Иная. Северный ветер для южных песков.

Аннотация

Она была рекламщицей из Краснодара. Он — наследник древнего рода на краю мира. Их разделяли не только расстояния, но и реальности. Но портал не спрашивает разрешения.

Дарья падает в снега чужого мира, где магия — закон, а войны между расами длятся веками. Её спасает семья северного герцога, и она становится Дарией Хельгруд — приёмной дочерью, воительницей, той, кто видит то, чего не видят другие. Она раскрывает заговор, спасает от яда мальчика с печальными глазами, учится держать меч и верить в себя. Она находит дом там, где не ждала найти ничего.

Но мир Фарсии стоит на пороге войны. Южная империя Раната, где правят атиллы с золотой кровью, требует мирного договора. Цена — политический брак. И цена эта — сама Дария.

Она становится невестой наследного принца Шукрата — мальчика с золотой косой и оком богини на лбу. Три года она защищает его от ядов и кинжалов, три года поёт ему по вечерам, три года становится его тенью. А когда вспыхивает переворот, он отправляет её на Север — под ложным предлогом, чтобы спасти.

Семь лет она ждёт. Он становится падишахом. А однажды на горизонте появляется процессия из Ранаты — белые кареты, золотые знамёна, цветы, которые падают на дорогу, как снег. Он приехал за ней. Он всегда ждал.

Две книги — история о том, как теряют и обретают. О том, как любовь не выбирает, а ждёт годами. О том, что дом — это не место, а люди, которые принимают тебя таким, какой ты есть. И о том, что иногда самые сильные воины — это те, кто умеет ждать.

ПРОЛОГ

_______________________________________________________________________________________

Она упала в снег с неба, которого не знала....

Снег был чужим. Он падал не так, как в её мире, — медленнее, тяжелее, будто каждый снежинок весил больше, чем положено. Или это ей казалось, потому что она сама стала легче. Или тяжелее. Она не знала. Она ничего не знала в этом мире.

Последнее, что она помнила, — свет. Белый, плотный, как расплавленное стекло. Он вырвался из трещины в древнем камне, накрыл её, поднял, разорвал на миллион кусочков. А потом были только холод и тишина.

Она не знала, что её падение видели. Не знала, что в тот же миг, когда свет поглотил её, на другом конце мира мальчик с печальными глазами открыл свои и прошептал: «Она пришла». Не знала, что её рыжий кот, который спал у неё на коленях, исчез вместе с ней и будет искать её через снега и леса, через горы и пустыни, пока не найдёт. Не знала, что её кровь — та самая, простая, человеческая — в этом мире была редкостью, которой охотились, которую ценили, которую боялись.

Она ничего не знала.

Она лежала в снегу, и ветер сдувал с её лица розовые пряди, и где-то далеко, за горами, за пустынями, за морями, которые ей только предстояло пересечь, её ждали. Ждали те, кто станет её семьёй. Ждали те, кто станет её любовью. Ждали те, кто научит её быть сильной. И те, кто научит её ждать.

Мир Фарсии стоял на пороге войны. Четыре великие страны — Север, Юг, Запад, Восток — жили в шатком мире, который мог рухнуть от одного неверного шага. Расы — люди, оборотни, атиллы, эльфы, дроу, вампиры, наги, драконы — делили земли, ресурсы, власть. И в этот мир, в самый его центр, упала она.

Она не знала, что её появление было предсказано тысячу лет назад. Не знала, что древние свитки хранят пророчество о мирцелле — той, чья кровь соединит расы, чья любовь остановит войны, чьи дети станут мостом между народами. Не знала, что её ждут не только враги и союзники, но и те, кто полюбит её на всю жизнь — а в этом мире жизнь длится сотни лет.

Она лежала в снегу, и мир замер в ожидании.

Потому что иногда, чтобы изменить всё, достаточно того, чтобы одна девушка с розовыми волосами и рыжим котом упала в чужой снег.

Из древнего свитка, хранящегося в библиотеке Ранаты:

«И придёт она из-за грани миров. Её кровь будет белой, как лунный свет, ибо она — мирцелл. Её сердце будет вмещать любовь многих, ибо она — мирцелл. Её дети будут сильны, как драконы, мудры, как эльфы, верны, как оборотни, и долгоживущи, как атиллы. Она соединит то, что было разъединено. Она принесёт мир туда, где была война. И имя её будет начертано в свитках на все времена».

Так начинается история Дарии Хельгруд, мирцелла, дочери Севера, жены падишаха Ранаты, той, кто пришла из другого мира и нашла свой дом.

Глава 1. Краснодарское утро

Окна квартиры на шестом этаже хрущёвки на Северной улице запотели изнутри — верный признак того, что за окном минус пять, а батареи, как всегда, работают на треть мощности. Дарья стояла босиком на тёплом коврике перед зеркалом в прихожей, перекидывая через плечо влажные после душа волосы. Нежно-розовый цвет, который она обновляла раз в три недели у любимого мастера Леночки, сегодня казался особенно ярким: утренний свет из кухни падал на пряди, и они светились, словно сахарная вата на ярмарке.

Она повернулась к зеркалу боком, критически оглядывая себя. Рост сто шестьдесят — в её мире это означало вечную проблему с джинсами, которые приходилось укорачивать, и стойку «малышка» в аптеке, куда она ходила с таким видом, будто ей всё ещё шестнадцать. Маленькие ступни, тридцать пятого размера, — проклятие любой обувной примерки. В детстве мама водила её по всем магазинам города в поисках туфель на выпускной, и каждый раз Дарья выходила из примерочной с красными глазами. «Ничего, — утешала мама. — У Золушки тоже была маленькая ножка. И ничего, принц нашёл». Дарья тогда закатывала глаза, но сейчас, спустя годы, думала об этом с тёплой усмешкой.

Маленькие ладони — в школе мальчишки дразнили «ручки-загребучки», пока она не показала им пару приёмов из цирковой студии, после чего дразнить перестали. Она вообще в детстве была разносторонним ребёнком: цирковая студия на Ставропольской, драмкружок во Дворце культуры, вокал в музыкальной школе. Мама говорила, что у неё «золотые руки и серебряный голос», а папа просто улыбался и носил её на плечах после каждого выступления.

Она была девушкой в теле, но не толстой. В её фигуре были приятные округлости — мягкие бёдра, полная грудь, талия, которую можно было обхватить ладонями, если постараться. В эпоху "инстаграмных-фитоняшек" её параметры считались чем-то средним между «аппетитно» и «надо бы похудеть к лету», но Дарью это никогда особенно не волновало. Она нравилась себе. Нравились её выразительные черты лица — высокие скулы, пухлые губы, курносый нос, который достался ей от отца. Нравились зелёные глаза с пушистыми ресницами — мамина порода, «сибирские кошки», как шутил отец. Нравился прокол в левой ноздре — маленькая серебряная точка, которую она сделала в двадцать три, решив, что возраст «такого не прощает» — это миф. И нравились уши: шесть проколов на каждом, с тонкими серебряными колечками и крошечными голубыми фианитами, которые она меняла в зависимости от настроения.

— Буся! — позвала она, не оборачиваясь. — Бусильдорф, я сказала «нельзя на подоконник»!

С подоконника в спальне донеслось утробное «мррр», полное такого глубокого презрения к человеческим запретам, что Дарья невольно улыбнулась. Персидский кот, рыжий, пушистый и наглый, как мелкий чиновник царских времён, сидел на самом солнцепёке и смотрел на неё своими янтарными глазами с выражением «ты мне не указ». Пять лет назад она выбрала его из помёта, потому что он первым полез к ней, царапая маленькой лапой стекло террариума. С тех пор Бусильдорф был её тенью, её нервным окончанием, её единственным постоянным мужчиной в доме. Он спал у неё на подушке, требовал еду в шесть утра независимо от выходных, встречал её у двери с таким видом, будто она отсутствовала не восемь часов, а восемь лет, и категорически отказывался признавать, что он — просто кот.

— Я уезжаю на две недели, — напомнила она коту, хотя прекрасно знала, что он всё понимает. Буся в ответ демонстративно отвернулся и начал вылизывать лапу. — Я серьёзно. Две недели. Ты поедешь со мной, не ной.

Она не любила оставлять его одного. Даже на день. Даже на несколько часов. Когда она работала из дома, Буся сидел на её столе, положив голову на клавиатуру, и смотрел на неё с таким видом, будто говорил: «Ты можешь писать что угодно, но я главный здесь». Когда она уходила в офис, он провожал её до двери, садился на коврик и смотрел на закрытую дверь с выражением, которое Дарья называла «кошачья депрессия».

Две недели. Самая длительная командировка за всё время работы в «ХотсВижн». И, пожалуй, самая странная.

«ХотсВижн» была рекламной компанией средней руки — не гигант вроде BBDO, но и не «шарашкина контора», как выражался отец. Они специализировались на туристическом маркетинге: красивые видео, продуманные легенды, упаковка впечатлений в товар. Дарья попала сюда после университета — рекламный факультет КубГУ, красный диплом, стажировка в местном агентстве, а потом этот звонок от Аркадия Семёновича, который искал «человека с горящими глазами и холодной головой». Она подходила идеально.

— У тебя есть то, чему не учат в вузах, — сказал он ей на собеседовании. — Ты умеешь рассказывать истории. А хорошая реклама — это всегда история.

За пять лет она сделала десяток успешных кампаний: глэмпинги в горах Сочи, винные туры по Кубани, гастрономические выходные в Абхазии, эко-тропы в Кавказском заповеднике. Каждый раз она ездила на объект лично, потому что верила: нельзя продать то, чего ты не видел, не трогал, не вдыхал. Она лазила по скалам, спала в палатках, торговалась с местными фермерами, училась готовить адыгейский сыр и различать сорта чая по запаху. Её командировочные всегда были самыми дорогими в отделе, но и результаты — самыми высокими. Аркадий Семёнович закрывал глаза на перерасход, потому что знал: если Дарья берётся за проект, он будет сделан не просто хорошо — он будет сделан с душой.

И вот теперь — Новая Зеландия. Заказ от эксцентричного отельера, который выкупил участок земли возле старых руин в глубине Северного острова и построил там эко-гостиницу. «Экзотика, мистика, полное погружение в природу», — так сформулировал задачу Аркадий Семёнович, протягивая ей билеты.

— А что за руины? — спросила Дарья, листая скупое техзадание.

— Какое-то древнее городище. Местные маори считают его табу, но наш клиент — человек практичный. Говорит, туристам нужны красивые легенды. Твоя задача — сделать так, чтобы эти легенды продавали.

— А если там действительно что-то есть? — усмехнулась она.