Император драконов срочно ищет няню

Глава 1

Рассвет. Я зябко кутаюсь в тяжелую шерстяную шаль, но колючий холод все равно пробирается под кожу, заставляя плечи мелко дрожать. На севере всегда весна холодная. Иду в конюшню, вдыхая густой запах сена и навоза. Пальцы немеют, едва я касаюсь железных задвижек. Впереди бесконечный, изнуряющий день. Нужно покормить лошадей, коров, кур, уток, собаку… Потом в теплице полить подрастающие помидоры и огурцы.

Мои мысли резко обрываются. Мир перед глазами замирает. Я начинаю громко визжать от страха.

Высокая тень в сером плаще делает резкий выпад. В тусклом свете блестит сталь. Удар. Тяжелый, глухой звук, с которым кинжал входит в плоть моего отца. Папа коротко, по-бычьи крякает, и у меня внутри все леденеет. Он медленно оседает на солому, а незнакомец тенью скользит к запасному выходу и исчезает.

- Папа! - я бросаюсь к нему, падаю на колени, чувствуя холод земли.

Мой взгляд упирается в рукоять, торчащую из груди отца. Сердце делает болезненный кувырок и замирает. Этот кинжал... Это мой кинжал, на рукояти драгоценные камни, и магической гравировкой набито мое имя Анита Нортон. Два года назад, на мое совершеннолетие, отец сделал мне этот дорогой подарок. Это часть моего приданного. И кинжал хранился в моей шкатулке. А шкатулка была надежно спрятана. Я не понимаю!

- Папа! Папа! - ору я, захлебываясь ужасом.

Воздуха не хватает, грудь сдавливает невидимый обруч.

- Помогите! Кто-нибудь!

Его ладонь, горячая и влажная от крови, вдруг впивается в мою руку.

- Ты... Ты... Это ты... Это ты… - хрипит он, и этот хрип отдается вибрацией в моей груди.

В этот миг тишину разрывает истошный вопль мачехи:

- Убила! Она убила Вильяма!

Меня будто окатывает ледяной водой. Рот пересыхает, язык становится тяжелым.

- Матушка Марлис, умоляю! Лекаря, скорее! - кричу я, не узнавая своего голоса.

- Она убила нашего отца?! - это Лея.

Ее крик бьет по ушам, заставляя меня втянуть голову в плечи.

Отец снова пытается что-то сказать, его губы шевелятся, но глаза затягивает мутная пелена. Он бледнеет на моих глазах, становясь цвета старой извести. Последний выдох, и его рука, только что сжимавшая мои пальцы, бессильно падает плетью.

- Папа! Очнись, молю! - я трясу его за плечи, мои ладони теперь полностью в его крови.

Меня грубо дергают назад. Чьи-то сильные руки впиваются в предплечья так, что наверняка останутся синяки. В конюшне, откуда ни возьмись, вырастают смотрители в синей форме.

- Мы свидетели! Она зарезала его! - рыдает Марлис, закрывая лицо руками.

- Я тоже слышал... Вильям указал на нее, - поддакивает Радим Грин – лучший друг моего отца, и от его лжи у меня в ушах начинает звенеть.

- Это не я! Был человек в капюшоне! Я не видела лица! - я кричу, но слова кажутся пустыми, они разбиваются о каменные лица смотрителей.

- Кинжал принадлежит Аните. Вызовите старосту, пусть проверит магией, прикасался ли кто-то чужой к ее кинжалу, - голос мачехи звучит теперь зловеще спокойно.

- В темницу ее. Если вина подтвердится, вздернем на площади, - бросает один из смотрителей.

На долю секунды маска скорби на лице мачехи сползает, и губы кривятся в тонкой, ядовитой улыбке. Меня будто ошпаривает кипятком.

Всевышний, неужели это она? В памяти всплывают обрывки вечерних разговоров. Отец что-то говорил о завещании, о том, что хочет оставить все мне, потому что черты Леи слишком напоминают ему друга Радима... Я тогда не придала значения этому скандалу. Марлис решила избавиться от него и стереть меня в порошок одним ударом? Убить мужа моим кинжалом, чтобы все наследство упало в руки ее дочери? Или я ошибаюсь?

- Матушка Марлис! - мой голос срывается на хриплый крик, в горле саднит от ужаса. - Я ни в чем не виновата! Я не убивала!

Она даже не смотрит на меня. Ее плечи театрально содрогаются, она падает на колени в солому, заливаясь фальшивыми слезами.

- Ох, как же мы теперь?! - причитает она, и от этого приторного голоса у меня по коже бегут мурашки. - На кого ты нас оставил, Вильям? Как нам жить без защитника, без мужского плеча в этом жестоком мире?

Меня тошнит от ее игры. Я пытаюсь вырваться, но пальцы смотрителей впиваются в мои предплечья мертвой хваткой. Меня буквально волокут по земле, я спотыкаюсь.

Меня грубо швыряют в синюю карету. Соседи вытягивают шеи, в их глазах отражается липкое, жадное любопытство. Собаки заливаются яростным лаем, где-то надрывно мычат коровы.

Я забиваюсь в угол кареты, меня трясет мелкой, неуправляемой дрожью. Кожа на лице горит, а руки, испачканные в папиной крови, кажутся чужими и ледяными. Все вокруг плывет, звуки становятся глухими, будто я под водой. Это сон. Это должен быть просто дурной, невыносимый сон, от которого я вот-вот проснусь в своей теплой постели.

- Пусть ее казнят завтра утром. Я видел, как она убила отца. Вильям был моим лучшим другом. Он хотел выгодно выдать дочь за старосту соседней деревни, но эта строптивица не захотела становиться женой старого уважаемого человека. Она решила убить отца, получить наследство и иметь право самой выбирать себе супруга, - ложь ручьем льется из уст Радима.

Он стоит рядом с каретой и общается со смотрителями, а мне все слышно. Ложь! Наглая ложь! Отец любил меня. И он говорил, что я вправе сама выбрать себе мужа, что он не будет следовать старым обычаям, не продаст меня мужчине за золото. Почему Радим лжет? И как мне теперь доказать свою невиновность? Вся надежда на старосту. Он единственный житель в этой деревне, кто рожден с магией, которая досталась ему от предка дракона. Драконов в наших краях не было очень давно. Они живут в Даршагане. Наша деревушка затерялась на самом краю мира, на суровой окраине севера. Дальше только безмолвные, вековые ледники и хрустальный, вымораживающий душу холод.

Здесь, среди снегов, драконам делать нечего. У нас нет магических разломов, из которых лезет всякая нечисть. Жутких тенегривов, с которыми вечно сражаются боевые драконы, никто отродясь не видел. Я только в старых сказках слышала о монстрах из разлома.

Глава 2

- Пошла, тварь! - тяжелая ладонь стражника врезается мне между лопаток.

Я вылетаю в камеру и плашмя падаю на камни. Резкая боль прошивает колени, но ладони обжигает еще сильнее. Кожа содралась о грубый, шершавый пол. В нос бьет густой запах плесени и гнили. Воздух здесь такой тяжелый, что кажется, его можно трогать руками.

Поднимаюсь. Ладони горят. Оглядываюсь сквозь пелену слез. Сточная яма в углу смердит, заставляя желудок сжаться в спазме тошноты. За хлипкой ширмой стоит кособокая железная кровать. Соломенный матрас под серым бельем покрыт бурыми пятнами. Я сажусь на самый край, и подо мной противно скрипят ржавые пружины.

Меня трясет. Крупная, неуправляемая дрожь колотит все тело, зубы начинают выбивать дробь. Горло сдавливает от жгучей, несправедливой обиды. Папа... Я ведь так его любила. У нас был крепкий дом, большое хозяйство... Моя мама умерла от проклятой заморской хвори, когда мне было три года. Отец женился второй раз, и у меня родилась сестра Лея. С сестрой и мачехой у меня были хорошие отношения.

Я тружусь с шести лет. Помню, как маленькие пальцы немели на рассвете, когда я доила коров, как ныла спина после кормления свиней. Я никогда не роптала, принимая труд как должное. Лея занималась огородом, мачеха готовила и стирала вещи. Мы помогали друг другу, были настоящей семьей.

Вспоминаю как несколько дней назад Радим Грин приехал к нам в гости. Отец поссорился с другом. В памяти всплывают их ледяные взгляды, крики за закрытой дверью... Неужели мачеха решила избавиться от отца и меня, лишь бы скрыть свой позор и забрать наследство? Неужели Лея, действительно, дочь Радима?

Я судорожно сглатываю, пытаясь унять тошноту.

- Кинжал... - шепчу я в пустоту камеры, и мой голос звучит как шелест сухой соломы. - Кинжал все расскажет.

Вся моя надежда теперь на старосту. У него есть дар, он увидит след ауры на рукояти. Я прижимаю колени к груди, кутаясь в свою шаль. И молюсь Всевышнему и духам, чтобы защитили меня, чтобы справедливость восторжествовала.

- Может, порезвимся с ней? - один из стражников кивает в мою сторону. - Все равно ее утром казнят. Никто ничего и не узнает.

От этих слов у меня внутри все обрывается и падает в бездонную пропасть. Я чувствую, как по позвоночнику пробегает ледяная судорога. Я буквально вжимаюсь в стену, пытаясь стать меньше, незаметнее, превратиться в пыль между камнями.

- Староста еще на проверке, - отзывается второй толстяк с сальным взглядом. Он облизывает губы. - Вот если скажет, что виновна, тогда и развлечемся.

Он скалится, обнажая гнилые зубы, и его взгляд буквально раздевает меня, ощупывает, пачкает своей липкой грязью. Мне становится дурно. Сердце бьется так сильно и часто, что кажется, оно вот-вот проломит ребра.

Я всегда мечтала о любви. Представляла, как встречу единственного, как подарю ему свою чистоту в тишине свадебной ночи. А теперь... Мысль о том, что эти потные, вонючие звери могут прикоснуться ко мне, пугает меня больше, чем холодная петля на площади. Смерть кажется избавлением по сравнению с этим осквернением.

Я хрупкая, мне не справится с ними. Оглядываю камеру. Ни палки, ни камня, ничего, чем можно было бы защитить себя. Я абсолютно беззащитна.

Сглатываю застрявший в горле ком. Мои пальцы, до боли впившиеся в холодный матрас, дрожат так сильно, что я не могу их унять.

- Духи... Всевышний... Молю, не оставляйте меня, - шепчу я одними губами, и горячая слеза скатывается по щеке.

Я ведь жила по правде. Я не воровала, не лгала, никого не обижала, трудилась от рассвета до заката. Чем я заслужила такую страшную участь?

Я зажмуриваюсь, чувствуя, как холодный пот течет по вискам, и молюсь только об одном, чтобы староста пришел быстрее. Чтобы магия открыла правду.

Мне кажется, я пробыла в камере вечность. Когда тяжелые шаги наконец раздаются в коридоре, мое сердце пускается вскачь, болезненно ударяясь о ребра.

К решетке подходит староста Эдик Нур. Он высокий, статный, с огненно-рыжей бородой, он кажется изваянием из камня. Его зеленые глаза холодные, как ледники на севере. На его лице непроницаемая маска.

- Анита Нортон, вы обвиняетесь в убийстве отца. Завтра утром вас повесят на площади. Казнь будет публичной, - его голос звучит низко и ровно, чеканя каждое слово, будто забивая гвозди в крышку моего гроба.

- Я... я не убивала! - выдыхаю я, чувствуя, как горло перехватывает спазм, а ладони, стертые о камни, начинают нестерпимо зудеть. - Вы проверили кинжал? Папа учил меня... Он говорил, что железо помнит! Оно впитывает ауру последнего, кто его сжимал. У вас же в венах драконья кровь, вы должны видеть!

Я смотрю на него с надеждой. Эдик Нур не моргает.

- Я проверил кинжал, - отрезает он, и его голос становится еще холоднее. - На нем отпечаталась аура Вильяма и твоя. Другого следа нет.

- Но это невозможно! - я вцепляюсь пальцами в прутья решетки, холодный металл обжигает содранную кожу. - Убийца сжимал рукоять! Я видела! Кинжал новый, папа выковал его специально для меня, я касалась его лишь раз в жизни... Аура чужака должна быть там!

- Замолчи, девчонка! - внезапно рявкает он.

Звук его голоса бьет меня под дых, заставляя вжать голову в плечи. Я чувствую, как от его ярости воздух в камере будто наэлектризовывается, волоски на руках встают дыбом.

- Тварь! - он делает шаг вперед, и его взгляд становится убийственным. - Ты смеешь сомневаться в моем слове? Ты усомнилась в правде закона? Я здесь закон! А ты никто. Убийца! Завтра тебя вздернут.

Он разворачивается, и полы его плаща шуршат. Шаги удаляются, затихая в конце коридора, а я оседаю на холодный пол. В груди разливается пустота. Моя последняя надежда разбилась вдребезги, и острые осколки этой веры вонзаются в сердце.

Я вижу, как переглядываются между собой охранники, они облизываются и предвкушают, что сегодня ночью явятся ко мне в камеру, когда поблизости не будет никого, кто смог бы стать свидетелем того, что они нарушают закон. Ведь за изнасилование у нас тоже предусмотрена казнь.