Императорская Длань. Зайчик, укротивший молнию

Глава 1. Приближение бури

Тишина. Порой тишина бывает оглушительно громкой, всеобъемлющей, настолько могущественной, что любые иные звуки тонут в ней, не в силах справиться с притяжением. Именно мертвенная тишина, заставила его очнуться и подарила измученному разуму первую мысль — здесь что-то не так. Во рту стояла странная горечь, голова раскалывалась от боли, словно внутрь кто-то воткнул гвоздь, что никак не вынуть. Вместо тёплой постели каменный пол, чья прохлада не приносила облегчения измученным жаром щекам. Где он? Привыкающий к темноте взгляд выхватил слабо светящийся семейный герб — хватило одного силуэта молнии, — и он понял, что дома. Родовой особняк семьи Громовых, и он, Андрей Громов, его полноправный хозяин.

Мужчина сглотнул и горло ответило саднящей сухостью. Но эта боль, помогла ему удержать разум от того, чтобы вновь не скатиться в беспамятство. Пошатываясь, он медленно поднялся и сел, преодолевая разлившуюся по телу слабость. Андрей попытался вспомнить что произошло: они праздновали. Сестра Марина бойко и живо рассказывала какую-то весёлую историю своим подругам: хохот стоял на все поместье. Потом явившаяся без приглашения княгиня Темникова протянула ему бокал, а затем… темнота.

— Марина… Марина, сестрёнка, ты здесь? — каждое слово отдавалось болью в саднящем горле, но она не могла сравниться с расцветающей в груди тревогой от давящей на него тишины.

Собравшись, Андрей щёлкнул пальцами высекая небольшой сине-фиолетовый огонёк, способный уместиться в ладони. Небесный огонь. Даже среди Громовых высекать его могли только самые талантливые. То была опасная магия, способная сжечь того колдуна, что не сумеет с ним совладать. Андрею же она давалось легко. Даже слишком легко.

Ведомый волей мага, огонёк поплыл по комнате, разгоняя прочь ночную черноту. Осветил стены, резные шкафы и комод, столик с большим зеркалом с которого кто-то жестокой рукой смёл украшения на пол, не заботясь об их стоимости. Сердце Андрея пропустило удар, когда синий свет огня высветил на полу тёмную лужу. Мысли исчезли. Растворились в такой же чернильной темноте, не оставляя места ни надежде, вере, ни самообману. Лишь знание, что судьба не будет к нему милосердна. Всё также меланхолично кружась по комнате, небесный огонь пролил свет на истину, которую Андрей не желал знать.

Первой он увидел Марину, но разум отказывался это принять. Безжизненный взгляд родных голубых глаз был направлен прямо на него, но в нем не было ни ужаса, ни осуждения — в нём не было ничего, кроме пустоты. Глубокая рана на груди, проходящая от ключиц до края рёбер, уродливой алой полосой пачкала нежно-голубое платье. Ее любимое. Неподалёку от Марины лежал её супруг с застывшей на лице гримасой боли и отчаяния. Мужчина был изрезан рубящими косыми ранами, часть его одежд была опалена, но ни огня, ни пепла Андрей не видел.

Он пожалел, что сохранил рассудок, когда увидел мёртвую нянечку, прикрывающую собой юного племянника. Последний акт любви и защиты, не способный остановить твердую руку убийцы.

Андрей потянулся к сабле на поясе, привычным жестом, как проделывал сотни тысяч раз за всю свою жизнь. Хотелось схватиться за оружие и бежать, выслеживать убийцу, а потом... потом тот позавидовал бы мёртвым, ведь участь этой мрази точно простой не будет. Андрей отомстит! Уничтожит! Каждого спалит дотла!...

...Его рука встретилась с пустотой: сабли не было. Андрей резко обернулся ища её взглядом. Клинок нашёлся быстро… Знакомая витиеватая рукоять картинно, словно напоказ, выглядывала из детской люльки.

В душе что-то надломилось. Но затем из надлома хлынула ярость, сметая всё на своём пути. Дребезжащий звон стёкол потонул в гулком хлопке и аккуратный дворик особняка усеяло мириадами крошечных крупиц, так сильно похожих на невыплаканные слёзы.

***

— Братик, вставай! Вставай, а то проспишь все, братик! — сквозь тёплую мягкую пелену сна Иван услышал звонкий голос младшей сестры, а затем и почувствовал, как его настойчиво толкают и тянут за рукав нательной рубахи.

По началу ему хотелось выдернуть руку, отвернуться к стене и накрыться одеялом с головой, чтобы досмотреть столь грубо прерванные сны. Он даже успел что-то сонно буркнуть, но трель детского голоска снова пропела, что его уже все ждут. Детское нетерпение растопило сердце, сметя прочь все недовольство от раннего пробуждения. Он открыл было рот, чтобы поздороваться, но не удержался и глубоко и с наслаждением зевнул. Сестра звонко и искренне рассмеялась не отрываясь от утренней экзекуции.

— Ты как Васька зеваешь! Хочешь, принесу?

— Чтобы мы вместе зевали? Только за хвост не таскай — поцарапает, — сонно ответил Иван, приоткрыв для начала один глаз, пока второй пытался доспать за двоих.

— Не буду, ему же больно! А если поцарапает, то я… я… я ему рыбку кину поиграть! Я её сама сшила, а он её боится. Прыгает почти до потолка, — маленькая Лиза, его младшая сестра, звонко засмеялась и сморщила крохотный, покрытый веснушками носик. Иван вздохнул и потрепал её по голове.

Их с сестрой разделяло более десятка лет, однако, в отличие от многих семей, отношения это не портило. Наоборот, в роду Ланских царило полное взаимопонимание и поддержка. Похожие друг на друга как солнечные зайчики, отбрасываемые тёплым витражным стеклом, Иван и его многочисленные сестрёнки души не чаяли друг в друге. С Лизой же у них было особенно много общего: оба рыжие и в веснушках, непоседливые и где-то даже шкодливые (хотя Иван стал с возрастом немного спокойнее), и оба совершенно не склонные к конфликтам. Мать утешала, что Ланские всегда были покровителями искусств, а не воинами, но Иван всякий раз улавливал в её голосе хорошо скрываемую печаль.

Глава 2. Раскаты грома

Домой Иван возвращался в прескверном настроении. Все занятия он ловил угрожающие взгляды от Демьяна и слушал перешёптывания за спиной, о том как в скором времени все станут свидетелями публичного унижения слабосильного Ланского. Иногда, для разнообразия программы, одногруппники переключались на восхваление старосты, от которого Ивану было не менее тошно. Конечно, ведь тот и без благословения раскидает кого угодно. Да что там, даже драки не нужно, он просто посмотрит так, что в глазах запляшут огоньки молний, рыкнет с раскатами грома в зычном голосе, и всё. А что может Ланский? Ослепить солнечным зайчиком?

От злости, обиды и отчаяния Иван пнул со всей силы мелкий придорожный камень, и тот, пролетев пару метров, покатился по мостовой с глухим стуком. К счастью, осень пока выдавалась приятная и сухая, настоящее бабье лето: никаких луж, никакой грязи, лишь прохладный воздух и обещание золотого багрянца в древесных кронах.

Сегодня Иван решился на обман кучера, ожидающего его у академии. Пусть род его был уже не столь велик как ранее, но они все ещё входили в Императорскую Длань. А таким господам не по статусу было добираться куда-либо в одиночку без экипажа. Юноша обратился к паре безобидных иллюзий, чтобы затеряться среди других учеников и вырвать себе возможность дороги наедине со своими мыслями. Дома такой роскоши ему бы никто не предоставил, мигом утянув в водоворот подготовительных хлопот.

Это был очередной, такой же как и многие предыдущие, отвратительный день. Но впереди его ждала волнительная ночь и... Дальше всё зависело от того, явит ли почтенный предок ему своё благословение или, завидев этот позор семьи, решит, что его дальний внук этого не достоин.

После сегодняшнего Иван думал, что все будет развиваться по второму сценарию. Ритуальный камень не тронет прикосновение давно почившей души, не прокатится волной по семейному залу чарующий возвышенный трепет. Иван будет молить и взывать снова и снова, в глубине души понимая как, почему и за что. Так пройдёт час, другой, наконец, мама скроет печаль за мягкой улыбкой, отец похлопает по плечу, не найдя слов ободрения, и его отправят спать. Возможно, день он проведёт дома, чтобы скрыть позор. Может, отец даже отменит празднество, хитро сославшись на то, что всё равно все будут праздновать у Громовых и с Громовыми. А может через пару дней все забудут о таинстве. Или и вовсе решат, что отсутствие видимых изменений вполне естественно для Ланских: вдруг он унаследовал от предка умение писать стихи, играть на клавесине или что-то такое же бесполезное. Может быть. Но сколько проживёт эта ложь?

Охваченный паническими мыслями разум подсказывал соблазнительное, но малодушное решение: сбежать. Если он не придёт на обряд, если пропустит свой день рождения, то и не прочувствует этот гнетущий позор, когда тебя клеймят неудачником собственные родные. Да, он лишает себя шанса обрести новую силу, но будет ли она столь велика? Нужно ли империи наследие Ланских, когда идут непрерывные конфликты то с турками, то со шведами, то за границами городов снова беснуется нечисть, а по улицам тут и там курсируют слухи о загадочных смертях?

Не велика потеря.

Да и нечего терять, если ты ничего не имеешь. Пусть Виктор обретает легендарное благословение, становится героем и продолжает быть всеобщим любимцем.

И всё же…

Он ускорил шаг, сворачивая с оживлённой «парадной» столичной улицы в узкий тёмный проем меж высокими домами. Следующая улица оказалась чуть менее богатой, но все ещё невероятно красивой. Центр столицы впечатлял то шпилями, взмывающими ввысь, то витражными окнами, призывающими остановиться на минуту-другую полюбоваться игрой бликов, то домами, столь украшенными резьбой и лепниной, что они казались кружевными, ажурными. Предки Ивана приложили свою руку к большей части из них: где-то спонсировали талантливых мастеров, а где-то проталкивали свои собственные смелые проекты.

За зданиями государственной важности стояли особняки значимых персон, а далее торговые ряды, ремесленнические кварталы, дома для именитых горожан и простого люда. Практически весь центр был каменным, за исключением некоторых старых шедевров — деревянных памятников архитектуры давно почивших зодчих. Чем дальше, к окраинам, тем сильнее облик улиц сменялся на деревянный, все становилось скромнее, сдержаннее, проще и беднее.

Помогая себе простым, но действенным трюком, Иван сливался с непривычным городским пейзажем. Нарядные и аккуратные домики сменялись мрачными покосившимися хибарами, место лепнины заняли чёрные пятна не то грязи, не то плесени, вместо аромата свежей выпечки по улице тянуло чем-то кислым и затхлым. Даже люди здесь, сгорбленные и уставшие, умудрялись одновременно уткнуться в дорогу и постреливать глазами по сторонам.

Но даже в таком мрачном месте нашлось место веселью: в ближайшей канаве какой-то пьянчуга громко декламировал небольшие скабрезные стишки. Он всё пытался встать, но земля, подобно капризной любовнице, каждый раз затягивала его обратно в нежные объятия, покрывая одежду и лицо своими пыльными поцелуями.

Иван отводил глаза прохожим от своей приметной рыжины и одежды, не подходящей простому работяге — опасно было молодому боярину являть себя в такой обстановке. Всё же он хотел скрыться на какое-то время, прогуляться, проветрить голову, а не плодить о семье ненужные слухи. Плана действий не было, лишь чистый порыв, чуть поутихший после пешей прогулки. Окружение вселяло тревогу, но отступать и возвращаться поджав хвост, Иван не желал. Поздно. Раз уж решился на дерзость — иди до конца.

Глава 3. Проблески во тьме

Первым, что почувствовал Андрей, после того, как его выдернули из небытия, был холод. Обжигающе ледяное касание смерти силилось дотянуться до него своей когтистой крючковатой лапой, сжать в кулаке и вернуть туда, где его проклятой душе было самое место. В противовес же холоду был манящий рассеянный свет, пробивающийся сквозь бесконечную черноту пустоты. Андрея тянуло к нему. И противиться этому зову не было ни малейшего желания. Мягкое свечение манило его, обещая разлиться животворящим теплом по всему его нутру, обласкать своим вниманием каждую клеточку и навсегда поселиться в его сердце.

Андрей не чувствовал ни рук, ни ног, ни своего дыхания, ни знакомого биения в груди. Он чувствовал себя пылинкой дрейфующей по течению, чем-то крошечным и незначительным представшим перед ликом чего-то настолько огромного, что разум не мог объять этот образ полностью. Эту пылинку притянула лунная вспышка, прорезавшая бескрайнюю тьму. Андрея окатило жаром. Он почувствовал себя чем-то большим, осязаемым. И открыл глаза.

Темноту ночи озаряли резкие вспышки молний, срывающиеся с его рук и яркими змеями пробегающие по телу. Разлившийся по телу жар перерос в лихорадку. В груди невыносимо жгло, сердце трепетало пойманной птицей, в висках стучал панический сковывающий страх. Осознание приходило медленно: Андрей помнил кто он есть, как его зовут, на что он способен. Но где он? Что с ним? Почему он... сражается? Сам он не был уверен в правильности своих ощущений, но все вокруг твердило ему о том, что он в опасности. Тело не подчинялось, выпуская разряд за разрядом, дугами расходящимися вокруг. Как бы он ни желал прекратить, молнии его не слушали, продолжая стрекотать по двору белёсыми вспышками. Звук, что был ему милее пения самых сладкоголосых птиц, искушал. Будь Андрей в более определённом положении, несомненно заслушался бы, но странные чувства и ощущения говорили: не время.

С огромным усилием он поднял голову. От Андрея осторожно и трусливо пятился назад незнакомый громила. Вспышки молний озаряли некрасивое мужицкое лицо с рублеными грубыми чертами и слепым глазом, широкую, тяжело вздымающуюся грудь и сжатые в кулаки руки. В голове одно за одним всплывали странные воспоминания: вот незнакомец хватает Андрея за грудки, вот швыряет, пинает, говорит что-то, но образы такие смазанные, что слов не разобрать. Кажется, что и бешено стучащее сердце разгоняет по телу не кровь — сжиженный страх.

Враг.

А с врагами разговор может быть только один.

Андрей зажмурился на мгновение, пустив все силы на то, чтобы шаг за шагом вернуть себе полный контроль над телом. Очередная попытка обратиться к родной магии и усмирить её оказалась успешной: пение молний перестало озарять присутствием тёмный двор. Приободрившийся здоровяк перестал пятиться назад и не только остановил своё отступление, но и сделал робкий шаг вперёд, словно дикий зверь, почувствовавший, что жертва дала слабину.

Андрей выставил руку перед собой. Тело все ещё сопротивлялось, заставляя его прилагать непомерно большие усилия даже для самых простых действий. Словно во сне, где каждая конечность то наливалась свинцом, то казалась набитой ватой. Рука, его рука, оказалась тонкой, почти детской, не приученной ни к сабле ни к тяжёлой работе — такой и клинок не удержишь, не говоря уже о том, чтобы им сечь и колоть. Кольцо с цветной стекляшкой и незнакомый рукав, расшитый витыми узорами, наводили на невесёлые мысли.

Будто сквозь толщу воды в ушах раздались обрывки чужих слов: «Казнь. Приговаривается к забвению». Андрей всё вспомнил.

Незнакомец, воспользовавшись заминкой, решил снова напасть. Но стоило ему лишь замахнуться похожим на кувалду кулаком, как Андрея захлестнула всепоглощающая ярость, смешивающаяся с горечью и сдавливающей душу тоской. Ему было все равно, что они не поделили с верзилой, отчего началась эта драка, кто прав, а кто виноват. Всё, о чём Андрей в тот момент думал — как бы ему выжечь эти чувства дотла и не оставить от них даже пепла.

От удара он увернулся в последнюю долю секунды: кулак противника пронёсся рядом со щекой и увяз в воздухе. Здоровяк пошатнулся, теряя равновесие наклонился вперёд, и Андрей что есть силы ударил его коленом в живот. То мгновенно отозвалось болью, но и для незнакомца столкновение не прошло бесследно: он отшатнулся, согнулся, рефлекторно схватился за больное место и зашипел, сквозь плотно сжатые зубы.

Где-то за спиной послышался шум: торопливый топот множества ног, сливающийся в глухой гул встревоженные голоса. Андрей слышал его краем уха, но сейчас ему было всё равно. Сейчас существовали только он, его боль и его жертва.

Сжечь дотла.

Он щёлкнул пальцами, высекая небесный огонь.

Пламя бодро вспыхнуло, но вместо того, чтобы кинуться на врага, огонь обжёг пальцы и пополз вверх по сюртуку Андрея и под ним, по коже, заставив того удивлённо вздохнуть. Звуки приближающихся людей становились все явственнее. Он импульсивно скинул горящую ткань, не разбирая, что та летит куда-то в сторону нападавшего. Громила слегка повернул голову на шум, прислушался и, недолго думая, подхватил сюртук и вскочил на козлы брички. В памяти Андрея промелькнуло, что исчезающую во тьме чёрную лошадь неуместно назвали Ромашкой.

Небесный огонь выжигал всю тревогу и тоску, оставляя лишь невыносимую боль, тут же заполнившую всё его сознание и сжимающую весь мир с его проблемами и переживаниями в крохотную точку. Он чувствовал как стремительно теряет контроль над телом, оставшихся сил хватило лишь на то, чтобы обернуться. За спиной, словно верный соратник прикрывающий тыл, стояло огромное поместье с гербом рода Громовых на фасаде — изогнутой молнии, на фоне тёмной башни. Молния не то делила её пополам, не то стояла на страже. Его герб. Дом его семьи. В душе разлилось тёплое чувство ностальгии. Может, если он вернётся домой, то всё будет как прежде? На пороге встретит задорный смех сестры, престарелый отец отчитает за сожжённое добро...

Глава 4. Химера

Уверенности в лице Надежды поубавилось. В тёмных глазах промелькнули сомнения и борьба: стоять на своём или изменить мнение? От взгляда Ивана не укрылось, как она с некой тревогой принялась теребить ткань края перчатки.

Парню не часто приходилось раньше участвовать в драках. Будучи Ланским, он не проявлял к воинскому искусству ни таланта, ни интереса. Дотошный преподаватель по фехтованию первое время не желал давать ему поблажек, делая скидку на совершенно миролюбивую семью. Видя, что в его сфере Иван совершенно бездарен, первые занятия он только и делал, что заставлял Ланского отрабатывать удары, а затем сходиться в тренировочных дуэлях, в которых его вера в Ивана раз за разом терпела разгромное поражение. Единственный результат этих тренировок — раскрасневшийся от ярости строгий Захар Петрович, на чьём налитом краской лице отразилось все богатство русского матерного вокабуляра. И пусть он не произнёс ни слова, но взгляд его был столь выразителен, что Иван не сомневался — приличными будут разве что предлоги. С тех пор его, как самого бесталанного, на таких занятиях почти не трогали, разве что для порядка, несколько раз за семестр. Убеждались, что все также плохо и оставляли плестись в конце табеля успеваемости.

Сейчас же все изменилось. Не теряя бдительности, Иван уверенно вышел вперёд, прикрывая Надежду Леоновну своей спиной. Оружия при себе у него не было, но масляная лампа высветила крепкую ветку, лежащую неподалёку. Ситуация будоражила, отводя боль на второй план. Может он сам с ней смирился и привык, может, то она стала отступать, тихо пульсируя на задворках сознания, а может нашлась проблема поважнее. Ивану казалось, что он ощущает, как по его телу разгоняется горячая кровь, а с ней и предвкушение. Когда он взял в руки палку, то даже не заметил, как довольная кривая ухмылка исказила его лицо. Он не просто был готов к битве, он её жаждал.

Опасность не заставила себя ждать. Из тумана, сливаясь с белёсым пологом, выползло существо. Уродливая химера, более всего напоминающая хворого волка, щерилась, демонстрируя неровные ряды клыков и рваные чёрные губы украшенные поблескивающими в зелёном свете ниточками слюны. Клочковатая серая шерсть обнажала болезненную плоть цвета протухшего мяса. Из маленьких, словно проеденных червями, отверстий, то и дело вырывались струйки дыма, сгущая опустившийся на землю туман. Злую скалящуюся морду усеивал мириад маленьких глазок, почему-то напоминая Ивану просыпанный горох. Мерзость медленно подступала вперёд, вытаскивая тело из молочной дымки. Припадая к земле она, казалось, в любой миг готова броситься на жертву и сжать челюсти вокруг тонкой шеи. Тварь клацнула зубами, в глазах отразилось предвкушение кровопролития. Она взяла чуть в сторону, стремясь зайти сбоку, приоткрывая вид на чешуйчатое брюхо и такие же чешуйчатые задние лапы с хвостом. Тварь утробно рыкнула и прыгнула вперёд.

Надежда не сдержала испуганного крика, но Иван не боялся. Даже за неё. Какая-то неумолимая уверенность не позволяла.

— Назад! — твёрдым голосом скомандовал он Надежде, не оборачиваясь. Тут же зашуршали ткани.

Иван ринулся навстречу чудищу, чуть отклоняясь вбок, чтобы не попасть под его лапы, и одновременно замахиваясь палкой для удара по глазастой морде. Тварь, не успев осознать человеческий манёвр, приземлилась наземь и чуть пропахала её по инерции. Удар с влажным чавканьем пришёлся точно по лбу, разбрызгивая грязно-жёлтую, похожую на гной, жижу. Теперь Иван сравнил бы это с икринками. Чудище осоловело замотало головой, заляпывая траву слюной и кровью, смешивающуюся с гноем. Его надо было отвлечь, чтобы зверь не бросился на Надежду.

— Сюда, псина! — рыкнул Иван или уже Андрей, в этом волнении всё так смешалось, что парень сам бы не ответил на вопрос, кто именно это был.

Обделённое интеллектом существо купилось на манёвр и все внимание безраздельно уделило нахальной жертве, явно намереваясь отомстить. Иван отпрыгнул назад, уводя внимание чудища в сторону, а затем — Ланский он или кто? — оглянулся на Надежду, шепча заклинание отвода глаз. Так будет спокойнее. Тварь воспользовалась этой заминкой. На ноге юноши захлопнулась пасть, прокусывая ткань брюк и впиваясь острыми клыками в ничем не защищённую плоть. Разум понимал, что это должно быть чудовищно больно, но сейчас Ланский даже не почувствовал укуса. Стараясь держать равновесие, он что есть сил ударил волка по носу. Тварь захрипела, из её ноздрей потекло что-то тёмное и вязкое, но хватка не ослабла. Иван ударил её во второй раз, метя веткой в россыпь оставшихся блестящих жёлтых глаз. Темноту ночи наполнил едкий гнилостный запах и протяжный, полный боли вой ослеплённого чудища. Оно попятилось назад, растворяясь в сопровождающей его белой мгле, оставляя своей жертве гадать в какой из неверных теней скрывается его погибель. На лице Ивана мелькнула улыбка — в играх света и тени Ланским не было равных. Кто знает как обмануть чужой глаз точно знает когда обманывают его. Без капли страха он ступил в туман.

Тени разделились, окружая Ивана со всех сторон и стремясь сбить его с толку. Но он знал где прячется нужная. Детали выдавали зверя с головой: та, что спереди двигалась неестественно, справа — не угадала размером, сзади — не удерживала единую форму, расплываясь нелепым пятном. Значит, слева, с безоружной стороны. Он сжал палку обеими руками и отвёл её в замахе. Каждая мышца была напряжена, а чувства так обострились, что Ивану казалось: он слышит как волк царапает землю и волочит свой хвост. Шорох травы, затем тишина. «Сейчас!» — промелькнувшая мысль, словно спусковой крючок, заставила его чуть пригнуться и с размаху ударить по летящей к нему тени. Глухой удар, сухой треск. Тень вылетела за пределы тумана с жалобным писком и грузно ухнула в тёмную траву. Ещё не мертва, но очень скоро будет. Когда Иван вынырнул из тумана, тварь уже стояла на лапах, хоть и не так уверенно как прежде, и тяжело дышала. Не двигалась, позволяя человеку подойти поближе, туда, где она уже сможет его достать. А затем и сама сделала нетерпеливые пару шагов к нему навстречу. Краем глаза Иван отметил, как шевельнулся хвост: с несвойственной на первый взгляд сноровкой. Тварь явно намеревалась ударить по ногам и повалить юношу на землю, где его будет так легко достать. Осознание едва не опоздало. Ланский отскочил в последний момент и хвост сиротливо чиркнул по траве, ломая сухие стебли до колючих пеньков.