоны разрывают тишину. Это не человек. Очертания больше, массивнее. В полумраке я различаю рельеф мышц, странный отлив кожи и… нечто вроде складок у плеч, намек на что-то, что в другом состоянии могло бы быть крыльями.

— Драконид, — тихо, но отчетливо произносит Император, останавливаясь у изголовья. Его лицо в тени, но я вижу, как напряжена его челюсть. — Он вернулся с дальнего дозора. Сначала слабость. Потом жар, который не берут наши средства. Конвульсии. Бред. Это очень похоже на “Звездную лихорадку”. Но никто не знает, что с этим делать. И как лечить.

“Звездная лихорадка”.

Мне это ни о чем не говорит. Но симптомы… Лихорадка, мышечные спазмы, нарушения сознания. Мозг, отбросив панику, лихорадочно начинает сортировать информацию. Знания Эмилии о местных болезнях сливаются с моими о токсикологии, нейроинфекциях.

— Дайте свет, — говорю я, и мой голос звучит неожиданно твердо. Профессионализм берет верх. Страх отступает перед задачей.

Он щелкает пальцами, и кристаллы в стенах вспыхивают чуть ярче. Я подхожу к кровати, осторожно касаюсь лба больного. Обжигающе горячо. Зрачки, когда мне удается приподнять веко, расширены и почти не реагируют на свет. Изо рта выделяется легкая пена. Я наклоняюсь ближе, осторожно вдыхаю. И замираю.

Запах. Слабый, почти перебиваемый запахом пота и болезни. Но я его знаю. Он не из этого мира. Он из учебников по токсикологии. И из обрывков памяти Эмилии о ядовитых горных растениях. Горький миндаль. Сладковатая горечь.

Это не лихорадка. Это отравление.

Я резко выпрямляюсь и смотрю на Императора. Его взгляд прикован ко мне. Он ждет.

— Это не болезнь, — выдыхаю я. — Его отравили. Цианидом. Вернее, чем-то, что его содержит. Горный миндаль? Корень дикого льна? У вас здесь должны быть растения, которые при неправильной обработке выделяют синильную кислоту. Что он ел в пути?

Лицо Императора становится каменным. В его глазах вспыхивает молчаливая ярость, но он бросает короткий взгляд на стражу у двери. Та немедленно исчезает.

— Лечи, — говорит он одно слово. Потом добавляет, и в его голосе слышится странная нота. — Твоими нелепыми методами. Какими угодно.

Глава 17

Эмилия

Его слова: “Твоими методами. Какими угодно” еще висят в воздухе, но теперь я вижу, что они не были безоговорочным разрешением.

— Нужны отвары из корней живокоста и черного щавеля для поддержки сердца и крови, — начинаю я быстро, мысленно перебирая аналог того, что могло бы связать токсин. — И самое главное, нужно вызвать рвоту, промыть желудок, пока яд еще в пищеварительном тракте. Надо дать ему выпить соленой воды с горчицей или…

— Нет.

Одно слово. Ледяное, как удар ножом в спину. Он стоит неподвижно, его лицо не выражает ничего, кроме абсолютной, непререкаемой власти.

— Что? — я не верю своим ушам.

— Ты не будешь вливать в него отраву, чтобы изгнать другую отраву, — говорит он, и его голос не терпит возражений. — Ты не будешь резать его тело, чтобы “выпустить дурную кровь”. Ты будешь лечить. Травяными настоями, компрессами. Как положено.

Он отворачивается, отдавая тихий приказ одному из стражей принести коробку с лекарственными травами. Но я знаю… нет, я чувствую всеми фибрами души, что травяные компрессы сейчас бесполезны. Яд уже в крови. Он поражает клеточное дыхание. Каждая секунда на счету.

— Ты сам сказал, что я могу лечить его своими методами, — возражаю я.

— Лечить, а не убивать, — его взгляд пронзает меня насквозь, когда он оборачивается.

— Я не собираюсь его убивать. Я прекрасно понимаю, что будет, если я покалечу его. Не говоря уже о его смерти.

— Я сказал нет! Это слишком рискованно, — он не говорит. Он отдает приказ, которого никто не смеет ослушаться. Никто, кроме меня. Потому что я знаю, что делать. Может, здесь они еще не знают ничего, но та я, из своего мира, знает. И то, что они мне предлагают, абсолютно бессмысленно.

Я иду наперекор.

Пока стражник копается в ящиках, я, краем глаза замечаю на каменной полке глиняную ступку и пестик, а рядом несколько знакомых склянок с кислотами и щелочами, начинаю действовать. Мозг работает с бешеной скоростью, соединяя знания Эмилии о местных растениях с моими, о химических реакциях. Нужен сорбент. Нужно создать основу, которая свяжет токсины. Здесь нет активированного угля, но есть…

Я хватаю горсть древесного угля из ведерка у очага, толку его в ступке в мельчайшую пыль. Добавляю измельченный корень алтея. Он даст слизистую основу и защитит желудок. Каплю едкого экстракта из одной склянки, которую мне уже принесли, чтобы нейтрализовать кислотность.

Я действую на ощупь, полагаясь на интуицию, рискуя всем. Своей позицией, его доверием, даже собственной жизнью. Но я не могу позволить умереть этому… ребенку. Слепое повиновение его правилам убьет его так же верно, как и сам яд.

Я понимаю, насколько это опасно. Одно неверное движение, неточная пропорция и я не спасу, а убью. Но внутри горит тот самый огонь, который заставлял меня в прошлой жизни сутками сидеть над микроскопом в поисках ответа. Тяжело вздохнув, я принимаюсь смешивать ингредиенты, добавляя воду, чтобы получилась густая, черная паста.

Он замечает. Буквально спиной чувствует, что я делаю. Поворачивается и видит меня за этим импровизированным алхимическим столом.

— Что ты делаешь? — его голос становится опасным, низким.

— То, что нужно для его спасения, — бросаю я, не отрываясь от ступки. — Ваши травы не сработают. Яд уже в крови. Нужно связать его в желудке и кишечнике, пока еще есть шанс.

— Я сказал, лечить, а не заниматься ересью! — он делает шаг ко мне, и пространство сжимается.

— Именно этим я сейчас и занимаюсь! И если бы вы мне не мешали…, — огрызаюсь я, растирая пасту с яростью отчаяния, и тут же прикусываю язык. — Ваш метод — это медленная смерть! У меня есть считанные минуты, а не часы!

Его терпение на исходе. Я чувствую, как от него исходит волна почти физического давления. Но я не могу остановиться. Я сосредоточена. Каждое движение выверено, каждое добавление на грани краха.

— Эмилия! — это уже не вопрос, а раскат грома. Он вспыхивает. Два шага и его рука, быстрая, как удар молнии, хватает меня за запястье. Пестик с грохотом падает на камень. Он резко разворачивает меня к себе.

Мы оказываемся в паре сантиметров друг от друга. Я задыхаюсь не от страха, а от шока. Его лицо так близко. Глаза горят синим ледяным пламенем. Я чувствую тепло его тела, странный, чистый запах грозы и камня. И что-то еще… странное, магнитное притяжение, которое бьет током прямо сейчас, когда это совершенно, абсолютно неуместно. Мое сердце бешено колотится в груди, но я не могу отвести взгляд.

— Ты. Должна. Его. Спасти, — проговаривает он по слогам, и в его тихом, низком рыке слышится такая ярость и такая беспомощность, что все внутри меня переворачивается. Время уходит. И он это знает.

— Я знаю, — выдыхаю я, и мой голос звучит так же тихо. — И прямо сейчас ты отнимаешь у меня время.

Наши взгляды сплетаются в смертельной схватке. Он смотрит на меня, и я вижу в его глазах бурю. Ярость, недоверие, и под всем этим скрывается отчаянная надежда, которую он сам боится признать.

Он резко выдыхает. И я уверена, что на мгновение я увидела тонкую струйку дыма или пара, выходящую из его ноздрей. Как у разгневанного быка. Или…дракона.

Он отпускает мою руку так же резко, как и схватил, и отступает на шаг. Освобождение настолько внезапное, что я едва удерживаю равновесие. Но теперь я снова могу дышать. Могу контролировать себя.

Не глядя на него, я опускаюсь на колени, хватаю упавший пестик, быстро, почти механически, заканчиваю смешивать пасту. Беру небольшую чашу, набираю туда получившуюся черную массу, разбавляю ее водой до состояния густой жидкости. Подхожу к кровати.

Больной уже почти без сознания. Его дыхание прерывистое.

— Поднимите его, — командую я стражникам, и они, бросив взгляд на Императора, который с каменным лицом стоит в стороне, повинуются.

Я подношу чашу к его губам.

— Выпей. Это поможет.

Рука Императора снова появляется в поле моего зрения. Он не хватает меня. Он просто кладет свою ладонь на мою руку, у самой чаши, останавливая движение. Его прикосновение обжигает.